Настоящий английский детектив. Собрание лучших историй

— Конечно-конечно, — отвечал тот.

— И бутылку с водой.

— Вы подозреваете отравление?

— Как говорится, не всегда стоит хватать то, что само идет в руки, — назидательно отвечал мистер Бек.

— Несомненно, если вы так считаете, — угодливо сказал коронер. — Констебль, захватите с собой бутылку.

Обширное помещение библиотеки битком было набито любопытными; в большинстве своем это были местные фермеры и мелкие деревенские лавочники. На самом почетном месте поставили стол для коронера и стул для вездесущего корреспондента местной газеты. Двойной ряд стульев справа от стола предназначался для присяжных. Присяжные только что окончили осмотр тела, когда снаружи послышался стук копыт и скрип колес; легкий фаэтон остановился у входа. Минутой позже в комнату вошел человек с военной выправкой, сопутствуемый молодой особой, которую он вел с трогательным выражением нежности и заботы. Девушка была бледна как полотно, но, несмотря на это, прелестна, ее взгляд был испуганно-доверчив, как у молодой лани. Не имело смысла объяснять мистеру Беку, что это полковник Пейтон с дочерью. Он заметил робкий, сострадательный, любящий взгляд, предназначенный Джону Невиллу, который сидел за столом, обхватив голову руками; на долю секунды лицо детектива потемнело, преисполнившись некоей твердой решимости, но в следующий миг он вновь обрел свой обычный добродушный вид. Коронер кратко допросил садовника, лесничего и дворецкого, а затем мистер Уогглс, адвокат, которого Эрик предусмотрительно нанял для кузена, подверг их довольно неуклюжему перекрестному допросу. По мере того как над Джоном Невиллом сгущались тучи, девушка в дальнем углу все больше бледнела и, вероятно, упала бы без чувств, не поддержи ее отец.

— Имеет ли Джон Невилл что-нибудь сообщить следствию? — спросил коронер, окончив записывать показания дворецкого, в которых речь шла о давешней ссоре.

— Нет, сэр, — сказал мистер Уогглс. — Я выступаю здесь в качестве защитника мистера Джона Невилла, обвиняемого, и мы пока отложим наши объяснения.

— Мне и в самом деле нечего добавить к тому, что уже было сказано, — негромко произнес Джон Невилл.

— Мистер Невилл, — важно провозгласил мистер Уогглс. — Я убедительно прошу вас всецело довериться мне.

— Эрик Невилл, — вызвал коронер. — Думаю, что это последний свидетель.

Эрик встал перед судьей и положил руку на Библию. Он был бледен, но спокоен и сдержан, и только во взгляде его темных глаз и звуках негромкого голоса сквозила такая неподдельная скорбь, которая растрогала всех — кроме одного человека… Эрик говорил сжато и ясно. Всем было понятно, что он старается защитить своего кузена. Но, несмотря на это (а возможно, именно из-за этого), все были настроены против Джона Невилла. Ответы на вопросы, касающиеся Джона, коронер буквально вытягивал у Эрика.

— Ваш кузен сильно вспылил? — спрашивал он.

— Было бы трудно удержаться при таких оскорблениях.

— Что он сказал?

— В точности всего не помню.

— А не говорил ли он дяде: «Ты долго не заживешься»?

Молчание.

— Мистер Невилл, вспомните, что вы поклялись говорить только правду.

Эрик почти беззвучно прошептал:

— Говорил.

— Мне жаль огорчать вас, но я обязан выполнить свой долг. Когда вы услышали выстрел, то, полагаю, побежали в дядину комнату?

— Да.

— Кого вы увидели над убитым?

— Кузена. Уверяю вас, он был в глубоком горе…

— Кого-нибудь еще вы видели?

— Нет.

— Ваш кузен, как я знаю, наследник — а точнее сказать, уже владелец поместья?

— Полагаю, что так.

— Довольно, можете сесть.

Публика, битком набившаяся в комнату, с огромным интересом выслушала этот обмен вопросами и ответами, каждый из которых все туже затягивал петлю на шее Джона Невилла. Когда допрос был окончен, пронесся общий глубокий вздох. Сомнений уже не было, но возбуждение не спадало. Эрик хотел было вернуться на место, когда встал мистер Бек.

— Вы сказали, будто полагаете, что ваш кузен является наследником сквайра, — а разве вы этого не знали?

Тут вмешался мистер Уогглс.

— Ваша честь, — обратился он к коронеру, — я протестую. Это совершенно против правил. Этот человек не является профессиональным юристом. Он не представляет ничьих интересов. У него вообще нет никакого locus standi[5].

