Поддельный шотландец. Дилогия (СИ)

   -- О господи!  -- воскликнул Эбэнезер.  -- Верно, он и о Шосе не слишком много говорил?

   -- А тут есть о чём много говорить?  -- спросил я.

   -- Подумать только!  -- ответил он.  -- Странный человек был!

   Несмотря на это, он казался чрезвычайно довольным: самим ли собою, или мной, или поведением моего отца -- этого я не мог угадать. Во всяком случае, у него, должно быть, прошло то чувство отвращения или недоброжелательства, которое он сначала испытывал ко мне, потому что он вдруг вскочил, прошелся по комнате за моей спиной и хлопнул меня по плечу.

   -- Мы ещё отлично поладим!  -- воскликнул он.  -- Я положительно рад, что впустил тебя. А теперь пойдем спать.

   К моему удивлению, он не зажег ни лампы, ни свечи, а ощупью вошел в темный проход; ощупью, тяжело дыша, поднялся на несколько ступенек, остановился перед какой-то дверью и отомкнул её. Уж не вампир ли он, чтобы ориентироваться в полной темноте? Я спотыкался, стараясь следовать за ним по пятам, и теперь стоял рядом. Он предложил мне войти, так как это и была моя комната.

   -- А чего это мы обходимся без освещения? -- спросил я.

   -- Ну, ну,  -- проговорил дядя Эбэнезер,  -- сегодня чудная лунная ночь.

   -- Сегодня нет ни луны, ни звезд, небо в облаках, а здесь вообще тьма кромешная,  -- сказал я.  -- И каким образом я смогу найти постель?

   -- Ну, ну,  -- ответил он,  -- я не люблю, чтобы в доме был свет. Я страшно боюсь пожара. Спокойной ночи, Дэви, мой милый.

   Заскрежетал ключ в замке. Отлично, меня заперли. Одно радует -- никто не зайдёт незамеченным. Такой громкий скрежет даже мёртвого поднимет. Ага, особенно одного мёртвого, совсем недавно по моему личному отсчёту времени пораскинувшего мозгами через дыру в башке. Коротко хохотнув, я на ощупь обследовал небольшую комнату. Кровать нашлась, но тюфяк на ней был влажный как торфяное болото. Перевернув его, я бросил поверх плед и, как был в одежде, упал сверху, заснув ещё в полёте.

   С первым проблеском дня я открыл глаза и увидел, что нахожусь в большой комнате, обитой тисненой кожей, обставленной дорогой вышитой мебелью и освещаемой тремя прекрасными окнами. Лет десять, а может быть, и двадцать назад нельзя было бы желать более приятной комнаты для сна или пробуждения, но с тех пор сырость, грязь, заброшенность, мыши и пауки сделали своё дело. Кроме того, некоторые оконные рамы были сломаны, но в Шос-гаузе это было вполне обычным явлением. Типа как моему дяде приходилось когда-нибудь выдерживать осаду своих возмущенных соседей, может быть даже с Дженет Клоустон во главе.

   Между тем на дворе светило солнце, а я замерз в этой печальной комнате. Пришлось выпрыгнуть из окна, до полусмерти напугав сидящего на крыльце дядю. И чего так пугаться? Тут до второго этажа всего то метра четыре.

   Дядя повел меня за дом, где был колодец с бадьей, и сказал, что, "если мне нужно, тут можно умыть лицо". Я вымылся и добрался как мог до кухни, где он развел огонь и стряпал овсяную кашу. На столе стояли две чашки с двумя роговыми ложками, но все тот же единственный стакан легкого пива. Вероятно, я посмотрел на него с некоторым удивлением, и мой дядя заметил это, потому что, как бы в ответ на мою мысль, он спросил, не хочу ли я выпить эля -- так он называл своё пиво.

   Я сказал ему, что, хотя у меня есть такая привычка, я не желаю его беспокоить. Мне и воды достаточно.

   -- Ну, ну,  -- сказал он,  -- я не отказываю тебе в том, что благоразумно.

   Он снял с полки другой стакан, но, к моему великому изумлению, вместо того чтобы нацедить ещё пива, перелил ровно половину из первого стакана во второй. В этом было какое-то сквалыжное благородство, от которого у меня почти захватило дух. Хотя мой дядя бесспорно был скрягой, но принадлежал к той высшей породе скупцов, которые могут заставить уважать свой порок, придав ему благородный оттенок.

   Когда мы кончили завтрак, дядя открыл запертый сундук и вынул из него глиняную трубку с пачкой табаку, от которой отрезал ровно столько, чтобы набить себе трубку, а остальное запер снова. Затем он уселся на солнце у одного из окон и стал молча курить. Время от времени глаза его останавливались на мне, и он выпаливал какой-нибудь вопрос. Раз он спросил:

   -- А твоя мать?

