Человек и сверхчеловек - английский и русский параллельные тексты

MAN AND SUPERMAN A COMEDY AND A PHILOSOPHY By Bernard Shaw	Бернард Шоу ЧЕЛОВЕК И СВЕРХЧЕЛОВЕК Комедия с философией (Перевод Е. Д. Калашниковой)
ACT I	Действие первое
Roebuck Ramsden is in his study, opening the morning letters.	Роубэк Рэмсден в своем кабинете просматривает утреннюю почту.
The study, handsomely and solidly furnished, proclaims the man of means.	Обстановка кабинета, красивая и солидная, говорит о том, что хозяин - человек со средствами.
Not a speck of dust is visible: it is clear that there are at least two housemaids and a parlormaid downstairs, and a housekeeper upstairs who does not let them spare elbow-grease.	Нигде ни пылинки; очевидно, в доме по меньшей мере две служанки, не считая чистой горничной, и есть экономка, которая не дает им прохлаждаться.
Even the top of Roebuck's head is polished: on a sunshiny day he could heliograph his orders to distant camps by merely nodding.	Даже макушка Роубэка блестит; в солнечный день он кивками головы мог бы гелиографировать приказы расположенным в отдалении войсковым частям.
In no other respect, however, does he suggest the military man.	Впрочем, больше ничто в нем не наводит на военные ассоциации.
It is in active civil life that men get his broad air of importance, his dignified expectation of deference, his determinate mouth disarmed and refined since the hour of his success by the withdrawal of opposition and the concession of comfort and precedence and power.	Только в гражданской деятельности приобретается это прочное ощущение покоя, превосходства, силы, эта величавая и внушительная осанка, эта решительная складка губ, которую, впрочем, теперь, в пору успеха, смягчает и облагораживает сознание, что препятствия устранены.
He is more than a highly respectable man: he is marked out as a president of highly respectable men, a chairman among directors, an alderman among councillors, a mayor among aldermen.	Он не просто почтеннейший человек; он выделяется среди почтеннейших людей, как их естественный глава, как председатель среди членов правления, олдермен среди советников, мэр среди олдерменов.
Four tufts of iron-grey hair, which will soon be as white as isinglass, and are in other respects not at all unlike it, grow in two symmetrical pairs above his ears and at the angles of his spreading jaws.	Четыре пучка серо-стальных волос, - скоро они станут белыми, как рыбий клей, который напоминают и в других отношениях, - растут двумя симметричными парами над его ушами и в углах широкой челюсти.
He wears a black frock coat, a white waistcoat (it is bright spring weather), and trousers, neither black nor perceptibly blue, of one of those indefinitely mixed hues which the modern clothier has produced to harmonize with the religions of respectable men.	На нем черный сюртук, белый жилет (дело происходит в прекрасный весенний день) и брюки не черные, но и не то чтобы синие, а скорей одного из тех неопределенных промежуточных оттенков, которые изобретены современными фабрикантами для полной гармонии с религиозными убеждениями почтенных людей.
He has not been out of doors yet to-day; so he still wears his slippers, his boots being ready for him on the hearthrug.	Он еще не выходил сегодня из дому, поэтому на ногах у него домашние туфли, а ботинки стоят наготове у камина.

Surmising that he has no valet, and seeing that he has no secretary with a shorthand notebook and a typewriter, one meditates on how little our great burgess domesticity has been disturbed by new fashions and methods, or by the enterprise of the railway and hotel companies which sell you a Saturday to Monday of life at Folkestone as a real gentleman for two guineas, first class fares both ways included.	Догадываясь, что у него нет камердинера, и видя, что у него нет секретарши с пишущей машинкой и блокнотом для стенограмм, думаешь о том, как мало, в сущности, повлияли на домашний уклад наших парламентариев всякие современные новшества, равно как и предприимчивость владельцев железных дорог и гостиниц, готовых отпустить вам полтора дня (с субботы да понедельника) истинно джентльменской жизни в Фолкстоне за две гинеи, включая проезд первым классом в оба конца.
How old is Roebuck?	Сколько лет Роубэку?
The question is important on the threshold of a drama of ideas; for under such circumstances everything depends on whether his adolescence belonged to the sixties or to the eighties.	Это вопрос весьма существенный для интеллектуальной пьесы, ибо здесь все зависит от того, когда протекала его юность - в шестидесятых годах или в восьмидесятых.
He was born, as a matter of fact, in 1839, and was a Unitarian and Free Trader from his boyhood, and an Evolutionist from the publication of the Origin of Species. Consequently he has always classed himself as an advanced thinker and fearlessly outspoken reformer.	Так вот, Роубэк родился в 1839 году, был унитарием[122] и фритредером[123] с мальчишеских лет и эволюционистом со дня выхода в свет "Происхождения видов"; вследствие этого всегда причислял себя к передовым мыслителям и к неустрашимым реформаторам.
Sitting at his writing table, he has on his right the windows giving on Portland Place.	Когда он сидит за своим письменным столом, справа от него окна, выходящие на Поргплэнд-Плэйс.
Through these, as through a proscenium, the curious spectator may contemplate his profile as well as the blinds will permit.	Оттуда, если бы не спущенные шторы, любопытный зритель мог бы, словно с просцениума, созерцать его профиль.
On his left is the inner wall, with a stately bookcase, and the door not quite in the middle, but somewhat further from him.	Налево, у внутренней стены, величественный книжный шкаф и ближе к углу дверь.
Against the wall opposite him are two busts on pillars: one, to his left, of John Bright; the other, to his right, of Mr Herbert Spencer.	У третьей стены два бюста на цоколях: слева Джон Брайт[124], справа Герберт Спенсер.
Between them hang an engraved portrait of Richard Cobden; enlarged photographs of Martineau, Huxley, and George Eliot; autotypes of allegories by Mr G.F. Watts (for Roebuck believed in the fine arts with all the earnestness of a man who does not understand them), and an impression of Dupont's engraving of Delaroche's Beaux Artes hemicycle, representing the great men of all ages.	В простенке между ними гравированный портрет Ричарда Кобдена[125], увеличенные фотографии Мартино[126], Хаксли и Джордж Элиот, автотипии аллегорий Дж. Ф. Уоттса[127] (Роубэк предан искусству со всем пылом человека, который его не понимает) и гравюра Дюпона[128] с Деларошева "Полукружия" в Школе изящных искусств, где изображены великие художники всех веков.
On the wall behind him, above the mantelshelf, is a family portrait of impenetrable obscurity.	За спиной Роубэка, над камином, фамильный портрет в таких темных тонах, что на нем почти ничего нельзя разглядеть.
A chair stands near the writing table for the convenience of business visitors.	Рядом с письменным столом кресло для деловых посетителей.

Two other chairs are against the wall between the busts.	Еще два кресла в простенке между бюстами.
A parlormaid enters with a visitor's card.	Входит горничная и подает карточку.
Roebuck takes it, and nods, pleased.	Роубэк, взглянув, кивает с довольным видом.
Evidently a welcome caller.	По-видимому, гость желанный.
RAMSDEN.	Рэмсден.
Show him up.	Просите.
The parlormaid goes out and returns with the visitor.	Г орничная выходит и возвращается с посетителем.
THE MAID.	Горничная.
Mr Robinson.	Мистер Робинсон.
Mr Robinson is really an uncommonly nice looking young fellow.	Мистер Робинсон - молодой человек на редкость приятной внешности.
He must, one thinks, be the jeune premier; for it is not in reason to suppose that a second such attractive male figure should appear in one story.	Невольно возникает мысль, что это и есть первый любовник, так как трудно предположить, что в одной пьесе могут оказаться два столь привлекательных персонажа мужского пола.
The slim shapely frame, the elegant suit of new mourning, the small head and regular features, the pretty little moustache, the frank clear eyes, the wholesome bloom and the youthful complexion, the well brushed glossy hair, not curly, but of fine texture and good dark color, the arch of good nature in the eyebrows, the erect forehead and neatly pointed chin, all announce the man who will love and suffer later on.	Стройная, элегантная фигура в трауре, как видно, недавно надетом; маленькая голова и правильные черты лица, приятные небольшие усики, открытый ясный взгляд, здоровый румянец на юношески свежем лице; тщательно причесанные волосы красивого темно-каштанового оттенка, не кудрявые, но шелковистые и блестящие, нежный изгиб бровей, высокий лоб и слегка заостренный подбородок - все в нем обличает человека, которому предназначено любить и страдать.
And that he will not do so without sympathy is guaranteed by an engaging sincerity and eager modest serviceableness which stamp him as a man of amiable nature.	А что при этом он не будет испытывать недостатка в сочувствии, тому порукой его подкупающая искренность и стремительная, но не назойливая услужливость - знак природной доброты.
The moment he appears, Ramsden's face expands into fatherly liking and welcome, an expression which drops into one of decorous grief as the young man approaches him with sorrow in his face as well as in his black clothes.	При его появлении лицо Рэмсдена расцветает приветливой, отечески-ласковой улыбкой, которую, однако, тут же сменяет приличествующая случаю скорбная мина, так как на лице у молодого человека написана печаль, вполне гармонирующая с черным цветом его костюма.
Ramsden seems to know the nature of the bereavement.	Рэмсдену, по-видимому, известна причина этой печали.
As the visitor advances silently to the writing table, the old man rises and shakes his hand across it without a word: a long, affectionate shake which tells the story of a recent sorrow common to both.	Когда гость молча подходит к столу, старик встает и через стол пожимает ему руку, не произнося ни слова: долгое сердечное рукопожатие, которое повествует о недавней утрате, одинаково тяжко для обоих.

RAMSDEN. [concluding the handshake and cheering up] Well, well, Octavius, it's the common lot.	Рэмсден (покончив с рукопожатием и приободрившись). Ну, ну, Октавиус, такова общая участь.
We must all face it someday.	Всех нас рано или поздно ожидает то же.
Sit down.	Садитесь.
Octavius takes the visitor's chair.	Октавиус садится в кресло для посетителей.
Ramsden replaces himself in his own.	Рэмсден снова опускается в свое.
OCTAVIUS.	Октавиус.
Yes: we must face it, Mr Ramsden.	Да, всех нас это ожидает, мистер Рэмсден.
But I owed him a great deal.	Но я стольким был ему обязан.
He did everything for me that my father could have done if he had lived.	Родной отец, будь он жив, не сделал бы для меня больше.
RAMSDEN.	Рэмсден.
He had no son of his own, you see.	У него ведь никогда не было сына.
OCTAVIUS.	Октавиус.
But he had daughters; and yet he was as good to my sister as to me.	Но у него были дочери; и тем не менее он относился к моей сестре не хуже, чем ко мне.
And his death was so sudden!	И такая неожиданная смерть!
I always intended to thank him-to let him know that I had not taken all his care of me as a matter of course, as any boy takes his father's care.	Мне все хотелось выразить ему свою признательность, чтобы он не думал, что я все его заботы принимаю как должное, как сын принимает заботы отца.
But I waited for an opportunity and now he is dead-dropped without a moment's warning. He will never know what I felt. [He takes out his handkerchief and cries unaffectedly].	Но я ждал подходящего случая; а теперь вот он умер - в один миг его не стало, и он никогда не узнает о моих чувствах. (Достает платок и непритворно плачет.)
RAMSDEN.	Рэмсден.
How do we know that, Octavius?	Как знать, Октавиус.
He may know it: we cannot tell.	Быть может, он все отлично знает; нам об этом ничего не известно.
Come!	Ну полно!
Don't grieve. [Octavius masters himself and puts up his handkerchief].	Успокойтесь. Октавиус, овладев собой, прячет платок в карман.
That's right.	Вот так.
Now let me tell you something to console you.	А теперь я хочу рассказать вам кое-что в утешение.
The last time I saw him-it was in this very room-he said to me:	При последнем нашем свидании - здесь, в этой самой комнате, - он сказал мне:
"Tavy is a generous lad and the soul of honor; and when I see how little consideration other men get from their sons, I realize how much better than a son he's been to me."	"Тави славный мальчик, у него благородная душа. Когда я вижу, как мало уважения оказывают иные сыновья своим отцам, я чувствую, что он для меня лучше родного сына".

There!	Вот видите!
Doesn't that do you good?	Теперь вам легче?
OCTAVIUS.	Октавиус.
Mr Ramsden: he used to say to me that he had met only one man in the world who was the soul of honor, and that was Roebuck Ramsden.	Мистер Рэмсден! Я часто слыхал от него, что за всю свою жизнь он знал только одного человека с истинно благородной душой - Роубэка Рэмсдена.
RAMSDEN.	Рэмсден.
Oh, that was his partiality: we were very old friends, you know.	Ну, тут он был пристрастен: ведь наша с ним дружба длилась много лет.
But there was something else he used to say about you.	Но он мне еще кое-что о вас говорил.
I wonder whether I ought to tell you or not!	Не знаю, рассказывать ли вам.
OCTAVIUS.	Октавиус.
You know best.	Судите сами.
RAMSDEN.	Рэмсден.
It was something about his daughter.	Это касается его дочери.
OCTAVIUS. [eagerly] About Ann!	Октавиус (порывисто). Энн!
Oh, do tell me that, Mr Ramsden.	О, расскажите, мистер Рэмсден, расскажите!
RAMSDEN.	Рэмсден.
Well, he said he was glad, after all, you were not his son, because he thought that someday Annie and you-[Octavius blushes vividly].	Он говорил, что в сущности даже лучше, что вы не его сын; потому что, быть может, когда-нибудь вы с Энни... Октавиус густо краснеет.
Well, perhaps I shouldn't have told you.	Пожалуй, напрасно я вам рассказал.
But he was in earnest.	Но он всерьез задумывался об этом.
OCTAVIUS.	Октавиус.
Oh, if only I thought I had a chance!	Ах, если б я только смел надеяться!
You know, Mr Ramsden, I don't care about money or about what people call position; and I can't bring myself to take an interest in the business of struggling for them.	Вы знаете, мистер Рэмсден, я не стремлюсь ни к богатству, ни к так называемому положению, и борьба за это меня нисколько не увлекает.
Well, Ann has a most exquisite nature; but she is so accustomed to be in the thick of that sort of thing that she thinks a man's character incomplete if he is not ambitious.	Но Энн, видите ли, при всей утонченности своей натуры так свыклась с подобными стремлениями, что мужчина, лишенный честолюбия, ей кажется неполноценным.
She knows that if she married me she would have to reason herself out of being ashamed of me for not being a big success of some kind.	Если она станет моей женой, ей придется убеждать себя не стыдиться того, что я ни в чем особенно не преуспел; и она это знает.
RAMSDEN. [Getting up and planting himself with his back to the fireplace] Nonsense, my boy, nonsense!	Рэмсден (встав, подходит к камину и поворачивается спиной к огню). Глупости, мой мальчик, глупости!
You're too modest.	Вы слишком скромны.

What does she know about the real value of men at her age? [More seriously] Besides, she's a wonderfully dutiful girl.	Что в ее годы можно знать об истинных достоинствах мужчины? (Более серьезным тоном.) И потом она на редкость почтительная дочь.
Her father's wish would be sacred to her.	Воля отца будет И для нее священна.
Do you know that since she grew up to years of discretion, I don't believe she has ever once given her own wish as a reason for doing anything or not doing it.	С тех пор как она вышла из детского возраста, не было, кажется, случая, чтобы она, собираясь или же отказываясь что-нибудь сделать, сослалась на собственное желание.
It's always "Father wishes me to," or "Mother wouldn't like it."	Только и слышишь, что "папа так хочет" или "мама будет недовольна".
It's really almost a fault in her.	Это уж даже не достоинство, а скорей недостаток.
I have often told her she must learn to think for herself.	Я не раз говорил ей, что пора научиться самой отвечать за свои поступки.
OCTAVIUS. [shaking his head] I couldn't ask her to marry me because her father wished it, Mr Ramsden.	Октавиус (качая головой). Мистер Рэмсден, я не могу просить ее стать моей женой только потому, что этого хотел ее отец.
RAMSDEN.	Рэмсден.
Well, perhaps not.	Гм! Пожалуй, вы правы.
No: of course not.	Да, в самом деле вы правы.
I see that. No: you certainly couldn't.	Согласен, так не годится.
But when you win her on your own merits, it will be a great happiness to her to fulfil her father's desire as well as her own.	Но если вам удастся расположить ее к себе, для нее будет счастьем, следуя собственному желанию, в то же время исполнить желание отца.
Eh? Come! you'll ask her, won't you?	Нет, правда, сделайте вы ей предложение, а?
OCTAVIUS. [with sad gaiety] At all events I promise you I shall never ask anyone else.	Октавиус (невесело улыбаясь). Во всяком случае я вам обещаю, что никогда не сделаю предложения другой женщине.
RAMSDEN.	Рэмсден.
Oh, you shan't need to.	А вам и не придется.
She'll accept you, my boy-although [here he suddenly becomes very serious indeed] you have one great drawback.	Она согласится, мой мальчик! Хотя (со всей подобающей случаю важностью) у вас есть один существенный недостаток.
OCTAVIUS. [anxiously] What drawback is that, Mr Ramsden?	Октавиус (тревожно). Какой недостаток, мистер Рэмсден?
I should rather say which of my many drawbacks?	Вернее - который из моих многочисленных недостатков?
RAMSDEN.	Рэмсден.
I'll tell you, Octavius. [He takes from the table a book bound in red cloth]. I have in my hand a copy of the most infamous, the most scandalous, the most mischievous, the most blackguardly book that ever escaped burning at the hands of the common hangman.	Я вам это скажу, Октавиус. (Берет со стола книгу в красном переплете.) То, что я сейчас держу в руках, - самая гнусная, самая позорная, самая злонамеренная, самая непристойная книга, какой когда-либо удавалось избежать публичного сожжения на костре.