Никто лучше самого мистера Бека не знал, что он фактически не имеет права и рот раскрыть, но его взгляд, полный спокойной уверенности и непоколебимого сознания собственной правоты, окончательно убедил коронера.

— Мистер Бек, я полагаю, был вызван сюда из Лондона специально по этому делу, — сказал коронер, — и я, разумеется, не могу запретить ему задавать любые вопросы, какие он сочтет нужным.

— Благодарю вас, сэр, — сказал мистер Бек тоном человека, полностью утвержденного в своих правах, и снова обратился к свидетелю: — Вы не знали, что Джон Невилл является прямым наследником поместья Беркли?

— Знал, конечно.

— А если Джона Невилла повесят, то владельцем станете вы?

Всех поразила откровенная грубость этого вопроса, заданного при этом вкрадчивым тоном.

Мистер Уогглс нервно подскочил, но Эрик отвечал спокойно, как и прежде:

— Очень жестоко с вашей стороны спрашивать об этом.

— Но это так?

— Да, это так.

— Сменим тему. Когда вы вошли в комнату после убийства, вы осматривали ружье?

— Я хотел, но кузен меня остановил. Да будет мне позволено добавить, что им двигало только желание сохранить улики нетронутыми, как он сам сказал, и я ему верю. Он запер дверь и унес ключ. С тех пор я не входил в эту комнату.

— Вы близко видели ружье?

— Не очень.

— Вы заметили, что оба курка были взведены наполовину?

— Нет.

— Вы заметили, что в правом стволе, из которого стреляли, не было капсюля?

— Нет, конечно.

— То есть вы не заметили?

— Да.

— Вы видели короткую, выжженную на дереве черточку от приклада до правого бойка?

— Нет.

Мистер Бек передал ему ружье:

— Посмотрите ближе. Теперь вы ее видите?

— Сейчас вижу — впервые.

— Я полагаю, вы неповинны в ее появлении?

— Нет.

— Уверены?

— Абсолютно уверен.

Все присутствующие, затаив дыхание, с неугасающим интересом следили за этим странным и как будто бессмысленным обменом репликами и весьма туманно представляли себе его истинное значение. Эрик отвечал спокойно и четко, но тем, кто сидел ближе, было видно, что у него дрожит нижняя губа — единственно от усилия воли, которым поддерживалось это спокойствие. Он ощущал едва уловимую неприязнь, скрытую за мягким голосом и вкрадчивыми манерами мистера Бека, и волновался.

— Сменим тему, — снова сказал мистер Бек. — Вы побывали в комнате вашего дяди незадолго до выстрела; зачем вы сняли с полки книгу и положили ее на стол?

— Не припомню, чтобы я делал что-то подобное.

— Зачем вы взяли с окна бутылку с водой и поставили ее на книгу?

— Я хотел пить.

— Но из бутылки никто не пил.

— Наверное, я хотел убрать ее в тень.

— И вы поставили ее на стол, куда падал солнечный свет?

— В самом деле, я не помню всех этих мелочей.

Самообладание стало изменять Эрику.

— Сменим тему, — в третий раз сказал мистер Бек. Он вытащил из жилетного кармана клочки бумаги с прожогами и протянул их свидетелю: — А об этом вы что-нибудь знаете?

Секунду стояла тишина. Эрик стиснул зубы, как будто от внезапного приступа боли. Но ответ его был тверд:

— Нет, не знаю.

— А не доводилось ли вам развлекаться с зажигательным стеклом?

От этого невинного на первый взгляд вопроса свидетель вздрогнул, как будто у него над ухом выстрелили из пистолета.

— Ну, знаете, — вмешался мистер Уогглс, — это просто пустая трата времени.

— Вопрос, по-моему, действительно не относится к делу, — мягко заметил коронер.

— Взгляните на свидетеля, сэр, — сурово отозвался мистер Бек. — Он, кажется, иного мнения.

Все взгляды обратились на Эрика. Он стоял без кровинки в лице, безвольно открыв рот, и смотрел на мистера Бека глазами, полными мольбы и ужаса.

— Вам приходилось когда-нибудь развлекаться с зажигательным стеклом? — неумолимо повторил мистер Бек.

Молчание.

— Вы знаете, что бутылка с водой, вроде этой, представляет собой гигантское зажигательное стекло?

Молчание.

— Вы знаете, что в старину с помощью зажигательного стекла палили из пушки?