   И когда я сказал, что и она также умерла, он прибавил:

   -- Красивая была девушка!

   Потом опять после длинной паузы:

   -- А у тебя есть друзья?

   Я сказал ему, что среди них есть различные джентльмены, носящие фамилию Кемпбелл. Хотя на самом деле только один из них, а именно священник, когда-либо обращал хоть какое-то внимание на Дэвида. Но всё ведь должно идти по канону, не так ли?

   Он, казалось, раздумывал о моих словах.

   -- Дэви,  -- сказал он потом,  -- ты хорошо сделал, что пришел к своему дяде Эбэнезеру. Я высоко ставлю нашу фамильную честь и исполню свой долг относительно тебя, но пока я обдумываю, куда бы лучше тебя пристроить: сделать ли тебя дипломатом, или юристом, или, может быть, военным, что молодежь любит более всего. Я не хотел бы, чтобы Бэлфур унижался перед северными Кемпбеллами, и потому прошу тебя держать язык за зубами. Чтобы не было никаких писем, никаких посланий, ни слова никому, иначе -- вот дверь.

   -- Дядя Эбэнезер,  -- отвечал я,  -- у меня нет основания предполагать, что вы желаете мне дурное. Но, несмотря на то, я желал бы убедить вас, что и у меня есть самолюбие. Я отыскал вас не по своей воле. И если вы ещё раз укажете мне на дверь, я поймаю вас на слове.

   Он казался сильно смущенным.

   -- Ну, ну,  -- сказал он,  -- нельзя же так, мой милый, нельзя. Потерпи день или два. Я ведь не колдун, чтобы найти тебе карьеру на дне суповой миски. Но дай мне день или два и не говори никому ни слова, и, честное слово, я исполню свой родственный долг относительно тебя.

   Да-да, звучит правдоподобно, но -- "не верю". Хреновый актёр из тебя, дядя Эб. Хотя для этого времени и сельской местности может и сошёл бы.

   -- Хорошо,  -- сказал я вслух,  -- этого более чем достаточно. Если вы хотите помочь мне, то я, без сомнения, буду очень рад и очень вам благодарен.

   Затем я заявил, что надо проветрить кровать и постельное белье и просушить их на солнце.

   -- Кто здесь хозяин, ты или я?  -- закричал было Эбэнезер своим пронзительным голосом, но тут же резко осекся.  -- Ну, ну,  -- примирительно пробормотал он,  глядя при этом в пол -- я совсем не то хотел сказать. Что мое, то и твое, Дэви, а что твое, то и мое. Ведь кровь не вода, и на всём белом свете сейчас только мы двое носим фамилию Бэлфуров.

   И он начал бессвязно рассказывать о нашей семье и её былом величии, о своём отце, начавшем перестраивать дом, о себе, о том, как он остановил перестройку, считая её преступной растратой денег. Это навело меня на мысль передать ему проклятия Дженет Клоустон.

   -- Ах негодяйка!  -- заворчал он.  -- Тысячу двести девятнадцать -- это значит каждый день с тех пор, как я продал её имущество. Я бы хотел видеть её поджаренной на горячих угольях, прежде чем это случится! Ведьма, настоящая ведьма! Я пойду в город, надо переговорить с секретарем суда.

   С этими словами он открыл сундук и вынул из него очень старый, но хорошо сохранившийся синий кафтан, жилет и довольно хорошую касторовую шляпу -- все это без галунов. Он кое-как напялил это на себя и, взяв из шкафа палку, опять запер все на ключ и собрался уже уходить, как вдруг новая мысль остановила его.

   -- Я не могу оставить тебя одного в доме,  -- сказал он.  -- Мне придется запереть дверь, а тебе побыть снаружи.

   В ответ я лишь усмехнулся. Прекрасная погода, прекрасная возможность пошарить в доме в отсутствие его хозяина. Ведь войти можно не только через дверь.

   -- Никаких проблем, встретимся вечером -- сказал я.

IV.