I have not read it: I would not soil my mind with such filth; but I have read what the papers say of it.	Я не читал ее, - не желаю засорять себе мозги подобной дрянью; но я читал, что пишут о ней газеты.
The title is quite enough for me. [He reads it].	Достаточно одного заглавия (читает):
The Revolutionist's Handbook and Pocket Companion by John Tanner, M.I.R.C., Member of the Idle Rich Class.	"Спутник революционера. Карманный справочник и краткое руководство. Джон Тэннер, Ч.П.К.Б. - Член Праздного Класса Богатых"[129].
OCTAVIUS. [smiling] But Jack-	Октавиус (улыбаясь). Но Джек...
RAMSDEN. [testily] For goodness' sake, don't call him Jack under my roof [he throws the book violently down on the table, Then, somewhat relieved, he comes past the table to Octavius, and addresses him at close quarters with impressive gravity]. Now, Octavius, I know that my dead friend was right when he said you were a generous lad.	Рэмсден (запальчиво). Прошу вас у меня в доме не называть его Джеком! (С яростью швыряет книгу на стол; потом, несколько поостыв, обходит вокруг стола, останавливается перед Октавиусом и говорит торжественно и внушительно.) Вот что, Октавиус: я знаю, что мой покойный друг был прав, называя вас благородной душой.
I know that this man was your schoolfellow, and that you feel bound to stand by him because there was a boyish friendship between you.	Я знаю, что этот человек - ваш школьный товарищ и что в силу дружбы, связывавшей вас в детстве, вы считаете своим долгом заступаться за него.
But I ask you to consider the altered circumstances.	Но обстоятельства изменились, и я прошу вас учесть это.
You were treated as a son in my friend's house.	В доме моего друга на вас всегда смотрели, как на сына.
You lived there; and your friends could not be turned from the door.	Вы в этом доме жили, и никто не мог закрыть его двери для ваших друзей.
This Tanner was in and out there on your account almost from his childhood.	Благодаря вам этот человек, Тэннер, постоянно бывает там, чуть ли не с детских лет.
He addresses Annie by her Christian name as freely as you do.	Он без всякого стеснения зовет Энни просто по имени, так же как и вы.
Well, while her father was alive, that was her father's business, not mine.	Покуда был жив ее отец, меня это не касалось.
This man Tanner was only a boy to him: his opinions were something to be laughed at, like a man's hat on a child's head.	В его глазах этот человек, Тэннер, был только мальчишкой; он попросту смеялся над его взглядами, как смеются над карапузом, напялившим отцовскую шляпу.
But now Tanner is a grown man and Annie a grown woman.	Однако теперь Тэннер стал взрослым мужчиной, а Энни - взрослой девушкой.
And her father is gone.	И кроме того, отец ее умер.
We don't as yet know the exact terms of his will; but he often talked it over with me; and I have no more doubt than I have that you're sitting there that the will appoints me Annie's trustee and guardian. [Forcibly] Now I tell you, once for all, I can't and I won't have Annie placed in such a position that she must, out of regard for you, suffer the intimacy of this fellow Tanner.	Его завещание еще не оглашено; но мы неоднократно обсуждали его вместе, и у меня нет ни малейших сомнений, что я назначен опекуном и попечителем Энни. (Подчеркивая слова.) Так вот, заявляю вам раз и навсегда: я не хочу и не могу допустить, чтобы Экий ради вас постоянно терпела присутствие этой личности, Тэннера.

It's not fair: it's not right: it's not kind.	Это несправедливо, это недостойно, это невозможно.
What are you going to do about it?	Как вы намерены поступить?
OCTAVIUS.	Октавиус.
But Ann herself has told Jack that whatever his opinions are, he will always be welcome because he knew her dear father.	Но Энн сама сказала Джеку, что, независимо от своих взглядов, он всегда будет у нее желанным гостем, потому что он знал ее дорогого отца.
RAMSDEN. [out of patience] That girl's mad about her duty to her parents. [He starts off like a goaded ox in the direction of John Bright, in whose expression there is no sympathy for him. As he speaks, he fumes down to Herbert Spencer, who receives him still more coldly] Excuse me, Octavius; but there are limits to social toleration.	Рэмсден (выйдя из себя). Эта девушка просто помешалась на дочернем долге. (Бросается, точно разъяренный бык, к Джону Брайту, но, не усмотрев на его лице сочувствия, поворачивает к Герберту Спенсеру, который его встречает еще более холодно.) Простите меня, Октавиус, но есть предел терпимости общества.
You know that I am not a bigoted or prejudiced man.	Вы знаете, что я чужд ханжества, предрассудков.
You know that I am plain Roebuck Ramsden when other men who have done less have got handles to their names, because I have stood for equality and liberty of conscience while they were truckling to the Church and to the aristocracy.	Вы знаете, что я был и остался просто Роубэком Рзмсденом, в то время как люди со значительно меньшими заслугами прибавили титул к своему имени; и это лишь потому, что я отстаивал равенство и свободу совести, вместо того чтобы заискивать перед церковью и аристократией.
Whitefield and I lost chance after chance through our advanced opinions.	Мы с Уайтфилдом очень многое упустили в жизни благодаря своим передовым взглядам.
But I draw the line at Anarchism and Free Love and that sort of thing.	Но анархизм, свободная любовь и тому подобное - это уже слишком даже для меня.
If I am to be Annie's guardian, she will have to learn that she has a duty to me.	Если я буду опекуном Энни, ей придется считаться с моим мнением.
I won't have it: I will not have it.	Я этого не позволю; я этого не потерплю.
She must forbid John Tanner the house; and so must you.	Джон Тэннер не должен бывать у нас, и у вас тоже.
The parlormaid returns.	Входит горничная.
OCTAVIUS.	Октавиус.
But-	Но...
RAMSDEN. [calling his attention to the servant] Ssh! Well?	Рэмсден (останавливая его взглядом). Тс! (Горничной.) Ну, что там?
THE MAID.	Горничная.
Mr Tanner wishes to see you, sir.	Сэр, вас желает видеть мистер Тэннер.
RAMSDEN.	Рэмсден.
Mr Tanner!	Мистер Тэннер?!
OCTAVIUS.	Октавиус.
Jack!	Джек!
RAMSDEN.	Рэмсден.

How dare Mr Tanner call on me!	Как смеет мистер Тэннер являться сюда?
Say I cannot see him.	Скажите, что я не могу его принять!
OCTAVIUS. [hurt] I am sorry you are turning my friend from your door like that.	Октавиус (огорченный). Мне очень грустно, что вы хотите захлопнуть двери вашего дома перед моим другом.
THE MAID. [calmly] He's not at the door, sir.	Горничная (невозмутимо). Он не у дверей, сэр.
He's upstairs in the drawingroom with Miss Ramsden.	Он наверху, в гостиной у мисс Рэмсден.
He came with Mrs Whitefield and Miss Ann and Miss Robinson, sir.	Он приехал вместе с миссис Уайтфилд, и мисс Энн, и мисс Робинсон, сэр.
Ramsden's feelings are beyond words.	Слова бессильны выразить, что при этом чувствует Рэмсден.
OCTAVIUS. [grinning] That's very like Jack, Mr Ramsden.	Октавиус (весело улыбаясь). Это очень похоже на Джека, мистер Рэмсден.
You must see him, even if it's only to turn him out.	Вам придется принять его, хотя бы для того, чтобы выгнать.
RAMSDEN. [hammering out his words with suppressed fury] Go upstairs and ask Mr Tanner to be good enough to step down here. [The parlormaid goes out; and Ramsden returns to the fireplace, as to a fortified position]. I must say that of all the confounded pieces of impertinence-well, if these are Anarchist manners I hope you like them.	Рэмсден (отчеканивает слова, стараясь сдержать свою ярость). Ступайте наверх и передайте мистеру Тэннеру, что я жду его у себя в кабинете. Горничная выходит. (В поисках укрепления позиции снова становится у камина.) Ну, признаюсь, подобной неслыханной дерзости... но если таковы анархистские нравы, вам они, как видно, по душе.
And Annie with him!	И Энни в его обществе!
Annie!	Энни!
A- [he chokes].	Э... (Задохнулся.)
OCTAVIUS.	Октавиус.
Yes: that's what surprises me.	Да, это и меня удивляет.
He's so desperately afraid of Ann.	Он отчаянно боится Энн.
There must be something the matter.	Что-нибудь, вероятно, случилось.
Mr John Tanner suddenly opens the door and enters.	Мистер Джон Тэннер рывком отворяет дверь и входит в комнату.
He is too young to be described simply as a big man with a beard.	Не будь он так молод, о нем можно было бы сказать кратко: высокий мужчина с бородой.
But it is already plain that middle life will find him in that category.	Во всяком случае, ясно, что, достигнув средних лет, он будет относиться именно к этой категории.

He has still some of the slimness of youth; but youthfulness is not the effect he aims at: his frock coat would befit a prime minister; and a certain high chested carriage of the shoulders, a lofty pose of the head, and the Olympian majesty with which a mane, or rather a huge wisp, of hazel colored hair is thrown back from an imposing brow, suggest Jupiter rather than Apollo.	Сейчас его фигуре еще свойственна юношеская стройность, но он меньше всего стремится производить впечатление юноши; его сюртук сделал бы честь премьер-министру, а внушительный разворот его широких плеч, надменная посадка головы и олимпийская величественность гривы, или, скорее, копны каштановых волос, откинутых с высокого лба, больше напоминают Юпитера, чем Аполлона.
He is prodigiously fluent of speech, restless, excitable (mark the snorting nostril and the restless blue eye, just the thirty-secondth of an inch too wide open), possibly a little mad.	Он необыкновенно многоречив, непоседлив, легко увлекается (отметьте вздрагивающие ноздри и беспокойный взгляд голубых глаз, раскрытых на одну тридцать вторую дюйма шире, чем нужно), быть может, слегка безумен.
He is carefully dressed, not from the vanity that cannot resist finery, but from a sense of the importance of everything he does which leads him to make as much of paying a call as other men do of getting married or laying a foundation stone.	Одет с большой тщательностью - не из тщеславной слабости к внешнему лоску, но из чувства значительности всего, что он делает. И это чувство заставляет его относиться к простому визиту, как другие относятся к женитьбе или к закладке общественного здания.
A sensitive, susceptible, exaggerative, earnest man: a megalomaniac, who would be lost without a sense of humor.	Впечатлительная, восприимчивая, склонная к преувеличениям, пылкая натура; одержим манией величия, и только чувство юмора спасает его.
Just at present the sense of humor is in abeyance.	В данную минуту это чувство юмора ему изменило.
To say that he is excited is nothing: all his moods are phases of excitement.	Сказать, что он взволнован - мало; он всегда находится в той или иной фазе взволнованности.
He is now in the panic-stricken phase; and he walks straight up to Ramsden as if with the fixed intention of shooting him on his own hearthrug.	Сейчас он в фазе панического ужаса; он идет прямо на Рэмсдена, как бы с твердым намерением пристрелить его тут же, у его собственного камина.
But what he pulls from his breast pocket is not a pistol, but a foolscap document which he thrusts under the indignant nose of Ramsden as he exclaims-	Однако из внутреннего кармана он выхватывает не револьвер, а свернутый в трубку документ и, потрясая им перед носом возмущенного Рэмсдена, восклицает:
TANNER.	Тэннер.
Ramsden: do you know what that is?	Рэмсден! Вы знаете, что это такое?
RAMSDEN. [loftily] No, Sir.	Рэмсден (высокомерно). Нет, сэр.
TANNER.	Тэннер.
It's a copy of Whitefield's will.	Это копия завещания Уайтфилда.
Ann got it this morning.	Энн получила его сегодня утром.
RAMSDEN.	Рэмсден.
When you say Ann, you mean, I presume, Miss Whitefield.	Под "Энн" вы, я полагаю, подразумеваете мисс Уайтфилд?
TANNER.	Тэннер.

I mean our Ann, your Ann, Tavy's Ann, and now, Heaven help me, my Ann!	Я подразумеваю нашу Энн, вашу Энн, его Энн, а теперь - да поможет мне небо! - и мою Энн!
OCTAVIUS. [rising, very pale] What do you mean?	Октавиус (встает, сильно побледнев). Что ты хочешь сказать?
TANNER.	Тэннер.
Mean! [He holds up the will]. Do you know who is appointed Ann's guardian by this will?	Что я хочу сказать? (Взмахивает документом.) Знаете, кто назначен опекуном Энн по этому завещанию?
RAMSDEN. [coolly] I believe I am.	Рэмсден (холодно). Полагаю, что я.
TANNER.	Тэннер.
You!	Вы!
You and I, man.	Вы и я, сударь.
I!	Я!
I!!	Я!!
I!!!	Я!!!
Both of us! [He flings the will down on the writing table].	Мы оба! (Швыряет завещание на письменный стол.)
RAMSDEN.	Рэмсден.
You!	Вы?
Impossible.	Этого не может быть.
TANNER.	Тэннер.
It's only too hideously true. [He throws himself into Octavius's chair]. Ramsden: get me out of it somehow.	Это ужасно, но это так. (Бросается в кресло, с которого встал Октавиус.) Рэмсден! Делайте, что хотите, но избавьте меня от этого.
You don't know Ann as well as I do.	Вы не знаете Энн так, как я ее знаю.
She'll commit every crime a respectable woman can; and she'll justify every one of them by saying that it was the wish of her guardians.	Она совершит все преступления, на которые способна порядочная женщина, - и во всех оправдается, утверждая, что исполняла волю своих опекунов.
She'll put everything on us; and we shall have no more control over her than a couple of mice over a cat.	Она все будет сваливать на нас, а слушаться нас будет не больше, чем кошка пары мышат.
OCTAVIUS.	Октавиус.
Jack: I wish you wouldn't talk like that about Ann.	Джек! Я прошу тебя не говорить так об Энн!
TANNER.	Тэннер.
This chap's in love with her: that's another complication.	А этот голубчик влюблен в нее! Вот еще осложнение.
Well, she'll either jilt him and say I didn't approve of him, or marry him and say you ordered her to.	Теперь она или насмеется над ним и скажет, что я его не одобрил, или выйдет за него замуж и скажет, что вы ее заставили.

I tell you, this is the most staggering blow that has ever fallen on a man of my age and temperament.	Честное слово, это самый тяжелый удар, какой только мог обрушиться на человека моего возраста и склада!
RAMSDEN.	Рэмсден.
Let me see that will, sir. [He goes to the writing table and picks it up]. I cannot believe that my old friend Whitefield would have shown such a want of confidence in me as to associate me with- [His countenance falls as he reads].	Позвольте взглянуть на завещание, сэр. (Подходит к письменному столу и берет документ в руки.) Не могу себе представить, чтобы мой друг Уайтфилд проявил такое отсутствие доверия ко мне, поставив меня рядом с... (По мере чтения лицо у него вытягивается.)
TANNER.	Тэннер.
It's all my own doing: that's the horrible irony of it.	Я сам виноват во всем - вот жестокая ирония судьбы!
He told me one day that you were to be Ann's guardian; and like a fool I began arguing with him about the folly of leaving a young woman under the control of an old man with obsolete ideas.	Он мне как-то сказал, что наметил вас в опекуны Энн; и нелегкая меня дернула ему доказывать, что глупо оставлять молодую девушку на попечении старика с допотопными взглядами.
RAMSDEN. [stupended] My ideas obsolete!!!!!	Рэмсден (остолбенев). Это у меня допотопные взгляды!!!
TANNER.	Тэннер.
Totally.	Безусловно.
I had just finished an essay called Down with Government by the Greyhaired; and I was full of arguments and illustrations.	Я тогда только что закончил статью под названием "Долой правление седовласых" и весь был набит примерами и доказательствами.
I said the proper thing was to combine the experience of an old hand with the vitality of a young one.	Я говорил, что самое правильное - сочетать житейский опыт старости с энергией молодости.
Hang me if he didn't take me at my word and alter his will-it's dated only a fortnight after that conversation-appointing me as joint guardian with you!	Теперь ясно: он меня поймал на слове и изменил завещание - оно подписано примерно через две недели после нашего разговора, - назначив меня вторым опекуном!
RAMSDEN. [pale and determined] I shall refuse to act.	Рэмсден (бледный и исполненный решимости). Я откажусь от опекунства.
TANNER.	Тэннер.
What's the good of that?	Не поможет.
I've been refusing all the way from Richmond; but Ann keeps on saying that of course she's only an orphan; and that she can't expect the people who were glad to come to the house in her father's time to trouble much about her now.	Я всю дорогу от самого Ричмонда отказывался, но Энн твердит одно: конечно, она теперь сирота, и с какой стати люди, которые охотно бывали в доме при жизни ее отца, станут утруждать себя заботами о ней.
That's the latest game.	Последнее изобретение!
An orphan!	Сирота!
It's like hearing an ironclad talk about being at the mercy of the winds and waves.	Это все равно, как если бы броненосец стал вдруг жаловаться, что некому защитить его от волн и ветра!
OCTAVIUS.	Октавиус.

