Поддельный шотландец. Дилогия (СИ)

   Немного дальше мне объяснили, что я уже в Крэмондском приходе. Тогда я стал осведомляться о замке Шос. Казалось, что мой вопрос всех удивляет. Народ смотрел на меня странно и всячески избегал ответов. Ну да, придурок, живущий там, не пользуется у местных жителей популярностью. Но дорогу-то мне всё равно узнать надо.

   Пропустив какого-то идиота, который ехал по проселочной дороге, стоя на телеге в полный рост, я встретил юркого человечка в смешном белом парике и догадался, что это цирюльник, который совершает свой обход. Он-то и подсказал мне нужное направление.

   День уже близился к закату, когда я встретил полную темноволосую женщину с угрюмым лицом, устало спускавшуюся с холма. Когда я обратился к ней с моим обычным вопросом, она круто повернула назад, проводила меня до вершины, с которой только что спустилась, и показала мне на громадное строение, одиноко стоявшее на лужайке в глубине ближайшей долины. Местность вокруг была очень красива. Невысокие холмы были покрыты лесом и богато орошены, а поля, на мой взгляд, обещали необыкновенный урожай. Но самый дом мне показался какой-то развалиной. К нему не вело дороги; ни из одной трубы не шел дым, а вокруг него не было ничего похожего на сад.

   -- Наконец-то!  -- воскликнул я, радуясь окончанию долгого пути. Глаза женщины враждебно сверкнули.

   -- Это и есть замок Шос!  -- закричала она. -- Кровь строила его, кровь остановила постройку, кровь разрушит его. Смотри,  -- воскликнула она, -- я плюю на землю и призываю на него проклятие! Пусть все там погибнут! Если ты увидишь здешнего лэрда, передай ему мои слова, скажи ему, что Дженет Клоустон в тысячу двести девятнадцатый раз призывает проклятие на него и на его дом, на его хлев и конюшню, на его слугу, гостя, хозяина, жену, дочь, ребенка -- да будет ужасна их гибель!

   -- Да-да, я обязательно передам эти слова старине Эбу. -- весело ответил я. -- Только боюсь с женой и ребёнком, даже со слугой, у него имеются определённые проблемы.

   Глянув на меня как на сумасшедшего, женщина внезапно подпрыгнула, повернулась и исчезла, резво сбежав с холма вниз. Шустрая дамочка.

   Я присел и стал смотреть на Шос-гауз. Чем больше я смотрел, тем местность мне казалась красивее. Все кругом было покрыто цветущим боярышником. На окрестных лугах тут и там паслись овцы. В небе большими стаями пролетали грачи. Во всем сказывалось богатство почвы и благотворность климата, и только дом совсем не нравился мне. Не знаю, с какого его называют замком -- как крепость он не годится даже в подмётки обычному деревенскому трактиру. Унылый, потрёпанный временем и непогодой. Нет, такого наследства мне и даром не надо.

   И я пошел вперед по терявшейся в траве тропинке, которая вела к поместью. Она казалась слишком неприметной, чтобы вести к обитаемому месту, но другой здесь не было. Тропинка привела меня к каменной арке; рядом с ней стоял домик без крыши, а наверху арки виднелись следы герба. Очевидно тут предполагался главный вход, который не был достроен. Вместо ворот из кованого чугуна высились две деревянные решетчатые дверцы, связанные соломенным жгутом; не было ни садовой ограды, ни малейшего признака подъездной дороги. В общем -- ворота есть, забора нет. Тропинка, по которой я шел, обогнула арку с правой стороны и, извиваясь, направилась к дому.

   Чем ближе я подходил к нему, тем угрюмее он казался. Это был, должно быть, только один из флигелей недостроенного дома. Во внутренней части его верхний этаж не был подведен под крышу, и в небе вырисовывались нескончаемые уступы и лестницы. Во многих окнах не хватало стекол, и летучие мыши влетали и вылетали туда и обратно, как голуби на голубятне.

   Когда я подошел совсем близко, уже начинало темнеть, и в трех обращённых ко мне нижних окнах, расположенных высоко над землей, очень узких и запертых на засов, замерцал дрожащий отблеск маленького огонька.

   Я осторожно шел вперед, навострив уши, и до меня донеслись звуки передвигаемой посуды и чьего-то сухого сильного кашля. Дядя явно был дома.

   Большая дверь, насколько я мог различить при тусклом вечернем свете, была деревянная, вся утыканная гвоздями, и я поднял руку и громко постучал. Потом стал ждать. В доме воцарилась мертвая тишина. Прошла минута, и ничто не двигалось, кроме летучих мышей, шнырявших над моей головой. Я снова постучал, снова стал слушать... Теперь мои уши так привыкли к тишине, что я слышал, как часы внутри дома отсчитывали секунды, но тот, кто был в доме, хранил мертвое молчание и, должно быть, затаил дыхание. Тогда я постучал ногами. И ещё раз. Едва я вошел в азарт, а двери начали приятно потрескивать, как сверху раздался хриплый кашель. Отскочив от двери и взглянув наверх, я в одном из окон второго этажа увидел человека в высоком ночном колпаке и расширенное к концу дуло мушкетона.

   -- Он заряжен,  -- произнес сиплый голос.

   -- Я принес письмо мистеру Эбэнезеру Бэлфуру из замка Шос,  -- сказал я.  -- Здесь есть такой?

   -- От кого письмо?  -- спросил человек с мушкетоном.

   -- От его близкого родственника,  -- ответил я, начиная слегка раздражаться.

   -- Хорошо,  -- ответил он,  -- можешь положить его на порог и убираться.

   -- Нет, так не получится. -- сказал я. -- Отдам только лично в руки адресату.