   День, начавшийся так хорошо, прошел, сверх ожидания, ещё лучше. Обшарив дом с подвала до чердака (где он был достроен), я нашёл несколько ухоронок с деньгами на общую сумму почти в шестьдесят фунтов стерлингов, небольшой ржавый кинжал и старую, но вполне себе рабочую, пращу. В многочисленные запертые сундуки лезть не стал, всему своё время. Сходив к недалёкой мелкой речке, набрал на галечнике подходящих камней и слегка попрактиковался в подзабытых навыках их метания при помощи верёвки с петлёй. Затем была растянувшаяся почти на пол дня охота на местных пернатых. Моими жертвами стал пяток молодых лесных голубей и парочка местных красных куропаток, здесь их называют "граусами". Из двух голубей я сварил шурпу в найденном в доме двухлитровом медном котелке, а куропаток запёк в глине. Вот где пригодилась старая охотничья практика и юношеское увлечение походами на выживание, кто бы мог подумать. Наелся так, что чуть не лопнул, и осталось ещё много мяса. Соорудив из камней импровизированную коптильню, я оставил эти остатки доходить в ольховом дыму, а сам, раздевшись до панталон, загорал на нежарком шотландском солнышке. Ну что сказать, реципиент мне достался тот ещё. Физическое развития для сельского жителя даже моего времени гораздо ниже среднего. Руки -- палочки, ноги -- спички, хотя рост для этого времени высокий и упитанность несколько выше нормы. За весь путь от Иссендина к владениям Бэлфуров я не встретил никого выше себя по росту. Интересно, сколько лет на самом деле Дэвиду? Нет, из его памяти я знаю, что вроде бы семнадцать, но по умственному развитию я ему и четырнадцати бы не дал. Дитё-дитём. По крайней мере был таким, до моего появления.

   Немного поотжимавшись и поприседав, я лёг на спину и долго смотрел на плывущие по небу курчавые облачка. Где-то там, в далёкой выси, неспешно плавала чёрная точка беркута. Глядя на нее, я вдруг осознал, что впервые за долгие годы не ощущаю того стылого безразличия ко всему на свете, отравлявшего в конце мою прошлую жизнь. Жить стало интересно. Если это наследие Дэвида Бэлфура -- то большое спасибо тебе, Дэви.

   Дядя отсутствовал весь день и появился ближе к сумеркам. Я увидел его тощую фигуру спускающуюся с горы загодя. Сидя на крыльце, я правил кинжал о найденный у реки кусок жернова, и с усмешкой наблюдал за его нервной подпрыгивающей походкой. Подойдя поближе, старина Бэр замедлил шаг, глядя на моё занятие с заметным страхом.

   -- Дэвид, мальчик мой, что ты делаешь? -- обратился он ко мне метров с пяти.

   -- А разве не видно, дядя? -- ответил я с сарказмом, -- привожу оружие в порядок.

   -- Осторожно, ещё порежешься, -- заметил Эбэнезер с опаской. -- С кинжалом надо уметь обращаться.

   Я молча продемонстрировал несколько перехватов и переброс из руки в руку. От этой маленькой демонстрации возможностей на лице у "родственничка" надолго поселилось выражение неприятного изумления.

   Войдя в дом мы сразу же занялись приготовлением ужина. Эбэнезер принес с собой кувшин настоящего тёмного пива и, с необычной для себя щедростью, сразу же выставил его на стол. Достал из шкафчика овсянку. Не желая опять жевать сухую кашу, я предложил сдобрить её вяленым мясом. Само-собой дядя не отказался. Мы сытно поужинали в тишине, запивая еду пивом из высоких стаканов. Мой сотрапезник явно пребывал в сомнениях и глубокой задумчивости. Я внутренне усмехался, наблюдая, с какими гримасами дядя провожает каждый глоток пива, который я делал. Причём, не поднимая взгляда выше моего рта -- глядеть мне в глаза Эбэнезер категорически опасался. Ну же, старый пройдоха, давай, не разочаровывай меня!

   Убрав посуду, он достал табаку на одну трубку; так же как и утром, повернул стул к очагу и курил некоторое время, сидя спиной ко мне.

   -- Дэви,  -- сказал он наконец,  -- я вот о чем думаю...  -- Он остановился и ещё раз повторил свои слова.  -- У меня есть немного денег, почти обещанных тебе ещё до твоего рождения,  -- продолжал он,  -- я обещал их твоему отцу. О, без всяких формальностей, понимаешь, просто в разговоре за стаканом вина. Ну вот, я эти деньги держал отдельно -- это было очень невыгодно, но что делать: обещал так обещал, и теперь эта сумма возросла ровно до...  -- тут он запнулся,  -- ровно до сорока фунтов!  -- Он произнес эти слова, взглядывая на меня через плечо, и потом почти с воплем прибавил: -- Шотландскими деньгами!

   Так как шотландский фунт равняется английскому шиллингу, то разница от этой оговорки получилась довольно значительная. Кроме того, я знал, что вся эта история была очевидной ложью, выдуманною с известной целью. Поэтому я нисколько не пытался скрыть усмешку в голосе, ответив ему:

   -- О, напрягите память хорошенько, сэр! Вероятно, вы хотели сказать сорока фунтов стерлингов!*