This is not fair, Jack.	Нехорошо, Джек.
She is an orphan.	Она действительно сирота.
And you ought to stand by her.	И ты должен быть ей опорой.
TANNER.	Тэннер.
Stand by her!	Опорой!
What danger is she in?	Разве ей угрожает что-нибудь?
She has the law on her side; she has popular sentiment on her side; she has plenty of money and no conscience.	На ее стороне закон, на ее стороне всеобщее сочувствие, у нее много денег и ни капли совести.
All she wants with me is to load up all her moral responsibilities on me, and do as she likes at the expense of my character.	Я нужен ей только для того, чтобы она могла взвалить на меня моральную ответственность за свои поступки и делать все, что ей хочется, прикрываясь моим именем.
I can't control her; and she can compromise me as much as she likes.	Я не смогу ее контролировать; зато она сможет меня компрометировать сколько ей вздумается.
I might as well be her husband.	Это не лучше, чем быть ее мужем.
RAMSDEN.	Рэмсден.
You can refuse to accept the guardianship.	Вы вправе отказаться от опекунства.
I shall certainly refuse to hold it jointly with you.	Я во всяком случае откажусь, если мне придется делить опекунские обязанности с вами.
TANNER.	Тэннер.
Yes; and what will she say to that? what does she say to it?	Да! А что она скажет? Что она уже говорит?
Just that her father's wishes are sacred to her, and that she shall always look up to me as her guardian whether I care to face the responsibility or not.	Что воля отца для нее священна и что все равно, соглашусь я или нет, она всегда будет смотреть на меня как на своего опекуна.
Refuse!	Отказаться!
You might as well refuse to accept the embraces of a boa constrictor when once it gets round your neck.	Попробуйте отказаться от объятий боа-констриктора[130], когда он уже обвился вокруг вашего тела?
OCTAVIUS.	Октавиус.
This sort of talk is not kind to me, Jack.	Ты совершенно не щадишь моих чувств, Джек.
TANNER. [rising and going to Octavius to console him, but still lamenting] If he wanted a young guardian, why didn't he appoint Tavy?	Тэннер (встает и подходит к Октавиусу, чтобы его успокоить, но говорит прежним жалобным тоном). Если ему понадобился молодой опекун, почему он не назначил Тави?
RAMSDEN.	Рэмсден.
Ah! why indeed?	А в самом деле, почему?
OCTAVIUS.	Октавиус.
I will tell you.	Я вам скажу.

He sounded me about it; but I refused the trust because I loved her.	Он заговаривал со мной об этом; но я отказался, потому что люблю Энн.
I had no right to let myself be forced on her as a guardian by her father.	Я не считал для себя возможным навязываться ей в качестве опекуна.
He spoke to her about it; and she said I was right.	Он и с ней говорил об этом; и она сказала, что я прав.
You know I love her, Mr Ramsden; and Jack knows it too.	Вы знаете, что я люблю Энн, мистер Рэмсден; и Джек тоже знает.
If Jack loved a woman, I would not compare her to a boa constrictor in his presence, however much I might dislike her [he sits down between the busts and turns his face to the wall].	Будь у Джека любимая женщина, я не стал бы в его присутствии называть ее боа-констриктором, даже если бы она мне очень не нравилась. (Садится между бюстами и отворачивается к стене.)
RAMSDEN.	Рэмсден.
I do not believe that Whitefield was in his right senses when he made that will.	Я считаю, что Уайтфилд был невменяем, когда писал это завещание.
You have admitted that he made it under your influence.	Вы сами признали, что он сделал это под вашим влиянием.
TANNER.	Тэннер.
You ought to be pretty well obliged to me for my influence.	Можете мне спасибо сказать за мое влияние.
He leaves you two thousand five hundred for your trouble.	Он оставил вам две с половиной тысячи в вознаграждение за хлопоты.
He leaves Tavy a dowry for his sister and five thousand for himself.	Тави он оставил приданое для сестры и пять тысяч лично ему.
OCTAVIUS. [his tears flowing afresh] Oh, I can't take it.	Октавиус (снова заливаясь слезами). О, я не могу принять этих денег.
He was too good to us.	Он был слишком добр к нам.
TANNER.	Тэннер.
You won't get it, my boy, if Ramsden upsets the will.	А ты их и не получишь, если Рэмсден будет оспаривать завещание.
RAMSDEN.	Рэмсден.
Ha! I see.	Ах, вот оно что!
You have got me in a cleft stick.	Вы мне, значит, устроили ловушку.
TANNER.	Тэннер.
He leaves me nothing but the charge of Ann's morals, on the ground that I have already more money than is good for me.	Мне он не оставил ничего, кроме заботы о нравственности Энн, на том основании, что у меня и так больше денег, чем нужно.
That shows that he had his wits about him, doesn't it?	Разве это не доказательство, что он был в здравом уме и твердой памяти?
RAMSDEN. [grimly] I admit that.	Рэмсден (мрачно). Пожалуй.

OCTAVIUS. [rising and coming from his refuge by the wall] Mr Ramsden: I think you are prejudiced against Jack.	Октавиус (встает и выходит из своего убежища у стены). Мистер Рэмсден, вы, я вижу, предубеждены против Джека.
He is a man of honor, and incapable of abusing-	Он честный человек и не способен злоупотребить...
TANNER.	Тэннер.
Don't, Tavy: you'll make me ill.	Замолчи, Тави! Ты меня с ума сведешь.
I am not a man of honor: I am a man struck down by a dead hand.	При чем тут честность! Я просто живой человек, которого мертвый хватает за горло.
Tavy: you must marry her after all and take her off my hands.	Нет, Тави! Придется тебе жениться на ней и избавить меня от нее.
And I had set my heart on saving you from her!	А я-то всей душой стремился тебя от этого спасти!
OCTAVIUS.	Октавиус.
Oh, Jack, you talk of saving me from my highest happiness.	Что ты говоришь, Джек? Спасти от величайшего счастья!
TANNER.	Тэннер.
Yes, a lifetime of happiness.	Да, от счастья на всю жизнь.
If it were only the first half hour's happiness, Tavy, I would buy it for you with my last penny.	Если б речь шла о счастье на полчаса, я отдал бы свой последний пенни, чтобы купить его для себя.
But a lifetime of happiness!	Но счастье на всю жизнь!
No man alive could bear it: it would be hell on earth.	Нет такого человека, который мог бы это вынести; это был бы ад на земле.
RAMSDEN. [violently] Stuff, sir.	Рэмсден (гневно). Чушь, сэр!
Talk sense; or else go and waste someone else's time: I have something better to do than listen to your fooleries [he positively kicks his way to his table and resumes his seat].	Г оворите серьезно или ищите себе других собеседников. Я слишком занят, чтобы слушать вздор, который вы мелете. (Стремглав бросается к столу и садится в кресло.)
TANNER.	Тэннер.
You hear him, Tavy!	Вот, слышишь, Тави?
Not an idea in his head later than eighteen-sixty.	Самая свежая идея у него в голове относится к шестидесятым годам.
We can't leave Ann with no other guardian to turn to.	Нет, нельзя оставить Энн только на его попечении.
RAMSDEN.	Рэмсден.
I am proud of your contempt for my character and opinions, sir.	Я горжусь тем, что вы столь пренебрежительно относитесь к моим взглядам, сэр.
Your own are set forth in that book, I believe.	Ваши, я полагаю, изложены в этой книжке?
TANNER. [eagerly going to the table] What!	Тэннер (бросаясь к столу). Что?
You've got my book!	У вас есть моя книга?
What do you think of it?	Ну, как она вам понравилась?

RAMSDEN.	Рэмсден.
Do you suppose I would read such a book, sir?	Вы воображаете, что я стану читать такую книгу, сэр?
TANNER.	Тэннер.
Then why did you buy it?	А зачем же вы ее купили?
RAMSDEN.	Рэмсден.
I did not buy it, sir.	Я не покупал ее, сэр.
It has been sent me by some foolish lady who seems to admire your views.	Мне ее прислала одна неразумная дама, которая, по-видимому, в восторге от ваших воззрений.
I was about to dispose of it when Octavius interrupted me.	Я собирался поступить с этой книгой так, как она заслуживает, но мне помешал Октавиус.
I shall do so now, with your permission. [He throws the book into the waste paper basket with such vehemence that Tanner recoils under the impression that it is being thrown at his head].	Если разрешите, я это сделаю сейчас. (Швыряет книгу в корзину для бумаг с такой силой, что Тэннер невольно отшатывается, как будто книга полетела ему в голову.)
TANNER.	Тэннер.
You have no more manners than I have myself.	Вы не более благовоспитанны, чем я.
However, that saves ceremony between us. [He sits down again]. What do you intend to do about this will?	Но тем лучше; теперь мы можем разговаривать без особых церемоний. (Садится снова.) Что вы намерены предпринять по поводу этого завещания?
OCTAVIUS.	Октавиус.
May I make a suggestion?	Можно мне сказать?
RAMSDEN.	Рэмсден.
Certainly, Octavius.	Разумеется, Октавиус.
OCTAVIUS.	Октавиус.
Aren't we forgetting that Ann herself may have some wishes in this matter?	Мне кажется, мы забываем, что у самой Энн могут быть какие-нибудь пожелания на этот счет.
RAMSDEN.	Рэмсден.
I quite intend that Annie's wishes shall be consulted in every reasonable way.	Я вполне готов в разумной мере сообразоваться с желаниями Энн.
But she is only a woman, and a young and inexperienced woman at that.	Но ведь она только женщина, и притом женщина молодая и неопытная.
TANNER.	Тэннер.
Ramsden: I begin to pity you.	Рэмсден! Я начинаю жалеть вас.
RAMSDEN. [hotly] I don't want to know how you feel towards me, Mr Tanner.	Рэмсден (раздраженно). Меня не интересуют ваши чувства по отношению ко мне, мистер Тэннер.
TANNER.	Тэннер.
Ann will do just exactly what she likes.	Энн поступит, как ей хочется.

And what's more, she'll force us to advise her to do it; and she'll put the blame on us if it turns out badly.	Мало того, она заставит нас посоветовать ей поступить именно так; и если дело обернется неудачно, она свалит вину на нас.
So, as Tavy is longing to see her-	Но раз Тави не терпится ее увидеть...
OCTAVIUS. [shyly] I am not, Jack.	Октавиус (смущенно). Вовсе нет, Джек.
TANNER.	Тэннер.
You lie, Tavy: you are.	Лжешь, Тави: конечно, не терпится.
So let's have her down from the drawing-room and ask her what she intends us to do.	Так пригласим ее сюда и спросим, как она намерена заставить нас поступить.
Off with you, Tavy, and fetch her. [Tavy turns to go].	Ну, живо, Тави, иди за ней. Октавиус направляется к двери.
And don't be long for the strained relations between myself and Ramsden will make the interval rather painful [Ramsden compresses his lips, but says nothing-].	И не задерживайся, а то при наших с Рэмсденом натянутых отношениях ожидание может показаться томительным. Рэмсден поджимает губы, но молчит.
OCTAVIUS.	Октавиус.
Never mind him, Mr Ramsden.	Не обращайте на него внимания, мистер Рэмсден.
He's not serious. [He goes out].	Он шутит. (Выходит.)
RAMSDEN [very deliberately] Mr Tanner: you are the most impudent person I have ever met.	Рэмсден (раздельно и веско). Мистер Тэннер, вы самый бесстыдный человек из всех, кого я знаю.
TANNER. [seriously] I know it, Ramsden.	Тэннер (серьезно). Да, Рэмсден.
Yet even I cannot wholly conquer shame.	И все-таки даже я не могу полностью победить в себе стыд.
We live in an atmosphere of shame.	Мы живем в атмосфере стыда.
We are ashamed of everything that is real about us; ashamed of ourselves, of our relatives, of our incomes, of our accents, of our opinions, of our experience, just as we are ashamed of our naked skins.	Мы стыдимся всего, что в нас есть подлинного; стыдимся самих себя, своих родственников, своих доходов, своего произношения, своих взглядов, своего жизненного опыта точно так же, как мы стыдимся своего обнаженного тела.
Good Lord, my dear Ramsden, we are ashamed to walk, ashamed to ride in an omnibus, ashamed to hire a hansom instead of keeping a carriage, ashamed of keeping one horse instead of two and a groom-gardener instead of a coachman and footman.	Помилуй бог, дорогой мой Рэмсден! Нам стыдно ходить пешком, стыдно ездить в омнибусе, стыдно нанимать экипаж, вместо того чтобы держать карету, стыдно держать одну лошадь вместо двух и грума, который в то же время и садовник, - вместо кучера и ливрейного лакея.
The more things a man is ashamed of, the more respectable he is.	Чем больше есть вещей, которых человек стыдится, тем он почтеннее.
Why, you're ashamed to buy my book, ashamed to read it: the only thing you're not ashamed of is to judge me for it without having read it; and even that only means that you're ashamed to have heterodox opinions.	Взять хотя бы вас: вам стыдно купить мою книгу, стыдно ее прочесть; не стыдно только осуждать меня за нее, не прочтя; но и это означает лишь, что вам стыдно разделять еретические воззрения.
Look at the effect I produce because my fairy godmother withheld from me this gift of shame.	А вот меня моя фея-крестная не наделила даром стыда - и что же?

I have every possible virtue that a man can have except-	Я обладаю всеми достоинствами, которыми может обладать человек, за исключением...
RAMSDEN.	Рэмсден.
I am glad you think so well of yourself.	Очень рад, что вы о себе такого хорошего мнения.
TANNER.	Тэннер.
All you mean by that is that you think I ought to be ashamed of talking about my virtues.	Этим вы только хотите сказать, что мне бы нужно постыдиться говорить о своих достоинствах.
You don't mean that I haven't got them: you know perfectly well that I am as sober and honest a citizen as yourself, as truthful personally, and much more truthful politically and morally.	Вы не хотите сказать, что у меня их нет; вы отлично знаете, что я такой же разумный и честный гражданин, как и вы, такой же принципиальный в личной жизни и гораздо более принципиальный в политических и моральных воззрениях.
RAMSDEN. [touched on his most sensitive point] I deny that.	Рэмсден (задетый за самую чувствительную струнку). Я протестую.
I will not allow you or any man to treat me as if I were a mere member of the British public.	Я ни вам, ни кому другому не позволю рассматривать меня как рядового представителя английского общества.
I detest its prejudices; I scorn its narrowness; I demand the right to think for myself.	Я ненавижу его предрассудки, я презираю его ограниченность; я настаиваю на своем праве мыслить самостоятельно.
You pose as an advanced man.	Вы разыгрываете передового человека.
Let me tell you that I was an advanced man before you were born.	Позвольте вам сказать, что я был передовым человеком до того, как вы родились на свет.
TANNER.	Тэннер.
I knew it was a long time ago.	Я так и думал, что это было очень давно.
RAMSDEN.	Рэмсден.
I am as advanced as ever I was.	Я сейчас не менее передовой человек, чем прежде.
I defy you to prove that I have ever hauled down the flag.	Если вы считаете, что я хоть в чем-нибудь сдал позиции, - докажите.
I am more advanced than ever I was.	Я сейчас даже более передовой человек, чем прежде.
I grow more advanced every day.	Я с каждым днем становлюсь все...
TANNER.	Тэннер.
More advanced in years, Polonius.	Все старше, Полоний.
RAMSDEN.	Рэмсден.
Polonius!	Полоний!
So you are Hamlet, I suppose.	А вы, по-видимому, Гамлет?
TANNER.	Тэннер.
No: I am only the most impudent person you've ever met.	Нет. Я только самый бесстыдный человек из всех, кого вы знаете.

That's your notion of a thoroughly bad character.	В вашем понимании - насквозь отрицательный тип.
When you want to give me a piece of your mind, you ask yourself, as a just and upright man, what is the worst you can fairly say of me.	Вы захотели сказать мне правду в лицо и спросили себя с присущей вам прямотой и справедливостью: что можно, по чести, сказать о нем скверного?
Thief, liar, forger, adulterer, perjurer, glutton, drunkard?	Вор, лгун, мошенник, прелюбодей, клятвопреступник, пьяница, обжора?
Not one of these names fit me.	Ни одно из этих определений ко мне не подходит.
You have to fall back on my deficiency in shame.	Пришлось ухватиться за тот факт, что я лишен стыда.
Well, I admit it.	Ну что ж, согласен.
I even congratulate myself; for if I were ashamed of my real self, I should cut as stupid a figure as any of the rest of you.	Я даже рад этому: потому что если бы я стыдился своего настоящего "я", то имел бы такой же глупый вид, как вы все.
Cultivate a little impudence, Ramsden; and you will become quite a remarkable man.	Развейте в себе немного бесстыдства, Рэмсден, и вы станете поистине выдающейся личностью.
RAMSDEN.	Рэмсден.
I have no-	Меня не...
TANNER.	Тэннер.
You have no desire for that sort of notoriety.	Вас не привлекает такого рода слава?
Bless you, I knew that answer would come as well as I know that a box of matches will come out of an automatic machine when I put a penny in the slot: you would be ashamed to say anything else.	Черт возьми, я ждал этого ответа, как ждешь коробки спичек из автомата, в который опустил пенни: вы постыдились бы сказать что-нибудь другое.
The crushing retort for which Ramsden has been visibly collecting his forces is lost for ever; for at this point Octavius returns with Miss Ann Whitefield and her mother; and Ramsden springs up and hurries to the door to receive them.	Уничтожающей отповеди, к которой явно готовился Рэмсден, не суждено прозвучать, так как в эту самую минуту возвращается Октавиус, а с ним мисс Энн Уайтфилд и ее мать; и Рэмсден, вскочив, спешит им навстречу.
Whether Ann is good-looking or not depends upon your taste; also and perhaps chiefly on your age and sex.	Красива ли Энн? Ответ зависит от вашего вкуса, а кроме того - или, верней, главным образом, - от вашего возраста и пола.
To Octavius she is an enchantingly beautiful woman, in whose presence the world becomes transfigured, and the puny limits of individual consciousness are suddenly made infinite by a mystic memory of the whole life of the race to its beginnings in the east, or even back to the paradise from which it fell.	Для Октавиуса эта женщина обворожительно прекрасна, в ее присутствии преображается весь мир и тесные рамки индивидуального сознания раздвигаются вдруг до бесконечности силой мистической памяти о всей жизни человечества, начиная от первых шагов на Востоке или даже от изгнания из рая.
She is to him the reality of romance, the leaner good sense of nonsense, the unveiling of his eyes, the freeing of his soul, the abolition of time, place and circumstance, the etherealization of his blood into rapturous rivers of the very water of life itself, the revelation of all the mysteries and the sanctification of all the dogmas.	В ней для него - реальность мечты, внутренний смысл бессмыслицы, прозрение истины, освобождение души, уничтожение границ места, времени и обстоятельств, превращение крови, текущей по жилам, в сладостные потоки драгоценной влаги жизни, разгадка всех тайн и освящение всех догм.