   -- Что ты сказал?  -- резко переспросил голос. Я повторил свои последние слова ещё раз.

   -- Кто же ты сам?  -- был следующий вопрос после значительной паузы.

   -- Я не стыжусь своего имени,  -- сказал я.  -- Меня зовут Дэвид Бэлфур.

   Я убежден, что при этих словах человек вздрогнул, потому что услышал, как мушкетон брякнул о подоконник. Следующий вопрос был задай после долгого молчания и странно изменившимся голосом:

   -- Твой отец умер?

   Я молча смотрел на него. Ответить утвердительно было бы частичной ложью, поскольку отец Дэви -- не совсем мой отец. А врать даже в мелочах ниже моего достоинства.

   -- Да,  -- продолжал человек,  -- наверняка он умер, и вот почему ты здесь и ломаешь мои двери.

   Опять пауза, а затем он сказал вызывающе:

   -- Что ж, я впущу тебя,  -- и исчез из проёма окна.

III.

   Вскоре послышался лязг цепей и отодвигаемых засовов; дверь была осторожно приотворена и немедленно закрыта за мной.

   -- Ступай на кухню и ничего по дороге не трогай,  -- сказал голос.

   И пока человек, живший в доме, снова укреплял затворы, я ощупью добрался до кухни.

   Ярко разгоревшийся огонь освещал комнату с таким убогим убранством, какого я в этой жизни ещё не видел. С полдюжины мисок и блюд стояло на полках; стол был накрыт для ужина: миска с овсяной кашей, роговая ложка и стакан разбавленного пива. В этой большой пустой комнате со сводчатым потолком ничего больше не было, кроме нескольких закрытых на ключ сундуков, стоявших вдоль стены, пары табуреток и посудного шкафа с висячим замком в углу.

   Закрепив последнюю цепь, человек вернулся ко мне. Он был небольшого роста, морщинист, сутуловат, с узкими плечами и землистым цветом лица; ему могло быть от пятидесяти до семидесяти лет. На нем был фланелевый ночной колпак и такой же халат, надетый сверх истрепанной рубашки и заменявший ему и жилет и кафтан. Он, очевидно, давно не брился. Лет ему, по всей видимости, было не так уж и много, не больше чем мне в прошлой жизни. Даже странно, как в таком возрасте можно так органично выглядеть такой вот старой развалиной.

   -- Ты проголодался?  -- спросил он неискренне, и взгляд его забегал на уровне моего колена.  -- Можешь съесть вот эту кашу.

   Я сказал, что не настолько голоден.

   -- О,  -- сказал он,  -- это отлично. Тогда я доем, а вначале выпью эля: он смягчает мой кашель. Да, кстати -- я твой дядя, брат твоего отца.

   В ответ на эти слова я просто молча кивнул.

   Он выпил около полустакана, все время не спуская с меня глаз. Затем быстро протянул руку.

   -- Давай письмо,  -- сказал он.

   Я молча сунул руку в котомку и отдал ему запечатанный конверт. Затем сел на колченогий табурет и начал рассматривать огонёк свечи, стоявшей на столе. В это время дядя мой, наклонясь к огню, вертел письмо в руках.

   -- Знаешь ли ты, что в нем?  -- внезапно спросил он.

   -- Приблизительно догадываюсь,  -- флегматично ответил я. Нет, с этим надо что-то делать, вялость и заторможенность этого тела уже начинают раздражать. Или это побочный результат моего вселения?

   -- Гм...  -- сказал он.  -- Что же тебя привело сюда?

   -- Я хотел отдать письмо,  -- всё так же малоэнергично ответил я.

   -- Ну,  -- сказал он с хитрым видом,  -- ведь у тебя были, вероятно, какие-нибудь надежды.

   -- Вроде того,  -- отвечал я,  -- Мне всегда хотелось попутешествовать, посмотреть мир. И, возможно, добиться чего-то в жизни, но в этом вы мне вряд ли чем сможете помочь.

   -- Ну, ну,  -- сказал дядя Эбэнезер,  -- не надо меня недооценивать. Мы ещё отлично поладим. А затем, Дэви, если ты в самом деле не хочешь этой каши, то я доем её сам. Да,  -- продолжал он, завладев ложкой,  -- овсяная каша -- славная, здоровая пища, важная пища.  -- Он вполголоса пробормотал молитву и принялся ужинать.  -- Твой отец очень любил поесть, я помню. Можно было назвать его если не большим, то, по крайней мере, усердным едоком. Что же касается меня, то я всегда только чуть притрагивался к пище.  -- Он глотнул пива, и это, вероятно, напомнило ему об обязанностях гостеприимства, потому что следующими его словами были: -- Если ты хочешь пить, то найдешь воду в бочке за дверью.

   На это я ничего не ответил, но упорно продолжал сидеть и со скукой глядеть на дядю. Он продолжал торопливо есть и бросал быстрые взгляды то на мои башмаки, то на чулки домашней вязки. Только раз, когда он решился взглянуть немного повыше, глаза наши встретились, и даже на лице вора, пойманного на месте преступления, не могло отразиться столько страха. Это заставило меня призадуматься над тем, не происходила ли его боязливость от непривычки к людскому обществу, не пройдет ли она после небольшого опыта и не станет ли мой дядя совсем другим человеком. От этих мыслей меня пробудил его резкий голос.

   -- Твой отец давно умер?  -- спросил он.

   -- Уже три недели, сэр,  -- отвечал я. И откуда только вылезло это "сэээр", да ещё и насморочным голосом Бэрримора из старого фильма о Шерлоке Холмсе?

   -- Александр был скрытный человек, молчаливый человек,  -- продолжал он.  -- Он и в молодости мало разговаривал. Он говорил что-нибудь обо мне?

   -- Да так, кое-что по мелочи.