И тут наконец Эрик заговорил, как будто против воли, и этот голос — пронзительный, резкий и почти невнятный — ничуть не был похож на его обычный голос: такой вопль мог огласить в старые времена камеру пыток, когда боль в вывернутых на дыбе суставах становилась уже нестерпимой.

— Ты чертова ищейка! — закричал он. — Будь ты проклят, будь проклят — ты меня поймал! Признаюсь — я убийца! — И Эрик повалился наземь без памяти.

— А вашим сообщником было солнце! — как всегда невозмутимо закончил мистер Бек.

Артур Конан Дойл

(1859–1930)

Приключение «Скандал в Богемии»

I

Для Шерлока Холмса она всегда Та женщина. Я редко слышал, чтобы он упоминал ее как-то иначе. В его глазах она затмевает и повергает в прах весь свой пол. Нет, не то чтобы он испытывал к Ирен Адлер чувство, сходное с любовью. Все эмоции, а эта особенно, были неприемлемы для его холодного, точного и превосходно уравновешенного интеллекта. Он, как я понимаю, был идеальнейшей логично рассуждающей и наблюдающей машиной, какую только видел мир, но в роли влюбленного он поставил бы себя в фальшивое положение. В разговорах он никогда не касался нежных чувств, разве что с презрительной усмешкой и колкостями. Однако наблюдателю они служили отличным подспорьем, чтобы срывать покров с людских побуждений и поступков. Но натренированному логику допустить подобное вторжение в собственный тонкий и сложно сбалансированный темперамент значило бы создать отвлекающий фактор, могущий поставить под сомнение все достижения его разума. Песок в чувствительном приборе или трещинка в одном из его собственных увеличительных стекол повредили бы им не меньше, чем какая-нибудь сильная эмоция такой натуре, как его. И тем не менее одна-единственная женщина для него существовала, и женщиной этой была покойная Ирен Адлер сомнительной и двойственной репутации.

Последнее время я редко виделся с Холмсом. Мой брак отдалил нас друг от друга. Собственное безоблачное счастье и сосредоточенные на домашнем очаге интересы, владеющие мужчиной, впервые ставшим главой семьи, поглощали меня целиком. Тогда как Холмс, чей богемный дух не терпел какого-либо общества, оставался в нашей квартире на Бейкер-стрит погребенным в своих старинных книгах, переходя из недели в неделю от кокаина к сосредоточенности на очередном деле, от вызванной наркотиком дремотности к яростной энергичности его неуемной натуры. Он по-прежнему был глубоко увлечен изучением преступлений и сосредоточивал свои колоссальные способности и необычайный дар наблюдательности на исследовании тех улик и разъяснении тех тайн, которыми официальная полиция прекращала заниматься, объявляя их безнадежными.

Время от времени до меня доходили сведения о делах, им раскрываемых: о его вызове в Одессу в связи с убийством Трепова, о том, как он разобрался в загадочной трагедии братьев Аткинсонов в Тринокмали, и, наконец, о миссии, которую он столь тактично и успешно выполнил по поручению королевского дома Голландии. Помимо этих свидетельств его деятельности, которые я всего лишь делил с остальными читателями газет, я практически ничего не знал о моем недавнем друге и товарище.

Как-то вечером 20 марта 1888 года на обратном пути от пациента (я теперь возобновил практику) я оказался на Бейкер-стрит. Увидев достопамятную дверь, навсегда связанную для меня с моей женой и с мрачными эпизодами «Этюда в багровых тонах», я ощутил непреодолимое желание повидать Холмса и узнать, на что он тратит свои экстраординарные способности. Его комнаты были ярко освещены, и, взглянув на них, я дважды увидел, как темный силуэт его высокой худощавой фигуры мелькнул за опущенной шторой. Он расхаживал по комнате быстро, целеустремленно, опустив голову на грудь и заложив руки за спину. Мне, хорошо знакомому со всеми его настроениями и привычками, этот его вид и движения сказали о многом. Он опять работал. Он вырвался из наркотических грез и подбирал ключ к решению какой-то новой проблемы. Я позвонил в дверь и поднялся в квартиру, часть которой когда-то была моей.

Встретил он меня сдержанно (его обычная манера), хотя, думаю, он был рад увидеть меня. Почти без единого слова, но с дружественным взглядом, он указал мне на кресло, пододвинул портсигар и кивнул на винный шкафчик и сифон в углу. Затем встал перед камином и оглядел меня своим особым интроспективным взглядом.

— Брак идет вам на пользу, — сказал он. — По-моему, Ватсон, с тех пор, как я видел вас в последний раз, вы прибавили в весе семь с половиной фунтов.

— Семь, — поправил я.