To her mother she is, to put it as moderately as possible, nothing whatever of the kind.	Разумеется, мать Энн, мягко говоря, не видит в ней ничего подобного.
Not that Octavius's admiration is in any way ridiculous or discreditable.	Не то чтобы восторги Октавиуса были в какой-либо мере смешны или преувеличены.
Ann is a well formed creature, as far as that goes; and she is perfectly ladylike, graceful, and comely, with ensnaring eyes and hair.	Энн - если на то пошло - вполне гармоничное создание; она очень женственна, изящна и миловидна, у нее пленительные глаза и волосы.
Besides, instead of making herself an eyesore, like her mother, she has devised a mourning costume of black and violet silk which does honor to her late father and reveals the family tradition of brave unconventionality by which Ramsden sets such store.	Кроме того, траур отнюдь не придает ей унылого вида, как ее матери: она остроумно сочетала в своем костюме черный и лиловый шелк, сумев таким образом почтить память отца и в то же время отдать должное семейной традиции отважного неподчинения условностям, которой так кичится Рэмсден.
But all this is beside the point as an explanation of Ann's charm.	Но не в этом сущность обаяния Энн.
Turn up her nose, give a cast to her eye, replace her black and violet confection by the apron and feathers of a flower girl, strike all the aitches out of her speech, and Ann would still make men dream.	Вздерните ее нос, скосите глаза, замените черно-лиловый туалет передником и шалью уличной цветочницы, уснастите ее речь вульгаризмами - и мужчины все-таки будут мечтать о ней.
Vitality is as common as humanity; but, like humanity, it sometimes rises to genius; and Ann is one of the vital geniuses.	Жизненный импульс так же прост, как и человеческая природа, но, подобно человеческой природе, он иногда возвышается до гениальности, и Энн - один из гениев жизненного импульса.
Not at all, if you please, an oversexed person: that is a vital defect, not a true excess.	Не подумайте, однако, что в ней преувеличено сексуальное начало: это говорило бы скорей о недостатке, а не об избытке жизненного импульса.
She is a perfectly respectable, perfectly self-controlled woman, and looks it; though her pose is fashionably frank and impulsive.	Она вполне порядочная, вполне владеющая своими чувствами женщина, что сразу и видно, несмотря на некоторую наигранную экспансивность и непосредственность в духе времени.
She inspires confidence as a person who will do nothing she does not mean to do; also some fear, perhaps, as a woman who will probably do everything she means to do without taking more account of other people than may be necessary and what she calls right.	Она внушает доверие, как человек, который не сделает того, чего не захочет, и некоторое опасение, как женщина, которая, вероятно, сделает все, что захочет, и при этом посчитается с другими не больше, чем потребуют обстоятельства и чем она сама найдет нужным.
In short, what the weaker of her own sex sometimes call a cat.	Короче говоря, она из тех женщин, о которых более слабые представительницы ее пола иногда говорят: это штучка!
Nothing can be more decorous than her entry and her reception by Ramsden, whom she kisses.	Трудно представить себе зрелище более трогательное, чем ее появление и поцелуй, которым она, здороваясь, награждает Рэмсдена.

The late Mr Whitefield would be gratified almost to impatience by the long faces of the men (except Tanner, who is fidgety), the silent handgrasps, the sympathetic placing of chairs, the sniffing of the widow, and the liquid eye of the daughter, whose heart, apparently, will not let her control her tongue to speech.	Покойный мистер Уайтфилд был бы удовлетворен - а может быть, и выведен из терпения -вытянувшимися лицами мужчин (за исключением неугомонного Тэннера), безмолвными рукопожатиями, сочувственным пододвиганием стульев, сопением вдовы и влажными глазами дочери, которая явно не может справиться со своим сердечным волнением.
Ramsden and Octavius take the two chairs from the wall, and place them for the two ladies; but Ann comes to Tanner and takes his chair, which he offers with a brusque gesture, subsequently relieving his irritation by sitting down on the corner of the writing table with studied indecorum.	Рэмсден и Октавиус берут кресла, стоящие в простенке, и предлагают их дамам; но Энн подходит к Тэннеру и садится в его кресло, которое он подставляет ей резким толчком, после чего дает выход своему раздражению, усевшись на край письменного стола в нарочито небрежной позе.
Octavius gives Mrs Whitefield a chair next Ann, and himself takes the vacant one which Ramsden has placed under the nose of the effigy of Mr Herbert Spencer.	Октавиус уступает миссис Уайтфилд место рядом с Энн, а сам садится на свободное кресло, которое Рэмсден поставил под самым носом у изваяния мистера Герберта Спенсера.
Mrs Whitefield, by the way, is a little woman, whose faded flaxen hair looks like straw on an egg.	Миссис Уайтфилд, кстати сказать, - маленькая женщина с блеклыми льняными волосами, напоминающими солому, приставшую к яйцу.
She has an expression of muddled shrewdness, a squeak of protest in her voice, and an odd air of continually elbowing away some larger person who is crushing her into a corner.	У нее растерянно-хитрое выражение лица, в голосе слышится писклявая нотка протеста, и она словно постоянно старается оттеснить локтями кого-то более рослого, затолкавшего ее в угол.
One guesses her as one of those women who are conscious of being treated as silly and negligible, and who, without having strength enough to assert themselves effectually, at any rate never submit to their fate.	В ней легко угадать одну из тех женщин которые сознают, что их считают глупыми и незначительными, и хотя не имеют достаточно силы, чтобы отстоять себя, тем не менее упорно не подчиняются своей участи.
There is a touch of chivalry in Octavius's scrupulous attention to her, even whilst his whole soul is absorbed by Ann.	Есть нечто рыцарское в безупречном внимании, с которым относится к ней Октавиус, хотя вся душа его заполнена Энн.
Ramsden goes solemnly back to his magisterial seat at the writing table, ignoring Tanner, and opens the proceedings.	Рэмсден торжественно возвращается в свое судейское кресло за письменным столом и открывает заседание
RAMSDEN.	Рэмсден.
I am sorry, Annie, to force business on you at a sad time like the present.	Мне очень неприятно, Энни, в такую тяжелую минуту заставлять вас заниматься делами.
But your poor dear father's will has raised a very serious question.	Но в завещании вашего незабвенного отца есть один весьма серьезный пункт.
You have read it, I believe?	Вы, вероятно, уже читали завещание?
[Ann assents with a nod and a catch of her breath, too much affected to speak].	Энн, слишком взволнованная, чтобы говорить, подтверждает его предположение кивком и судорожным вздохом.

I must say I am surprised to find Mr Tanner named as joint guardian and trustee with myself of you and Rhoda. [A pause.	Признаюсь, я весьма удивлен, что опекуном и попечителем вашим и Роды назначен совместно со мной мистер Тэннер. Пауза.
They all look portentous; but they have nothing to say.	Вид у слушателей глубокомысленный, но сказать им нечего.
Ramsden, a little ruffled by the lack of any response, continues] I don't know that I can consent to act under such conditions.	(Слегка озадаченный отсутствием какого-либо отклика на его слова, продолжает.) Едва ли я сочту возможным принять полномочия опекуна на таких условиях.
Mr Tanner has, I understand, some objection also; but I do not profess to understand its nature: he will no doubt speak for himself.	Насколько мне известно, у мистера Тэннера также имеются возражения; я не хочу и не могу вникать в их смысл, он, несомненно, выскажется на эту тему сам.
But we are agreed that we can decide nothing until we know your views.	Однако мы оба сошлись на том, что не можем ничего решать, пока не выясним вашу точку зрения.
I am afraid I shall have to ask you to choose between my sole guardianship and that of Mr Tanner; for I fear it is impossible for us to undertake a joint arrangement.	Боюсь, что мне придется просить вас выбрать в опекуны кого-либо одного, меня или мистера Тэннера, потому что действовать совместно нам как будто не представляется возможным.
ANN. [in a low musical voice] Mamma-	Энн (тихим певучим голосом). Мама...
MRS WHITEFIELD. [hastily] Now, Ann, I do beg you not to put it on me.	Миссис Уайтфилд (поспешно). Нет уж, Энн, пожалуйста не сваливай все на меня.
I have no opinion on the subject; and if I had, it would probably not be attended to.	У меня на этот счет нет никакого мнения; а если б и было, вряд ли с ним стали бы считаться.
I am quite with whatever you three think best.	Как вы втроем решите, так пусть и будет.
Tanner turns his head and looks fixedly at Ramsden, who angrily refuses to receive this mute communication.	Тэннер поворачивает голову и пристально смотрит на Рэмсдена, но тот сердито отворачивается, не желая понимать его немую реплику.
ANN. [resuming in the same gentle voice, ignoring her mother's bad taste] Mamma knows that she is not strong enough to bear the whole responsibility for me and Rhoda without some help and advice.	Энн (продолжает тем же нежным голосом, как бы не замечая бестактности матери). Мама знает, что ей не по силам нести всю ответственность за меня и Роду, не получая ни от кого совета и помощи.
Rhoda must have a guardian; and though I am older, I do not think any young unmarried woman should be left quite to her own guidance.	Роде необходим опекун; а я хоть и старше, но мне кажется, что незамужняя молодая женщина не должна быть целиком предоставлена самой себе.
I hope you agree with me, Granny?	Вы, я думаю, согласны со мной, дединька?
TANNER. [starting] Granny!	Тэннер (подскочив). Дединька!
Do you intend to call your guardians Granny?	Вы намерены называть своих опекунов дединьками, Энн?
ANN.	Энн.
Don't be foolish, Jack.	Джек, не говорите глупостей.

Mr Ramsden has always been Grandpapa Roebuck to me: I am Granny's Annie; and he is Annie's Granny.	Мистер Рэмсден всегда был для меня дедушкой Роубэком. Я - дединькина Эннинька, а он -Эннинькин дединька.
I christened him so when I first learned to speak.	Я назвала его так, едва научилась говорить.
RAMSDEN. [sarcastically] I hope you are satisfied, Mr Tanner.	Рэмсден (саркастически). Полагаю, вы удовлетворены, мистер Тэннер?
Go on, Annie: I quite agree with you.	Продолжайте, Энни; я вполне согласен с вами.
ANN.	Энн.
Well, if I am to have a guardian, CAN I set aside anybody whom my dear father appointed for me?	А раз мне нужен опекун, как я могу отводить тех, кого мне выбрал мой дорогой папочка?
RAMSDEN. [biting his lip] You approve of your father's choice, then?	Рэмсден (кусая губы). Значит, вы одобряете выбор вашего отца?
ANN.	Энн.
It is not for me to approve or disapprove.	Я не могу одобрять или не одобрять.
I accept it.	Я принимаю его.
My father loved me and knew best what was good for me.	Папочка любил меня и лучше меня знал, что мне нужно.
RAMSDEN.	Рэмсден.
Of course I understand your feeling, Annie.	Я вполне понимаю ваши чувства, Энни.
It is what I should have expected of you; and it does you credit.	Они вам делают честь; ничего иного, впрочем, я от вас и не ожидал.
But it does not settle the question so completely as you think.	Но вопрос сложнее, чем вам кажется.
Let me put a case to you.	Позвольте, я поясню на примере.
Suppose you were to discover that I had been guilty of some disgraceful action-that I was not the man your poor dear father took me for.	Предположим, вы бы узнали, что я совершил бесчестный поступок, - что я не тот, за кого принимал меня наш дорогой покойник.
Would you still consider it right that I should be Rhoda's guardian?	Вы все-таки считали бы правильным, чтобы я стал опекуном Роды?
ANN.	Энн.
I can't imagine you doing anything disgraceful, Granny.	Вы - и бесчестный поступок, дединька? Не могу себе этого даже представить!
TANNER. [to Ramsden] You haven't done anything of the sort, have you?	Тэннер (Рэмсдену). Неужели вы в самом деле что-нибудь такое сделали?
RAMSDEN. [indignantly] No sir.	Рэмсден (с негодованием). Конечно нет, сэр.
MRS. WHITEFIELD. [placidly] Well, then, why suppose it?	Миссис Уайтфилд (миролюбиво). Ну так зачем же это предполагать?
ANN.	Энн.
You see, Granny, Mamma would not like me to suppose it.	Вот видите, дединька, мама не хочет, чтобы я предполагала.

RAMSDEN. [much perplexed] You are both so full of natural and affectionate feeling in these family matters that it is very hard to put the situation fairly before you.	Рэмсден (в полном замешательстве). Вы обе, естественно, вкладываете столько чувства в разрешение этих семейных вопросов, что мне очень трудно изложить вам дело, как оно есть.
TANNER.	Тэннер.
Besides, my friend, you are not putting the situation fairly before them.	Тем более, друг мой, что вы не излагаете дело, как оно есть.
RAMSDEN. [sulkily] Put it yourself, then.	Рэмсден (сердито). В таком случае излагайте сами.
TANNER.	Тэннер.
I will.	Сейчас.
Ann: Ramsden thinks I am not fit be your guardian; and I quite agree with him.	Энн, Рэмсден считает, что я не гожусь вам в опекуны; и я с ним вполне согласен.
He considers that if your father had read my book, he wouldn't have appointed me.	Он думает, что если бы ваш отец читал мою книгу, он бы меня не назначил.
That book is the disgraceful action he has been talking about.	Эта книга и есть бесчестный поступок, о котором шла речь.
He thinks it's your duty for Rhoda's sake to ask him to act alone and to make me withdraw.	Он считает, что ваш долг перед Родой - просить, чтобы он единолично взял на себя обязанности опекуна, а я бы от них отказался.
Say the word and I will.	Скажите свое слово, и я откажусь.
ANN.	Энн.
But I haven't read your book, Jack.	Но я не читала вашей книги, Джек.
TANNER. [diving at the waste-paper basket and fishing the book out for her] Then read it at once and decide.	Тэннер (ныряя в корзину для бумаг, чтобы выудить оттуда книгу). Так прочтите ее сейчас же и решайте.
RAMSDEN.	Рэмсден (в неистовстве).
If I am to be your guardian, I positively forbid you to read that book, Annie. [He smites the table with his fist and rises].	Как ваш будущий опекун, Энни, я категорически запрещаю вам читать эту книгу! (Встает, стукнув кулаком по столу.)
ANN.	Энн.
Of course, if you don't wish it. [She puts the book on the table].	Раз вы не хотите, я, конечно, не стану. (Кладет книгу на стол.)
TANNER.	Тэннер.
If one guardian is to forbid you to read the other guardian's book, how are we to settle it?	Как же быть, если один опекун запрещает вам читать книгу, написанную другим опекуном?
Suppose I order you to read it!	А если я вам прикажу ее прочесть?
What about your duty to me?	Ведь вы и меня должны слушаться.
ANN. [gently] I am sure you would never purposely force me into a painful dilemma, Jack.	Энн (кротко). Я уверена, Джек, что вы никогда не поставите меня намеренно в такое затруднительное положение.

RAMSDEN. [irritably] Yes, yes, Annie: this is all very well, and, as I said, quite natural and becoming.	Рэмсден (раздраженно). Да, да, Энни, все это очень хорошо, и, как я уже сказал, вполне естественно и понятно.
But you must make a choice one way or the other.	Но вы должны выбрать что-нибудь одно.
We are as much in a dilemma as you.	Это положение в равной мере затруднительно и для нас.
ANN.	Энн.
I feel that I am too young, too inexperienced, to decide.	Я, право, слишком молода, слишком неопытна, чтобы решать.
My father's wishes are sacred to me.	Воля моего отца для меня священна.
MRS WHITEFIELD.	Миссис Уайтфилд.
If you two men won't carry them out I must say it is rather hard that you should put the responsibility on Ann.	Если уж вы, мужчины, не хотите с этой волей считаться, нехорошо с вашей стороны перекладывать всю ответственность на Энн.
It seems to me that people are always putting things on other people in this world.	Почему это люди всегда все стараются свалить на других?
RAMSDEN.	Рэмсден.
I am sorry you take it that way.	Мне очень жаль, если вы представляете себе дело таким образом.
ANN. [touchingly] Do you refuse to accept me as your ward, Granny?	Энн (умильно). Неужели вы откажетесь взять меня под свою опеку, дединька?
RAMSDEN.	Рэмсден.
No: I never said that.	Нет. Я этого не говорил.
I greatly object to act with Mr Tanner: that's all.	Я только очень не хотел бы делить свои полномочия с мистером Тэннером, вот и все.
MRS. WHITEFIELD.	Миссис Уайтфилд.
Why?	А почему?
What's the matter with poor Jack?	Что вам сделал бедный Джек?
TANNER.	Тэннер.
My views are too advanced for him.	У меня для него слишком передовые взгляды.
RAMSDEN. [indignantly] They are not.	Рэмсден (возмущенно). Неправда.
I deny it.	Я решительно протестую против этого.
ANN.	Энн.
Of course not.	Ну конечно, неправда.
What nonsense!	Что за глупости!
Nobody is more advanced than Granny.	Самые передовые взгляды всегда были у дединьки!
I am sure it is Jack himself who has made all the difficulty.	Я уверена, что это Джек во всем виноват.
Come, Jack!	Полно, Джек!

Be kind to me in my sorrow.	Будьте великодушны ко мне в моем горе.
You don't refuse to accept me as your ward, do you?	Вы ведь не откажетесь взять меня под свою опеку, правда?
TANNER. [gloomily] No.	Тэннер (мрачно). Нет.
I let myself in for it; so I suppose I must face it. [He turns away to the bookcase, and stands there, moodily studying the titles of the volumes].	Я сам впутался в эту историю; так что, видимо, придется мне расплачиваться. (Отходит к книжному шкафу и, повернувшись спиной, угрюмо изучает заглавия на корешках книг.)
ANN. [rising and expanding with subdued but gushing delight] Then we are all agreed; and my dear father's will is to be carried out.	Энн (встает, сияя сдерживаемой, но бурной радостью). Ну, вот мы и сговорились; и воля дорогого папочки будет исполнена.
You don't know what a joy that is to me and to my mother! [She goes to Ramsden and presses both his hands, saying] And I shall have my dear Granny to help and advise me. [She casts a glance at Tanner over her shoulder]. And Jack the Giant Killer. [She goes past her mother to Octavius]. And Jack's inseparable friend Ricky-ticky-tavy [he blushes and looks inexpressibly foolish].	Если б вы знали, какая это радость для меня и для мамы! (Подходит к Рэмсдену и берет его за обе руки со словами.) И мой милый дединька будет наставлять меня и поддерживать. (Оглядывается через плечо на Тэннера.) И Джек Победитель Великанов[131] тоже. (Идет мимо кресла матери к Октавиусу.) И его неразлучный дружок Рикки-Тикки-Тави[132]! Октавиус краснеет; вид у него до крайности глупый.
MRS WHITEFIELD. [rising and shaking her widow's weeds straight] Now that you are Ann's guardian, Mr Ramsden, I wish you would speak to her about her habit of giving people nicknames.	Миссис Уайтфилд (встает и расправляет свой вдовий креп). Раз уж вы теперь опекун Энн, мистер Рэмсден, хоть бы вы ее отучили от этой несносной привычки давать людям прозвища.
They can't be expected to like it. [She moves towards the door].	Вряд ли это кому-нибудь может нравиться. (Идет к двери.)
ANN.	Энн.
How can you say such a thing, Mamma! [Glowing with affectionate remorse] Oh, I wonder can you be right!	Ах, мама, что вы говорите! (Покраснев от искреннего раскаяния.) Неужели это правда?
Have I been inconsiderate? [She turns to Octavius, who is sitting astride his chair with his elbows on the back of it. Putting her hand on his forehead she turns his face up suddenly]. Do you want to be treated like a grown up man?	Я как-то никогда не думала... (Поворачивается к Октавиусу, который сидит на стуле верхом, облокотившись на спинку, кладет ему руку на лоб и запрокидывает его голову.) Вы хотите, чтоб с вами обращались, как со взрослым?
Must I call you Mr Robinson in future?	Может быть, мне впредь называть вас мистер Робинсон?
OCTAVIUS. [earnestly] Oh please call me Ricky-ticky-tavy,	Октавиус (серьезно). О нет, пожалуйста, зовите меня Рикки-Тикки-Тави.
"Mr Robinson" would hurt me cruelly. [She laughs and pats his cheek with her finger; then comes back to Ramsden].	Я просто не перенесу "мистера Робинсона". Энн (смеется и треплет его по щеке, потом возвращается к Рэмсдену).
You know I'm beginning to think that Granny is rather a piece of impertinence.	А ведь, пожалуй, дединька и в самом деле звучит дерзко.
But I never dreamt of its hurting you.	Но только мне и в голову не приходило, что это может вас обидеть.

RAMSDEN. [breezily, as he pats her affectionately on the back] My dear Annie, nonsense.	Рэмсден (растаяв, треплет ее по плечу). Глупости, дорогая Энни, глупости.
I insist on Granny.	Я настаиваю на "дединьке".
I won't answer to any other name than Annie's Granny.	Я Эннинькин дединька - и на другое имя просто откликаться не буду.
ANN. [gratefully] You all spoil me, except Jack.	Энн (с признательностью). Все вы меня балуете, -все, кроме Джека.
TANNER. [over his shoulder, from the bookcase] I think you ought to call me Mr Tanner.	Тэннер (у шкафа, говорит через плечо). Да, я считаю, что вы должны называть меня мистер Тэннер.
ANN. [gently] No you don't, Jack.	Энн (кротко). Вовсе вы этого не считаете, Джек.
That's like the things you say on purpose to shock people: those who know you pay no attention to them.	Это вы только так говорите, назло. Обычная ваша манера; тот, кто вас знает, не станет обращать на это внимания.
But, if you like, I'll call you after your famous ancestor Don Juan.	Но если хотите, в честь вашего прославленного предка я могу называть вас Дон Жуаном.
RAMSDEN.	Рэмсден.
Don Juan!	Дон Жуаном?
ANN. [innocently] Oh, is there any harm in it?	Энн (невинно). А разве это нехорошо?
I didn't know.	Я не знала.
Then I certainly won't call you that.	Ну тогда я, конечно, не буду.
May I call you Jack until I can think of something else?	Можно мне называть вас Джек, пока я не придумаю что-нибудь другое?
TANKER.	Тэннер.
Oh, for Heaven's sake don't try to invent anything worse.	Нет, уж ради всего святого больше ничего не придумывайте.
I capitulate.	Я сдаюсь.
I consent to Jack.	Я согласен на Джека.
I embrace Jack.	Я в восторге от Джека.
Here endeth my first and last attempt to assert my authority.	На том кончается моя первая и последняя попытка утвердить свой авторитет.
ANN.	Энн.
You see, Mamma, they all really like to have pet names.	Вот видите, мама, всем нравится, когда их зовут ласкательными именами.
MRS WHITEFIELD.	Миссис Уайтфилд.
Well, I think you might at least drop them until we are out of mourning.	А все-таки ты бы могла бросить эту привычку хотя бы на время траура.
ANN. [reproachfully, stricken to the soul] Oh, how could you remind me, mother? [She hastily leaves the room to conceal her emotion].	Энн (пораженная в самое сердце, с упреком). О мама, зачем вы мне напомнили? (Поспешно выходит из комнаты, чтобы скрыть свое волнение.)

MRS WHITEFIELD.	Миссис Уайтфилд.
Of course. My fault as usual! [She follows Ann].	Ну конечно, опять я виновата. (Идет вслед за Энн.)
TANNER. [coming from the bockcase] Ramsden: we're beaten-smashed-nonentitized, like her mother.	Тэннер (отходя от шкафа). Что ж, Рэмсден, мы разбиты, уничтожены, обращены в ничто, не лучше мамаши.
RAMSDEN.	Рэмсден.
Stuff, Sir. [He follows Mrs Whitefield out of the room].	Глупости, сэр! (Выходит из комнаты вслед за миссис Уайтфилд.)
TANNER. [left alone with Octavius, stares whimsically at him] Tavy: do you want to count for something in the world?	Тэннер (оставшись наедине с Октавиусом, смотрит на него лукавым, испытующим взглядом). Тави! Хотел бы ты чего-нибудь достигнуть в жизни?
OCTAVIUS.	Октавиус.
I want to count for something as a poet: I want to write a great play.	Я хотел бы стать великим поэтом. Я хотел бы написать драму.
TANNER.	Тэннер.
With Ann as the heroine?	С Энн в качестве героини?
OCTAVIUS.	Октавиус.
Yes: I confess it.	Да. Ты угадал.
TANNER.	Тэннер.
Take care, Tavy.	Берегись, Тави.
The play with Ann as the heroine is all right; but if you're not very careful, by Heaven she'll marry you.	Энн в качестве героини драмы - это еще ничего. Но если ты не будешь остерегаться - даю голову на отсечение, она за тебя выйдет замуж.
OCTAVIUS. [sighing] No such luck, Jack!	Октавиус (вздыхая). Ах, Джек, если бы я мог на это надеяться!
TANNER.	Тэннер.
Why, man, your head is in the lioness's mouth: you are half swallowed already-in three bites-Bite One, Ricky; Bite Two, Ticky; Bite Three, Tavy; and down you go.	Голубчик мой, да ведь твоя голова в пасти у тигрицы! Ты уже почти проглочен, в три приема: раз - Рикки; два - Тикки; три - Тави, - и поминай как звали!
OCTAVIUS.	Октавиус.
She is the same to everybody, Jack: you know her ways.	Она со всеми такая, Джек; ты ведь ее знаешь.
TANNER.	Тэннер.
Yes: she breaks everybody's back with the stroke of her paw; but the question is, which of us will she eat?	Да. Она каждому перешибает лапой спину; но весь вопрос в том, кого из нас она съест?
My own opinion is that she means to eat you.	Мне лично кажется, что она думает съесть тебя.
OCTAVIUS. [rising, pettishly] It's horrible to talk like that about her when she is upstairs crying for her father.	Октавиус (встает, сердито). Возмутительно -говорить в таком тоне о девушке, которая в соседней комнате оплакивает своего отца.

But I do so want her to eat me that I can bear your brutalities because they give me hope.	Но я так хочу, чтоб она меня съела, что готов терпеть твои грубости, ибо ты мне подаешь надежду.
TANNER.	Тэннер.
Tavy; that's the devilish side of a woman's fascination: she makes you will your own destruction.	Вот видишь, Тави, это и есть сатанинское в женщине: она заставляет человека стремиться к собственной гибели.
OCTAVIUS.	Октавиус.
But it's not destruction: it's fulfilment.	Какая же это гибель? Это достижение заветной цели.
TANNER.	Тэннер.
Yes, of HER purpose; and that purpose is neither her happiness nor yours, but Nature's.	Да, ее цели; но эта цель не в том, чтобы дать счастье тебе или себе, а лишь в том, чтобы удовлетворить природу.
Vitality in a woman is a blind fury of creation.	Женщина одержима слепою страстью созидания.
She sacrifices herself to it: do you think she will hesitate to sacrifice you?	Этой страсти она приносит в жертву себя; что же, ты думаешь, она остановится перед тем, чтобы и тебя принести в жертву?
OCTAVIUS.	Октавиус.
Why, it is just because she is self-sacrificing that she will not sacrifice those she loves.	Но именно потому, что ей свойственно самопожертвование, она не станет приносить в жертву тех, кого любит.
TANNER.	Тэннер.
That is the profoundest of mistakes, Tavy.	Глубочайшее заблуждение, Тави.
It is the self-sacrificing women that sacrifice others most recklessly.	Женщины, склонные к самопожертвованию, особенно легко приносят в жертву других.
Because they are unselfish, they are kind in little things.	Они чужды эгоизма и потому добры в мелочах.
Because they have a purpose which is not their own purpose, but that of the whole universe, a man is nothing to them but an instrument of that purpose.	Они служат цели, которая продиктована не их личными интересами, а интересами вселенной, и поэтому мужчина для них - лишь средство к достижению этой цели.
OCTAVIUS.	Октавиус.
Don't be ungenerous, Jack.	Ты несправедлив, Джек.
They take the tenderest care of us.	Разве они не окружают нас самой нежной заботой?
TANNER.	Тэннер.
Yes, as a soldier takes care of his rifle or a musician of his violin.	Да, как солдат свою винтовку или музыкант свою скрипку.
But do they allow us any purpose or freedom of our own?	Но разве мы смеем стремиться к собственной цели или проявлять собственную волю?
Will they lend us to one another?	Разве бывает, чтобы одна женщина уступила мужчину другой?

Can the strongest man escape from them when once he is appropriated?	И как бы ни был силен мужчина, разве он может спастись, если уж он стал собственностью?
They tremble when we are in danger, and weep when we die; but the tears are not for us, but for a father wasted, a son's breeding thrown away.	Женщины дрожат, когда мы в опасности, и плачут, когда мы умираем, но это не о нас слезы, а о возможном отце, о понапрасну вскормленном сыне.
They accuse us of treating them as a mere means to our pleasure; but how can so feeble and transient a folly as a man's selfish pleasure enslave a woman as the whole purpose of Nature embodied in a woman can enslave a man?	Они обвиняют нас в том, что мы видим в них лишь орудие наслаждения; но может ли такой слабый, мимолетный каприз, как наслаждение одного мужчины, настолько поработить женщину, насколько цель всей природы, воплощенная в женщине, порабощает мужчину?
OCTAVIUS.	Октавиус.
What matter, if the slavery makes us happy?	Но ведь это рабство делает нас счастливыми? Так не все ли равно?
TANNER.	Тэннер.
No matter at all if you have no purpose of your own, and are, like most men, a mere breadwinner.	Все равно, если не имеешь собственной цели в жизни и, подобно большинству мужчин, являешься просто кормильцем семьи.
But you, Tavy, are an artist: that is, you have a purpose as absorbing and as unscrupulous as a woman's purpose.	Но ведь ты - художник; а это значит, что у тебя есть своя цель, такая же всепоглощающая и корыстная, как цель женщины.
OCTAVIUS.	Октавиус.
Not unscrupulous.	Как это корыстная?
TANNER.	Тэннер.
Quite unscrupulous.	А очень просто.
The true artist will let his wife starve, his children go barefoot, his mother drudge for his living at seventy, sooner than work at anything but his art.	Истинный художник скорее допустит, чтобы его жена голодала, дети ходили босыми, семидесятилетняя мать гнула спину ради его пропитания, чем станет заниматься чем-нибудь, кроме своего искусства.
To women he is half vivisector, half vampire.	С женщинами он наполовину вивисектор, наполовину вампир.
He gets into intimate relations with them to study them, to strip the mask of convention from them, to surprise their inmost secrets, knowing that they have the power to rouse his deepest creative energies, to rescue him from his cold reason, to make him see visions and dream dreams, to inspire him, as he calls it.	Он вступает с ними в интимные отношения для того, чтобы изучить их, чтобы сорвать с них маску условностей, чтобы проникнуть в самые сокровенные их тайны, зная, что они способны вызвать к жизни заложенную в нем творческую энергию, спасти его от холодной рассудочности, заставить его грезить и видеть сны, вдохновлять его, как он это называет.
He persuades women that they may do this for their own purpose whilst he really means them to do it for his.	Он убеждает женщин, что все это приближает их к цели, тогда как на самом деле он думает только о своей.

He steals the mother's milk and blackens it to make printer's ink to scoff at her and glorify ideal women with.	Он похищает молоко матери и превращает его в черную типографскую краску, чтобы, насмеявшись над своей жертвой, прославлять некий отвлеченный идеал женщины.
He pretends to spare her the pangs of childbearing so that he may have for himself the tenderness and fostering that belong of right to her children.	Под предлогом избавления ее от мук материнства он стремится сохранить для себя одного заботу и нежность, которые по праву принадлежат ее детям.
Since marriage began, the great artist has been known as a bad husband.	С тех пор, как существует институт брака, великие художники всегда были известны как дурные мужья.
But he is worse: he is a child-robber, a bloodsucker, a hypocrite and a cheat.	Хуже того: каждый из них - вор, обкрадывающий детей, кровопийца, лицемер и плут.
Perish the race and wither a thousand women if only the sacrifice of them enable him to act Hamlet better, to paint a finer picture, to write a deeper poem, a greater play, a profounder philosophy!	Пусть выродится человечество, пусть тысячи женщин иссохнут в бесплодии, если только это поможет ему лучше сыграть Гамлета, написать более талантливую картину, создать проникновенную поэму, замечательную пьесу, глубокую философскую систему!
For mark you, Tavy, the artist's work is to show us ourselves as we really are.	Помни, Тави, художник творит затем, чтобы показать нас самим себе такими, какие мы есть.
Our minds are nothing but this knowledge of ourselves; and he who adds a jot to such knowledge creates new mind as surely as any woman creates new men.	Наш разум - не что иное, как самопознание; и тот, кто хоть ничтожную каплю может прибавить к этому познанию, обновляет разум, - подобно тому как женщина обновляет человеческий род.
In the rage of that creation he is as ruthless as the woman, as dangerous to her as she to him, and as horribly fascinating.	В своем неистовстве созидания он так же безжалостен, как и женщина, так же опасен для нее, как она для него, и так же грозно пленителен.
Of all human struggles there is none so treacherous and remorseless as the struggle between the artist man and the mother woman.	Человечество не знает борьбы более коварной и беспощадной, чем борьба мужчины-художника с женщиной-матерью.
Which shall use up the other? that is the issue between them.	Кто кого? Иного исхода нет.
And it is all the deadlier because, in your romanticist cant, they love one another.	И борьба смертельна именно потому, что, выражаясь вашим романтическим языком, они любят друг друга.
OCTAVIUS.	Октавиус.
Even if it were so-and I don't admit it for a moment-it is out of the deadliest struggles that we get the noblest characters.	Будь это даже так - чего я ни на минуту не допускаю, - ведь именно в смертельной борьбе выковываются благородные характеры.
TANNER.	Тэннер.
Remember that the next time you meet a grizzly bear or a Bengal tiger, Tavy.	Советую тебе вспомнить об этом при ближайшей встрече с медведем гризли или с бенгальским тигром.
OCTAVIUS.	Октавиус.
I meant where there is love, Jack.	Я хотел сказать: там, где есть любовь, Джек.

TANNER.	Тэннер.
Oh, the tiger will love you.	О, тигр будет любить тебя!
There is no love sincerer than the love of food.	Нет любви более искренней, чем любовь к тому, что можно употребить в пищу.
I think Ann loves you that way: she patted your cheek as if it were a nicely underdone chop.	По-моему, именно так тебя любит Энн; она похлопала тебя по щеке, словно это была в меру поджаренная баранья котлетка.
OCTAVIUS.	Октавиус.
You know, Jack, I should have to run away from you if I did not make it a fixed rule not to mind anything you say.	Знаешь ли, Джек, мне бы давно следовало убежать от тебя без оглядки, если б я не взял себе за правило не обращать внимания на твои слова.
You come out with perfectly revolting things sometimes.	Ты иногда говоришь такое, что просто слушать невыносимо.
Ramsden returns, followed by Ann.	Возвращается Рэмсден, и за ним Энн.
They come in quickly, with their former leisurely air of decorous grief changed to one of genuine concern, and, on Ramsden's part, of worry.	Они входят быстрым шагом, прежний досужий и торжественно-скорбный вид сменился у них выражением неподдельной озабоченности, а у Рэмсдена, кроме того, и тревоги.
He comes between the two men, intending to address Octavius, but pulls himself up abruptly as he sees Tanner.	Он останавливается, собираясь обратиться к Октавиусу, но при виде Тэннера сразу спохватывается.
RAMSDEN.	Рэмсден.
I hardly expected to find you still here, Mr Tanner.	Никак не думал застать вас еще здесь, мистер Тэннер.
TANNER.	Тэннер.
Am I in the way?	Я мешаю?
Good morning, fellow guardian [he goes towards the door].	Всего наилучшего, коллега опекун. (Идет к двери.)
ANN.	Энн.
Stop, Jack.	Джек, погодите.
Granny: he must know, sooner or later.	Ведь все равно, дединька, рано или поздно он узнает.
RAMSDEN.	Рэмсден.
Octavius: I have a very serious piece of news for you.	Октавиус! Я должен сообщить вам нечто в высшей степени серьезное.
It is of the most private and delicate nature-of the most painful nature too, I am sorry to say.	Речь идет о весьма интимном и щекотливом обстоятельстве - и весьма неприятном, как ни грустно мне в этом признаться.
Do you wish Mr Tanner to be present whilst I explain?	Вы желаете, чтобы я говорил в присутствии мистера Тэннера?
OCTAVIUS. [turning pale] I have no secrets from Jack.	Октавиус (побледнев). У меня нет секретов от Джека.

RAMSDEN.	Рэмсден.
Before you decide that finally, let me say that the news concerns your sister, and that it is terrible news.	Прежде чем вы примете окончательное решение, я должен вас предупредить, что дело касается вашей сестры и что произошло нечто ужасное.
OCTAVIUS.	Октавиус.
Violet!	Вайолет?!
What has happened?	Что случилось?
Is she-dead?	Она... она умерла7
RAMSDEN.	Рэмсден.
I am not sure that it is not even worse than that.	Это было бы не самое худшее.
OCTAVIUS.	Октавиус.
Is she badly hurt?	Ранена?
Has there been an accident?	Несчастный случай?
RAMSDEN.	Рэмсден.
No: nothing of that sort.	Да нет же. Совсем другое.
TANNER.	Тэннер.
Ann: will you have the common humanity to tell us what the matter is?	Энн, может быть, у вас хватит элементарной человечности толком сказать нам, в чем дело?
ANN. [half whispering] I can't.	Энн (шепотом). Не могу.
Violet has done something dreadful.	Вайолет совершила нечто ужасное.
We shall have to get her away somewhere. [She flutters to the writing table and sits in Ramsden's chair, leaving the three men to fight it out between them].	Придется увезти ее куда-нибудь. (Порхнув к письменному столу, усаживается в кресло Рэмсдена, предоставив мужчинам самим выпутываться из затруднения.)
OCTAVIUS. [enlightened] Is that what you meant, Mr Ramsden?	Октавиус (озаренный догадкой). Мистер Рэмсден, вы хотите сказать...
RAMSDEN.	Рэмсден.
Yes. [Octavius sinks upon a chair, crushed].	Да. Октавиус, уничтоженный, падает в кресло.
I am afraid there is no doubt that Violet did not really go to Eastbourne three weeks ago when we thought she was with the Parry Whitefields.	Боюсь, нам придется признать установленным факт, что три недели тому назад, когда все мы считали, что Вайолет гостит у Парри Уайтфилдов, она находилась вовсе не в Истборне.
And she called on a strange doctor yesterday with a wedding ring on her finger. Mrs. Parry Whitefield met her there by chance; and so the whole thing came out.	А не далее как вчера миссис Парри Уайтфилд встретила ее с обручальным кольцом на пальце в приемной у некоего врача; таким образом все и раскрылось.
OCTAVIUS. [rising with his fists clenched] Who is the scoundrel?	Октавиус (вскакивает, сжимая кулаки). Кто этот негодяй?
ANN.	Энн.
She won't tell us.	Она не говорит.

OCTAVIUS. [collapsing upon his chair again] What a frightful thing!	Октавиус (снова рухнув в кресло). Какой ужас!
TANNER. [with angry sarcasm] Dreadful.	Тэннер (с едким сарказмом). Ужасно!
Appalling.	Потрясающе!
Worse than death, as Ramsden says. [He comes to Octavius]. What would you not give, Tavy, to turn it into a railway accident, with all her bones broken or something equally respectable and deserving of sympathy?	Хуже смерти, как считает Рэмсден. (Подходит к Октавиусу.) Ты бы, наверно, предпочел услышать, что она попала под поезд и осталась без ног или еще что-нибудь столь же благопристойное и заслуживающее сочувствия.
OCTAVIUS.	Октавиус.
Don't be brutal, Jack.	Как ты жесток, Джек!
TANNER.	Тэннер.
Brutal!	Жесток?
Good Heavens, man, what are you crying for?	Но послушай, милый мой, чего ты, собственно, убиваешься?
Here is a woman whom we all supposed to be making bad water color sketches, practising Grieg and Brahms, gadding about to concerts and parties, wasting her life and her money.	Вот женщина, о которой все мы до сих пор знали только то, что она рисует скверные акварели, разыгрывает на рояле Грига и Брамса, бегает по концертам и по гостям, тратя впустую жизнь и деньги.
We suddenly learn that she has turned from these sillinesses to the fulfilment of her highest purpose and greatest function-to increase, multiply and replenish the earth.	И вдруг мы узнаем, что она бросила всю эту дребедень и обратилась к своей величайшей цели и самому высокому назначению - увеличивать, умножать и пополнять население земли.
And instead of admiring her courage and rejoicing in her instinct; instead of crowning the completed womanhood and raising the triumphal strain of "Unto us a child is born: unto us a son is given," here you are-you who have been as merry as Brigs in your mourning for the dead-all pulling long faces and looking as ashamed and disgraced as if the girl had committed the vilest of crimes.	И вместо того, чтобы восхититься ее мужеством и возрадоваться проявлению великого инстинкта, вместо того, чтоб увенчать торжество женской сущности и возгласить в победном гимне "Младенец родился нам; сын дан нам", - вы, весело чирикавшие под траурным крепом, строите постные мины, и вид у вас такой жалкий и пристыженный, словно девушка совершила самое отвратительное преступление.
RAMSDEN. [roaring with rage] I will not have these abominations uttered in my house [he smites the writing table with his fist].	Рэмсден (рыча от бешенства). Я не потерплю, чтобы подобные гнусности произносились в моем доме! (Ударяет кулаком по столу.)
TANNER.	Тэннер.
Look here: if you insult me again I'll take you at your word and leave your house.	Слушайте, если вы еще раз оскорбите меня, я поймаю вас на слове и уйду из вашего дома.
Ann: where is Violet now?	Где сейчас Вайолет, Энн?
ANN.	Энн.
Why?	А что?
Are you going to her?	Вы к ней пойдете?
TANNER.	Тэннер.

Of course I am going to her.	Конечно, я к ней пойду.
She wants help; she wants money; she wants respect and congratulation. She wants every chance for her child.	Ей нужна помощь; ей нужны деньги; ей нужно знать, что ее уважают, радуются за нее; нужна уверенность, что ее ребенок ни в чем не будет нуждаться.
She does not seem likely to get it from you: she shall from me.	От вас она вряд ли получит все это; пусть же получит от меня.
Where is she?	Где она?
ANN.	Энн.
Don't be so headstrong, Jack.	До чего вы своенравны, Джек.
She's upstairs.	Она наверху.
TANNER.	Тэннер.
What!	Как?
Under Ramsden's sacred roof!	Под священным кровом Рэмсдена?
Go and do your miserable duty, Ramsden.	Скорей, Рэмсден, идите и свершите свой жалкий долг.
Hunt her out into the street.	Выбросьте ее на улицу.
Cleanse your threshold from her contamination.	Отмойте свой порог от прикосновения заразы.
Vindicate the purity of your English home.	Восстановите чистоту английского домашнего очага.
I'll go for a cab.	Я иду за кэбом.
ANN. [alarmed] Oh, Granny, you mustn't do that.	Энн (встревоженно). Нет, нет, дединька, не надо!
OCTAVIUS. [broken-heartedly, rising] I'll take her away, Mr Ramsden.	Октавиус (встает, убитый горем). Я увезу ее, мистер Рэмсден.
She had no right to come to your house.	Она не смела являться в ваш дом.
RAMSDEN. [indignantly] But I am only too anxious to help her. [turning on Tanner] How dare you, sir, impute such monstrous intentions to me?	Рэмсден (возмущенно). Но я только и думаю о том, как помочь ей. (Повернувшись к Тэннеру.) Кто дал вам право, сэр, приписывать мне столь чудовищные намерения?
I protest against it.	Я протестую.
I am ready to put down my last penny to save her from being driven to run to you for protection.	Я готов отдать свой последний пенни, чтобы избавить ее от необходимости искать защиты у вас.
TANNER. [subsiding] It's all right, then.	Тэннер (сразу унимаясь). Ну вот и отлично.
He's not going to act up to his principles.	Он не собирается поступать согласно своим принципам.
It's agreed that we all stand by Violet.	Значит, решено: мы все окажем Вайолет поддержку.
OCTAVIUS.	Октавиус.
But who is the man?	Но кто виновник?

He can make reparation by marrying her; and he shall, or he shall answer for it to me.	Он может исправить зло, женившись на ней; и он сделает это - или будет иметь дело со мной!
RAMSDEN.	Рэмсден.
He shall, Octavius.	Правильно, Октавиус.
There you speak like a man.	Вот это слова мужчины!
TANNER.	Тэннер.
Then you don't think him a scoundrel, after all?	Значит, он, по-твоему, не такой уж негодяй?
OCTAVIUS.	Октавиус.
Not a scoundrel!	Что?
He is a heartless scoundrel.	Да он величайший негодяй!
RAMSDEN.	Рэмсден.
A damned scoundrel.	Отъявленный негодяй, черт его побери!
I beg your pardon, Annie; but I can say no less.	Простите меня, Энни, я не мог сдержаться.
TANNER.	Тэннер.
So we are to marry your sister to a damned scoundrel by way of reforming her character!	Так, значит, чтобы возвратить твою сестру на путь добродетели, мы должны выдать ее замуж за отъявленного негодяя?
On my soul, I think you are all mad.	Честное слово, вы все с ума сошли.
ANN.	Энн.
Don't be absurd, Jack.	Джек, не говорите глупостей.
Of course you are quite right, Tavy; but we don't know who he is: Violet won't tell us.	Конечно, вы совершенно правы, Тави; но только мы ведь не знаем, кто он. Вайолет не говорит.
TANNER.	Тэннер.
What on earth does it matter who he is?	А зачем нам это знать, спрашивается?
He's done his part; and Violet must do the rest.	Он свое сделал; остальное - дело Вайолет.
RAMSDEN. [beside himself] Stuff! lunacy!	Рэмсден (вне себя). Вздор! Бред!
There is a rascal in our midst, a libertine, a villain worse than a murderer; and we are not to learn who he is!	В нашу среду проник мерзавец, распутник, злодей, который хуже убийцы, - и мы не должны знать его имени?
In our ignorance we are to shake him by the hand; to introduce him into our homes; to trust our daughters with him; to-to-	Мы останемся в неведении и будем пожимать ему руку, принимать его у себя в доме, доверять ему своих дочерей! Мы... Мы....
ANN. [coaxingly] There, Granny, don't talk so loud.	Энн (умиротворяюще). Ну, ну, дединька, зачем так громко?
It's most shocking: we must all admit that; but if Violet won't tell us, what can we do?	Все это ужасно, никто не спорит. Но раз Вайолет не говорит, что же мы можем сделать?
Nothing.	Ничего.
Simply nothing.	Решительно ничего.
RAMSDEN.	Рэмсден.

Hmph!	Пфф!
I'm not so sure of that.	Я в этом не уверен.
If any man has paid Violet any special attention, we can easily find that out.	Если есть такой человек, который когда-нибудь оказывал Вайолет особое внимание, это нетрудно установить.
If there is any man of notoriously loose principles among us-	Если есть среди нас человек, отличающийся распущенностью взглядов...
TANNER.	Тэннер.
Ahem!	Гм!
RAMSDEN. [raising his voice] Yes sir, I repeat, if there is any man of notoriously loose principles among us-	Рэмсден (повышая голос). Да, сэр, я повторяю: если есть среди нас человек, отличающийся распущенностью взглядов...
TANNER.	Тэннер.
Or any man notoriously lacking in self-control.	Или человек, отличающийся неумением владеть собой...
RAMSDEN. [aghast] Do you dare to suggest that I am capable of such an act?	Рэмсден (потрясенный). Вы смеете намекать, что я способен на такое дело?
TANNER.	Тэннер.
My dear Ramsden, this is an act of which every man is capable.	Дорогой мой Рэмсден, на такое дело способен каждый мужчина.
That is what comes of getting at cross purposes with Nature.	Нельзя безнаказанно прекословить природе.
The suspicion you have just flung at me clings to us all.	Подозрение, которое вы только что бросили мне, приложимо к любому из нас.
It's a sort of mud that sticks to the judge's ermine or the cardinal's robe as fast as to the rags of the tramp.	Оно - точно комок грязи, который одинаково пристает и к лохмотьям бродяги, и к судейской мантии, и к облачению кардинала.
Come, Tavy: don't look so bewildered: it might have been me: it might have been Ramsden; just as it might have been anybody.	Ну, ну, Тави! Не смотри на меня с таким ужасом. Это мог быть я, мог быть Рэмсден, мог быть кто угодно.
If it had, what could we do but lie and protest as Ramsden is going to protest.	И любому из нас в этом случае оставалось бы только одно: запираться и протестовать - как сейчас запротестует Рэмсден.
RAMSDEN. [choking] I-I-I-	Рэмсден (задыхаясь). Я... я... я...
TANNER.	Тэннер.
Guilt itself could not stammer more confusedly, And yet you know perfectly well he's innocent, Tavy.	Самое тяжкое сознание вины не могло бы так парализовать человеческую речь. А ведь он ни в чем не повинен, Тави, и ты это знаешь.
RAMSDEN. [exhausted] I am glad you admit that, sir.	Рэмсден (обессиленный). Очень рад, что вы признаете это, сэр.

I admit, myself, that there is an element of truth in what you say, grossly as you may distort it to gratify your malicious humor.	Я, со своей стороны, готов признать, что в ваших словах есть некоторая доля истины, хоть и искаженная самым грубым образом в угоду вашему злобному юмору.
I hope, Octavius, no suspicion of me is possible in your mind.	Октавиус, я надеюсь, вы не допускаете мысли о том, чтобы подозревать меня?
OCTAVIUS.	Октавиус.
Of you!	Вас?
No, not for a moment.	О нет, ни на минуту!
TANNER. [drily] I think he suspects me just a little.	Тэннер (сухо). Кажется, он чуть-чуть подозревает меня.
OCTAVIUS.	Октавиус.
Jack: you couldn't-you wouldn't-	Джек! Это не... ты не...
TANNER.	Тэннер.
Why not?	А почему бы и нет?!
OCTAVIUS. [appalled] Why not!	Октавиус (в ужасе). Почему бы и нет?!
TANNER.	Тэннер.
Oh, well, I'll tell you why not.	Ладно, ладно, я скажу тебе, почему нет.
First, you would feel bound to quarrel with me.	Во-первых, ты бы тогда счел своим долгом поссориться со мной.
Second, Violet doesn't like me.	Во-вторых, Вайолет я не нравлюсь.
Third, if I had the honor of being the father of Violet's child, I should boast of it instead of denying it.	В-третьих, если бы мне принадлежала честь быть отцом ребенка Вайолет, я бы гордился этим, а не прятался.
So be easy: our Friendship is not in danger.	Так что будь покоен: наша дружба вне опасности.
OCTAVIUS.	Октавиус.
I should have put away the suspicion with horror if only you would think and feel naturally about it.	Я бы сразу с отвращением отогнал эту мысль, если б ты относился к таким вещам, как все люди.
I beg your pardon.	Прости меня.
TANNER. MY pardon! nonsense!	Тэннер. Простить? Что за чушь!
And now let's sit down and have a family council. [He sits down.	Давай лучше сядем и откроем семейный совет. (Садится.
The rest follow his example, more or less under protest]. Violet is going to do the State a service; consequently she must be packed abroad like a criminal until it's over.	Остальные, с большей или меньшей неохотой, следуют его примеру.) Итак, Вайолет готовится оказать услугу государству, а поэтому ее нужно на время отправить в ссылку, как преступника.
What's happening upstairs?	Что там происходит, наверху?
ANN.	Энн.
Violet is in the housekeeper's room-by herself, of course.	Вайолет у экономки в комнате; одна, конечно.

TANNER.	Тэннер.
Why not in the drawingroom?	А почему не в гостиной?
ANN.	Энн.
Don't be absurd, Jack.	Не говорите глупостей, Джек.
Miss Ramsden is in the drawingroom with my mother, considering what to do.	В гостиной мисс Рэмсден и мама, они обдумывают, как быть.
TANNER.	Тэннер.
Oh! the housekeeper's room is the penitentiary, I suppose; and the prisoner is waiting to be brought before her judges.	Ага, понимаю! Комната экономки служит камерой предварительного заключения, и обвиняемая дожидается вызова, чтобы предстать перед судом.
The old cats!	Ах, старые кошки!
ANN.	Энн.
Oh, Jack!	Джек!
RAMSDEN.	Рэмсден.
You are at present a guest beneath the roof of one of the old cats, sir.	Вы находитесь в доме у одной из "старых кошек", сэр.
My sister is the mistress of this house.	Моя сестра - хозяйка здесь.
TANNER.	Тэннер.
She would put me in the housekeeper's room, too, if she dared, Ramsden.	Она бы и меня посадила в комнату экономки, если б только посмела.
However, I withdraw cats.	Впрочем, я готов взять "кошек" обратно.
Cats would have more sense.	Кошки проявили бы больше здравого смысла.
Ann: as your guardian, I order you to go to Violet at once and be particularly kind to her.	Энн! На правах опекуна приказываю вам сейчас же отправиться к Вайолет и обходиться с ней как можно ласковее.
ANN.	Энн.
I have seen her, Jack.	Я уже была у нее, Джек.
And I am sorry to say I am afraid she is going to be rather obstinate about going abroad.	И, как это ни грустно, боюсь, что она будет упрямиться насчет отъезда за границу.
I think Tavy ought to speak to her about it.	Пусть лучше Тави поговорит с ней.
OCTAVIUS.	Октавиус.
How can I speak to her about such a thing [he breaks down]?	Как я могу говорить с ней о таких вещах? (Он в отчаянии.)
ANN.	Энн.
Don't break down, Ricky.	Не отчаивайтесь, Рикки.
Try to bear it for all our sakes.	Ради всех нас постарайтесь перенести это с достоинством.
RAMSDEN.	Рэмсден.

Life is not all plays and poems, Octavius.	Жизнь состоит не из одних лишь поэм и пьес, Октавиус.
Come! face it like a man.	Полно! Будьте мужчиной.
TANNER. [chafing again] Poor dear brother!	Тэннер (снова вскипая). Бедный, несчастный брат!
Poor dear friends of the family!	Бедные, несчастные друзья дома!
Poor dear Tabbies and Grimalkins.	Бедные, несчастные тетушки и кумушки!
Poor dear everybody except the woman who is going to risk her life to create another life!	Все, все бедные и несчастные, кроме женщины, которая рискует своей жизнью, чтобы сотворить новую жизнь!
Tavy: don't you be a selfish ass.	Тави, не будь эгоистичным ослом!
Away with you and talk to Violet; and bring her down here if she cares to come. [Octavius rises].	Сейчас же ступай к Вайолет! Поговори с ней и потом приведи ее сюда, если только она захочет прийти. Октавиус встает.
Tell her we'll stand by her.	Скажи ей, что мы все готовы поддержать ее.
RAMSDEN. [rising] No, sir-	Рэмсден (встает). Однако, сэр...
TANNER. [rising also and interrupting him] Oh, we understand: it's against your conscience; but still you'll do it.	Тэннер (тоже встает и перебивает его). Да, да, все понятно. Это против вашей совести; но вы все-таки пойдете на это.
OCTAVIUS.	Октавиус.
I assure you all, on my word, I never meant to be selfish.	Даю вам всем честное слово, я меньше всего думаю о себе.
It's so hard to know what to do when one wishes earnestly to do right.	Так трудно решить, как поступить, если искренне хочешь поступить справедливо.
TANNER.	Тэннер.
My dear Tavy, your pious English habit of regarding the world as a moral gymnasium built expressly to strengthen your character in, occasionally leads you to think about your own confounded principles when you should be thinking about other people's necessities.	Дорогой мой Тави, ты, как всякий благочестивый англичанин, привык смотреть на мир, как на гимнастический зал для нравственных тренировок, выстроенный специально, чтобы ты мог упражняться в силе характера. Вот что подчас заставляет тебя думать о своих дурацких принципах там, где следовало бы думать о чужой нужде.
The need of the present hour is a happy mother and a healthy baby.	В настоящую минуту самое существенное -счастливая мать и здоровый ребенок.
Bend your energies on that; and you will see your way clearly enough.	Устреми на это всю свою энергию, и тебе сразу станет ясно, что делать.
Octavius, much perplexed, goes out.	Октавиус, растерянный, выходит из комнаты.
RAMSDEN. [facing Tanner impressively] And Morality, sir?	Рэмсден (внушительно смотрит на Тэннера). Ну, а нравственность, сэр?
What is to become of that?	Что будет с нравственностью?
TANNER.	Тэннер.

Meaning a weeping Magdalen and an innocent child branded with her shame.	Вы хотите видеть кающуюся Магдалину и невинное дитя, заклейменное позором?
Not in our circle, thank you.	Нет, благодарю вас.
Morality can go to its father the devil.	Нравственность - к черту, ее прародителю.
RAMSDEN.	Рэмсден.
I thought so, sir.	Я так и думал, сэр.
Morality sent to the devil to please our libertines, male and female.	В угоду распутникам обоего пола нравственность должна быть послана к черту.
That is to be the future of England, is it?	И это - будущее Англии?
TANNER.	Тэннер.
Oh, England will survive your disapproval.	Ну, Англия переживет как-нибудь ваше неодобрение.
Meanwhile, I understand that you agree with me as to the practical course we are to take?	А пока что разрешите считать, что вы согласны со мной относительно практических мер, которые нам следует принять.
RAMSDEN.	Рэмсден.
Not in your spirit sir. Not for your reasons.	Да, но в ином смысле, сэр; и из иных побуждений.
TANNER.	Тэннер.
You can explain that if anybody calls you to account, here or hereafter. [He turns away, and plants himself in front of Mr Herbert Spencer, at whom he stares gloomily].	Это все вы можете объяснить, если от вас потребуют отчета на этом свете или на том. (Отходит к стене и мрачно созерцает мистера Герберта Спенсера.)
ANN. [rising and coming to Ramsden] Granny: hadn't you better go up to the drawingroom and tell them what we intend to do?	Энн (встает и подходит к Рэмсдену). Дединька! Мне кажется, вы должны пойти в гостиную и сказать им, что мы решили.
RAMSDEN. [looking pointedly at Tanner] I hardly like to leave you alone with this gentleman.	Рэмсден (искоса глядя на Тэннера). Не хотелось бы мне оставлять вас наедине с этим господином.
Will you not come with me?	Может быть, вы тоже пойдете в гостиную?
ANN.	Энн.
Miss Ramsden would not like to speak about it before me, Granny. I ought not to be present.	Мисс Рэмсден не захочет вести этот разговор при мне, дединька Лучше мне не ходить.
RAMSDEN.	Рэмсден.
You are right: I should have thought of that.	Вы правы; как это я сам не подумал!
You are a good girl, Annie. He pats her on the shoulder.	Вы умница, Энни. (Треплет ее по плечу.
She looks up at him with beaming eyes and he goes out, much moved.	Она поднимает на него сияющие глаза, и он выходит из комнаты, окончательно растроганный.)
Having disposed of him, she looks at Tanner.	Спровадив его, Энн поворачивается к Тэннеру.

His back being turned to her, she gives a moment's attention to her personal appearance, then softly goes to him and speaks almost into his ear.	Так как он стоит к ней спиной, она быстрым движением поправляет прическу, затем бесшумно подходит к Тэннеру и почти над самым его ухом произносит
ANN.	Энн.
Jack [he turns with a start]: are you glad that you are my guardian? You don't mind being made responsible for me, I hope.	Джек! Он вздрагивает и оглядывается. Вы довольны, что будете моим опекуном? Или, может быть, вам неприятно, что пришлось взять на себя такую ответственность?
TANNER.	Тэннер.
The latest addition to your collection of scapegoats, eh?	Ценное приобретение для вашей коллекции козлов отпущения, не правда ли?
ANN.	Энн.
Oh, that stupid old joke of yours about me!	Опять эта глупая старая шутка!
Do please drop it.	Пожалуйста, не повторяйте ее.
Why do you say things that you know must pain me?	Зачем вы говорите то, что заведомо должно меня огорчить?
I do my best to please you, Jack: I suppose I may tell you so now that you are my guardian.	Я так стараюсь угодить вам, Джек; раз вы мой опекун, я теперь могу вам сказать об этом.
You will make me so unhappy if you refuse to be friends with me.	Мне будет так грустно, если вы не захотите, чтоб мы были друзьями.
TANNER. [studying her as gloomily as he studied the dust] You need not go begging for my regard.	Тэннер (разглядывая ее так же мрачно, как до того разглядывал бюст Спенсера). Вам нет никакой надобности улещать меня.
How unreal our moral judgments are!	Многого стоят наши моральные суждения!
You seem to me to have absolutely no conscience-only hypocrisy; and you can't see the difference-yet there is a sort of fascination about you.	Вот я, например, знаю, что у вас нет и тени совести, одно лицемерие, - впрочем, для вас это одно и то же, - и все-таки чем-то вы для меня привлекательны.
I always attend to you, somehow.	Как-то всегда выходит, что я исполняю ваши капризы.
I should miss you if I lost you.	Если б вы вдруг исчезли из моей жизни, мне бы вас недоставало.
ANN. [tranquilly slipping her arm into his and walking about with him] But isn't that only natural, Jack?	Энн (спокойно берет его под руку и вместе с ним идет по комнате). Что же тут удивительного, Джек?
We have known each other since we were children.	Мы знаем друг друга с детства.
Do you remember?	Вы помните...
TANNER. [abruptly breaking loose] Stop!	Тэннер (резким движением высвобождая руку). Молчите!
I remember EVERYTHING.	Я все помню.
ANN.	Энн.

Oh, I daresay we were often very silly; but-	Ах, правду сказать, мы часто делали глупости, но...
TANNER.	Тэннер.
I won't have it, Ann.	Довольно, Энн.
I am no more that schoolboy now than I am the dotard of ninety I shall grow into if I live long enough.	Я уже вышел из школьного возраста и еще не превратился в слабоумного старикашку - что неизбежно, если я доживу лет до девяноста.
It is over: let me forget it.	Дело прошлое; дайте мне забыть об этом.
ANN.	Энн.
Wasn't it a happy time? [She attempts to take his arm again].	А разве не хорошо было тогда? (Делает попытку снова завладеть его рукой.)
TANNER.	Тэннер.
Sit down and behave yourself. [He makes her sit down in the chair next the writing table]. No doubt it was a happy time for you.	Сядьте и ведите себя как следует. (Силой усаживает ее в кресло у письменного стола.) Конечно, вам тогда было хорошо.
You were a good girl and never compromised yourself.	Вы были примерной девочкой и ни разу себя не скомпрометировали.
And yet the wickedest child that ever was slapped could hardly have had a better time.	И тем не менее вы веселились больше, чем самые отъявленные шалуньи, которым то и дело достается за проказы.
I can understand the success with which you bullied the other girls: your virtue imposed on them.	Я отлично понимаю, каким образом вам удалось держать в подчинении других девочек: вы их подавляли своей добродетелью.
But tell me this: did you ever know a good boy?	Но скажите мне вот что: встречали вы когда-нибудь примерного мальчика?
ANN.	Энн.
Of course.	Конечно.
All boys are foolish sometimes; but Tavy was always a really good boy.	Правда, каждому мальчику случается делать глупости; но возьмите Тави - он всегда был примерным.
TANNER. [struck by this] Yes: you're right.	Тэннер (пораженный). Да! Это совершенно верно!
For some reason you never tempted Tavy.	Почему-то вы никогда не пытались искушать Тави!
ANN.	Энн.
Tempted!	Искушать?
Jack!	Джек!
TANNER.	Тэннер.
Yes, my dear Lady Mephistopheles, tempted.	Да, леди Мефистофель, искушать!

You were insatiably curious as to what a boy might be capable of, and diabolically clever at getting through his guard and surprising his inmost secrets.	Мальчики всегда внушали вам неистребимое любопытство, и вы чертовски ловко умели обмануть их осторожность и проникнуть в самые сокровенные их тайны.
ANN.	Энн.
What nonsense!	Какой вздор!
All because you used to tell me long stories of the wicked things you had done-silly boys tricks!	Вы сами постоянно рассказывали мне бесконечные истории о разных своих "злодеяниях" - глупых мальчишеских проделках.
And you call such things inmost secrets: Boys' secrets are just like men's; and you know what they are!	И это вы называете сокровенными тайнами! У мальчишек тайны такие же, как у взрослых мужчин; а что такое тайна мужчины, вы знаете.
TANNER. [obstinately] No I don't.	Тэннер (упрямо). Нет, не знаю.
What are they, pray?	Может быть, вы мне скажете?
ANN.	Энн.
Why, the things they tell everybody, of course.	Пожалуйста: это то, о чем он рассказывает всем и каждому.
TANNER.	Тэннер.
Now I swear I told you things I told no one else.	А я могу поклясться, что ни одной душе не рассказывал того, что рассказывал вам.
You lured me into a compact by which we were to have no secrets from one another. We were to tell one another everything, I didn't notice that you never told me anything.	У нас был уговор не иметь секретов друг от друга. Это придумали вы и уверили меня, что мы будем рассказывать друг другу решительно все. А я и не замечал, что вы мне никогда ничего не рассказываете.
ANN.	Энн.
You didn't want to talk about me, Jack.	Вас не интересовали мои дела, Джек.
You wanted to talk about yourself.	Вам всегда хотелось говорить только о себе.
TANNER.	Тэннер.
Ah, true, horribly true.	Да, это так; к сожалению, это так.
But what a devil of a child you must have been to know that weakness and to play on it for the satisfaction of your own curiosity!	Но какой дьявольской проницательностью должна была обладать маленькая девочка, чтобы подметить слабую струнку и так мастерски играть на ней ради удовлетворения собственного любопытства!
I wanted to brag to you, to make myself interesting.	Да, мне хотелось порисоваться перед вами, придать себе в ваших глазах больше интереса.
And I found myself doing all sorts of mischievous things simply to have something to tell you about.	И вот я пускался на всякие рискованные проделки, просто для того, чтоб было о чем вам потом рассказать.

I fought with boys I didn't hate; I lied about things I might just as well have told the truth about; I stole things I didn't want; I kissed little girls I didn't care for.	Я дрался с мальчишками, к которым не чувствовал злобы, лгал там, где совершенно спокойно мог бы сказать правду, крал вещи, которые не были мне нужны, целовал девочек, которые мне не нравились.
It was all bravado: passionless and therefore unreal.	Все это была лишь бравада; в этом не было страсти, а потому не было и смысла.
ANN.	Энн.
I never told of you, Jack.	Я ни разу не выдала вас, Джек.
TANNER.	Тэннер.
No; but if you had wanted to stop me you would have told of me.	Верно; но вы не задумались бы меня выдать, если б захотели прекратить это.
You wanted me to go on.	Просто вам это нравилось.
ANN. [flashing out] Oh, that's not true: it's NOT true, Jack.	Энн (вспыхнув). Неправда! Вот уж неправда, Джек!
I never wanted you to do those dull, disappointing, brutal, stupid, vulgar things.	Никогда мне не нравились ваши скучные, грубые, глупые, мелочные, вульгарные выходки.
I always hoped that it would be something really heroic at last. [Recovering herself] Excuse me, Jack; but the things you did were never a bit like the things I wanted you to do.	Я всегда надеялась, что вы наконец совершите что-нибудь по-настоящему героическое. (Овладев собой.) Вы не обижайтесь, Джек; но все то, что вы делали, так мало походило на то, чего я от вас ждала.
They often gave me great uneasiness; but I could not tell on you and get you into trouble.	Часто мне становилось не по себе от ваших проделок; но выдать вас и подвести под наказание я не могла.
And you were only a boy.	И потом ведь вы были еще мальчиком.
I knew you would grow out of them.	Я верила, что когда-нибудь вы перерастете все эти мальчишества.
Perhaps I was wrong.	Может быть, я ошиблась.
TANNER. [sardonically] Do not give way to remorse, Ann.	Тэннер (насмешливо). Пусть совесть вас не мучает, Энн.
At least nineteen twentieths of the exploits I confessed to you were pure lies.	Из двадцати рассказов о моих подвигах не меньше девятнадцати было чистым враньем.
I soon noticed that you didn't like the true stories.	Я очень скоро заметил, что вы не любите правды.
ANN.	Энн.
Of course I knew that some of the things couldn't have happened.	Конечно, многое вы просто выдумывали, и я это отлично понимала.
But-	Но...
TANNER.	Тэннер.
You are going to remind me that some of the most disgraceful ones did.	Вы хотите напомнить мне, что самое постыдное было не выдумано?
ANN. [fondly, to his great terror] I don't want to remind you of anything.	Энн (ласково - к его величайшему ужасу). Я ни о чем вам не хочу напоминать.

But I knew the people they happened to, and heard about them.	Но я знала тех, кого это касалось, и кое-что слышала не только от вас.
TANNER.	Тэннер.
Yes; but even the true stories were touched up for telling.	И все-таки даже то, что на самом деле было, я всячески приукрашивал в рассказе.
A sensitive boy's humiliations may be very good fun for ordinary thickskinned grown-ups; but to the boy himself they are so acute, so ignominious, that he cannot confess them-cannot but deny them passionately.	Взрослые настолько толстокожи, что унижения впечатлительного от природы мальчика им кажутся забавными; но сам он так остро, так мучительно чувствует эти унижения, что не может в них признаться, - ему остается лишь страстно отрицать их.
However, perhaps it was as well for me that I romanced a bit; for, on the one occasion when I told you the truth, you threatened to tell of me.	Впрочем, оно, пожалуй, и лучше, что я немного фантазировал, - потому что единственный раз, когда я сказал вам чистую правду, вы пригрозили меня выдать.
ANN.	Энн.
Oh, never.	Неправда.
Never once.	Никогда этого не было.
TANNER.	Тэннер.
Yes, you did.	Было.
Do you remember a dark-eyed girl named Rachel Rosetree? [Ann's brows contract for an instant involuntarily].	Помните черноглазую девочку по имени Рэчел Розтри? Энн невольно хмурит на мгновение брови.
I got up a love affair with her; and we met one night in the garden and walked about very uncomfortably with our arms round one another, and kissed at parting, and were most conscientiously romantic.	Я затеял с ней роман; однажды вечером мы встретились в саду, долго гуляли обнявшись -хоть это было очень неудобно, на прощанье поцеловались и вообще старались, чтобы все было как можно романтичнее.
If that love affair had gone on, it would have bored me to death; but it didn't go on; for the next thing that happened was that Rachel cut me because she found out that I had told you.	Затянись этот роман, он бы мне надоел до смерти; но он кончился очень быстро. Вскоре после этого вечера Рэчел со мной поссорилась, потому что узнала, что я все рассказал вам.
How did she find it out?	Кто ей сказал об этом?
From you.	Вы сами.
You went to her and held the guilty secret over her head, leading her a life of abject terror and humiliation by threatening to tell on her.	Вы подвесили над ее головой дамоклов меч и держали ее в постоянном страхе и унижении, угрожая выдать эту преступную тайну.
ANN.	Энн.
And a very good thing for her, too.	И правильно сделала.
It was my duty to stop her misconduct; and she is thankful to me for it now.	Я считала своим долгом помешать ее недостойному поведению; она мне по сию пору благодарна.
TANNER.	Тэннер.
Is she?	Неужели?

ANN.	Энн.
She ought to be, at all events.	Во всяком случае, должна быть благодарна.
TANNER.	Тэннер.
It was not your duty to stop my misconduct, I suppose.	Но моему недостойному поведению вы не считали своим долгом мешать?
ANN.	Энн.
I did stop it by stopping her.	Помешав ей, я тем самым помешала и вам.
TANNER.	Тэннер.
Are you sure of that?	Вы уверены?
You stopped my telling you about my adventures; but how do you know that you stopped the adventures?	Вы помешали мне рассказывать вам о своих похождениях; но откуда вы знаете, что они прекратились?
ANN.	Энн.
Do you mean to say that you went on in the same way with other girls?	Вы хотите сказать, что у вас потом были такие же отношения с другими девочками?
TANNER.	Тэннер.
No.	Нет.
I had enough of that sort of romantic tomfoolery with Rachel.	С романтическими бреднями я после Рэчел покончил.
ANN. [unconvinced] Then why did you break off our confidences and become quite strange to me?	Энн (не вполне убежденная). Почему же вы перестали поверять мне ваши секреты и так отдалились от меня?
TANNER. [enigmatically] It happened just then that I got something that I wanted to keep all to myself instead of sharing it with you.	Тэннер (загадочным тоном). Видите ли, именно в эту пору у меня появилось нечто такое, что я хотел сохранить для себя одного и не намерен был делить с вами.
ANN.	Энн.
I am sure I shouldn't have asked for any of it if you had grudged it.	Уж, наверно, я не стала бы просить у вас то, что вам было жалко отдать.
TANNER.	Тэннер.
It wasn't a box of sweets, Ann.	Это была не коробка конфет, Энн.
It was something you'd never have let me call my own.	Это было нечто такое, что вы никогда не позволили бы мне считать своим.
ANN. [incredulously] What?	Энн (недоверчиво). Что же это было?
TANNER.	Тэннер.
My soul.	Моя душа.
ANN.	Энн.
Oh, do be sensible, Jack.	Ах, давайте говорить серьезно, Джек.
You know you're talking nonsense.	Ну кому нужны эти глупости?
TANNER.	Тэннер.

The most solemn earnest, Ann.	Я как нельзя более серьезен, Энн.
You didn't notice at that time that you were getting a soul too.	Вы тогда не заметили, что и у вас появилась душа.
But you were.	А между тем это так и было.
It was not for nothing that you suddenly found you had a moral duty to chastise and reform Rachel.	Не случайно вы вдруг почувствовали, что карать и перевоспитывать Рэчел - ваш нравственный долг.
Up to that time you had traded pretty extensively in being a good child; but you had never set up a sense of duty to others.	Раньше вы успешно строили из себя пай-девочку, но мысль о долге по отношению к другим пришла вам в голову впервые.
Well, I set one up too.	Вот и со мной случилось то же.
Up to that time I had played the boy buccaneer with no more conscience than a fox in a poultry farm.	До той поры я вел жизнь юного пирата и был не совестливее лисы в курятнике.
But now I began to have scruples, to feel obligations, to find that veracity and honor were no longer goody-goody expressions in the mouths of grown up people, but compelling principles in myself.	Но тут я начал кое в чем сомневаться, я почувствовал, что у меня есть обязанности, я вдруг обнаружил, что и честь и правдивость - не только красивые слова, которыми любят перекидываться взрослые, а принципы, заложенные во мне самом.
ANN. [quietly] Yes, I suppose you're right.	Энн (спокойно). Да, по-видимому, вы правы.
You were beginning to be a man, and I to be a woman.	Это было начало зрелости. Вы становились мужчиной, я - женщиной.
TANNER.	Тэннер.
Are you sure it was not that we were beginning to be something more?	А вы не думаете, что это было начало еще чего-то?
What does the beginning of manhood and womanhood mean in most people's mouths?	Что, собственно, в устах большинства означает стать мужчиной или стать женщиной?
You know: it means the beginning of love.	Вы знаете: это означает полюбить.
But love began long before that for me.	Но любовь для меня началась гораздо раньше.
Love played its part in the earliest dreams and follies and romances I can remember-may I say the earliest follies and romances we can remember?-though we did not understand it at the time.	Любовь играла свою роль в самых ранних мечтах, фантазиях, снах, которые я могу припомнить, -разрешите мне сказать: которые мы можем припомнить, - хотя в то время мы этого не понимали.
No: the change that came to me was the birth in me of moral passion; and I declare that according to my experience moral passion is the only real passion.	Нет. Та перемена, что совершилась во мне, означала рождение духовной страсти; и я утверждаю, на основании своего личного опыта, что духовная страсть - единственная подлинная, чистая страсть
ANN.	Энн.
All passions ought to be moral, Jack.	Нечистых страстей вообще не должно быть, Джек.
TANNER.	Джек.
Ought!	Что значит - не должно быть?

Do you think that anything is strong enough to impose oughts on a passion except a stronger passion still?	Какая сила может заставить страсть следовать требованиям долга? Разве только другая, еще более сильная страсть.
ANN.	Энн.
Our moral sense controls passion, Jack.	Наше духовное начало должно обуздывать страсти, Джек.
Don't be stupid.	Вы говорите вздор.
TANNER.	Тэннер.
Our moral sense!	Духовное начало!
And is that not a passion?	А разве оно не есть страсть?
Is the devil to have all the passions as well as all the good times?	Или все страсти - от дьявола, как и все прекрасные мелодии?
If it were not a passion-if it were not the mightiest of the passions, all the other passions would sweep it away like a leaf before a hurricane.	Если б оно не было страстью, самой могущественной из всех страстей, - другие страсти смели бы его на своем пути, как листок, подхваченный ураганом.
It is the birth of that passion that turns a child into a man.	Именно эта страсть, рождаясь, делает из мальчика мужчину.
ANN.	Энн.
There are other passions, Jack.	Есть другие страсти, Джек.
Very strong ones.	И очень сильные.
TANNER.	Тэннер.
All the other passions were in me before; but they were idle and aimless-mere childish greedinesses and cruelties, curiosities and fancies, habits and superstitions, grotesque and ridiculous to the mature intelligence.	Все другие страсти я знал и раньше, но они были мелки и бесплодны - детская жадность и детская злоба, любопытство и своенравие, привычки и суеверия, нелепые и смешные для зрелого разума.
When they suddenly began to shine like newly lit flames it was by no light of their own, but by the radiance of the dawning moral passion.	Когда они вдруг запылали, точно зажженный факел, - это был не собственный их огонь, а лишь отсвет просыпающейся духовной страсти.
That passion dignified them, gave them conscience and meaning, found them a mob of appetites and organized them into an army of purposes and principles.	Эта страсть возвеличила их, придала им направленность и смысл; она встретила толпу слепых вожделений и превратила ее в организованную армию стремлений и принципов.
My soul was born of that passion.	Из этой страсти и родилась моя душа.
ANN.	Энн.
I noticed that you got more sense.	Я замечала, что вы становитесь разумнее.
You were a dreadfully destructive boy before that.	До этого вы были настоящим разрушителем.
TANNER.	Тэннер.
Destructive!	Разрушителем?
Stuff!	Ерунда!
I was only mischievous.	Я просто был скверным мальчишкой.

ANN.	Энн.
Oh Jack, you were very destructive.	Ах нет, Джек, именно разрушителем!
You ruined all the young fir trees by chopping off their leaders with a wooden sword. You broke all the cucumber frames with your catapult. You set fire to the common: the police arrested Tavy for it because he ran away when he couldn't stop you. You-	Вы перепортили все молодые ели, отсекая ветки деревянным мечом; вы перебили своей рогаткой стекла в парниках; вы подожгли траву на выгоне, - а полиция арестовала Тави, который пустился наутек, видя, что ему не отговорить вас; вы...
TANNER.	Тэннер.
Pooh! pooh! pooh! these were battles, bombardments, stratagems to save our scalps from the red Indians.	Та-та-та! Это же были битвы, бомбардировки, военные хитрости, предпринятые, чтобы спасти свой скальп от краснокожих.
You have no imagination, Ann.	Вы лишены всякого воображения, Энн.
I am ten times more destructive now than I was then.	Я теперь в десять раз больший разрушитель, чем был тогда.
The moral passion has taken my destructiveness in hand and directed it to moral ends.	Духовная страсть обуздала мою разрушительную силу и заставила ее служить возвышенным целям.
I have become a reformer, and, like all reformers, an iconoclast.	Я стал реформатором и, как все реформаторы, иконоборцем.
I no longer break cucumber frames and burn gorse bushes: I shatter creeds and demolish idols.	Я больше не бью парниковые стекла и не поджигаю кусты терновника, - сокрушаю религии и разбиваю идолов.
ANN. [bored] I am afraid I am too feminine to see any sense in destruction.	Энн (явно скучая). К сожалению, я, кажется, слишком женщина, чтобы видеть какой-либо смысл в разрушении.
Destruction can only destroy.	Разрушение только к разрухе и ведет.
TANNER.	Тэннер.
Yes.	Да.
That is why it is so useful.	И в этом его польза.
Construction cumbers the ground with institutions made by busybodies.	Строительство загромождает землю бездарными выдумками.
Destruction clears it and gives us breathing space and liberty.	Разрушение расчищает почву и дает нам простор и возможность вольно дышать.
ANN.	Энн.
It's no use, Jack.	Зря тратите слова, Джек.
No woman will agree with you there.	Ни одна женщина тут с вами не согласится.
TANNER.	Тэннер.
That's because you confuse construction and destruction with creation and murder.	Потому что вы путаете разрушение с убийством и строительство с созиданием.
They're quite different: I adore creation and abhor murder.	Это совершенно разные вещи. Я ненавижу убийство и преклоняюсь перед созидательной силой.

Yes: I adore it in tree and flower, in bird and beast, even in you. [A flush of interest and delight suddenly clears the growing perplexity and boredom from her face].	Да, преклоняюсь, где бы я ни прозревал ее - в дереве и в цветке, в птице и в животном, даже в вас. Выражение интереса и удовольствия сразу сгоняет с лица Энн появившуюся было тень недоумения и скуки.
It was the creative instinct that led you to attach me to you by bonds that have left their mark on me to this day.	Ведь вы повиновались созидательному инстинкту, когда привязали меня к себе узами, след от которых не изгладился до сих пор.
Yes, Ann: the old childish compact between us was an unconscious love compact.	Да, Энн. Наша детская интимность была неосознанной интимностью любви.
ANN.	Энн.
Jack!	Джек!
TANNER.	Тэннер.
Oh, don't be alarmed-	О, не пугайтесь...
ANN.	Энн.
I am not alarmed.	Я не испугалась.
TANNER. [whimsically] Then you ought to be: where are your principles?	Тэннер (лукаво). Как же так? А ваши принципы?
ANN.	Энн.
Jack: are you serious or are you not?	Джек, вы шутите или говорите серьезно?
TANNER.	Тэннер.
Do you mean about the moral passion?	О чем? О духовной страсти?
ANN.	Энн.
No, no; the other one. [Confused] Oh! you are so silly; one never knows how to take you.	Да нет же! О другой. (Смутившись.) Господи, вы такой глупый... Никогда не знаешь, как к вам относиться!
TANNER.	Тэннер.
You must take me quite seriously.	Вы должны относиться ко мне совершенно серьезно.
I am your guardian; and it is my duty to improve your mind.	Я ваш опекун, и развивать ваш ум - моя обязанность.
ANN.	Энн.
The love compact is over, then, is it?	Значит, интимность любви прошла?
I suppose you grew tired of me?	Должно быть, я вам просто надоела.
TANNER.	Тэннер.
No; but the moral passion made our childish relations impossible.	Нет. Но духовная страсть сделала невозможными наши ребяческие отношения.
A jealous sense of my new individuality arose in me.	Я ревниво оберегал свою вновь обретенную индивидуальность и...
ANN.	Энн.

You hated to be treated as a boy any longer.	Вы уже не могли допустить, чтобы на вас смотрели, как на мальчика.
Poor Jack!	Бедный Джек!
TANNER.	Тэннер.
Yes, because to be treated as a boy was to be taken on the old footing.	Да, потому что смотреть на меня, как на мальчика, значило видеть меня в прежнем свете.
I had become a new person; and those who knew the old person laughed at me.	Я стал другим, новым человеком; а те, для кого существовал только прежний "я", смеялись надо мной.
The only man who behaved sensibly was my tailor: he took my measure anew every time he saw me, whilst all the rest went on with their old measurements and expected them to fit me.	Единственный разумный человек был мой портной: он каждый раз наново снимал с меня мерку, тогда как все остальные подходили ко мне со старой и воображали, что она все еще соответствует моим действительным размерам.
ANN.	Энн.
You became frightfully self-conscious.	Вы все время думали только о себе.
TANNER.	Тэннер.
When you go to heaven, Ann, you will be frightfully conscious of your wings for the first year or so.	Когда вы попадете в рай, Энн, первый год или два вы все время будете думать о своих крыльях.
When you meet your relatives there, and they persist in treating you as if you were still a mortal, you will not be able to bear them.	А когда вы там встретите родственников и они упорно будут обращаться с вами так, словно вы обыкновенная смертная, - вы их просто возненавидите.
You will try to get into a circle which has never known you except as an angel.	Вам захочется иметь дело только с теми, кто вас узнал уже ангелом.
ANN.	Энн.
So it was only your vanity that made you run away from us after all?	Значит, одно тщеславие заставило вас в конце концов от нас убежать?
TANNER.	Тэннер.
Yes, only my vanity, as you call it.	Да, одно тщеславие, выражаясь вашим языком.
ANN.	Энн.
You need not have kept away from ME on that account.	Но меня-то вам нечего было сторониться, если так.
TANNER.	Тэннер.
From you above all others. You fought harder than anybody against my emancipation.	Вас больше, чем кого бы то ни было: вы сильнее всех противились моему самоутверждению.
ANN. [earnestly] Oh, how wrong you are!	Энн (серьезно). Какая несправедливость!
I would have done anything for you.	Я для вас на все была готова.
TANNER.	Тэннер.
Anything except let me get loose from you.	На все, кроме того, чтобы дать мне свободу.

Even then you had acquired by instinct that damnable woman's trick of heaping obligations on a man, of placing yourself so entirely and helplessly at his mercy that at last he dare not take a step without running to you for leave.	Инстинкт уже тогда подсказал вам дьявольскую уловку женщины - придавить мужчину бременем долга, покорно и безоговорочно отдаться на его волю, так чтобы в конце концов он шагу не смел ступить, не спросившись у нее.
I know a poor wretch whose one desire in life is to run away from his wife.	Есть у меня один знакомый; бедняга только об одном мечтает в жизни: как бы удрать от жены.
She prevents him by threatening to throw herself in front of the engine of the train he leaves her in.	Но он никогда на это не решится, потому что она пригрозила ему броситься под тот самый поезд, в котором он уедет.
That is what all women do.	Так поступают все женщины.
If we try to go where you do not want us to go there is no law to prevent us, but when we take the first step your breasts are under our foot as it descends: your bodies are under our wheels as we start.	Нет такого закона, который запрещал бы нам идти куда-либо против вашего желания; но стоит нам сделать шаг - и нога наступит на вашу грудь; стоит тронуться с места - и ваше тело окажется под колесами.
No woman shall ever enslave me in that way.	Нет! Еще не родилась та женщина, которая сумеет так поработить меня.
ANN.	Энн.
But, Jack, you cannot get through life without considering other people a little.	Но нельзя же прожить свою жизнь, совершенно не считаясь с другими, Джек.
TANNER.	Тэннер.
Ay; but what other people?	А кто эти другие, хотел бы я знать?
It is this consideration of other people or rather this cowardly fear of them which we call consideration that makes us the sentimental slaves we are.	Вот это стремление считаться с другими - или, вернее, жалкая трусость, которую мы выдаем за стремление считаться с другими, - превращает нас в сентиментальных рабов.
To consider you, as you call it, is to substitute your will for my own.	Считаться с вами, как вы это понимаете, значит подменить свою волю вашей.
How if it be a baser will than mine?	А если ваша воля менее благородна, чем моя?
Are women taught better than men or worse? Are mobs of voters taught better than statesmen or worse? Worse, of course, in both cases.	У кого знаний больше, у женщины или у мужчины? Конечно, у мужчины. У толпы избирателей или у государственного деятеля? Конечно, у государственного деятеля.
And then what sort of world are you going to get, with its public men considering its voting mobs, and its private men considering their wives?	К чему же мы придем, если государственные деятели начнут считаться со своими избирателями, а в частной жизни - мужчины со своими женами?
What does Church and State mean nowadays?	Что такое Церковь и Государство в наше время?
The Woman and the Ratepayer.	Женщина и Налогоплательщик!
ANN. [placidly] I am so glad you understand politics, Jack: it will be most useful to you if you go into parliament [he collapses like a pricked bladder].	Энн (мирным тоном). Я так рада, что вы разбираетесь в политике, Джек. Это вам очень пригодится, если вы попадете в парламент. Он съеживается, точно проколотый воздушный шар.

But I am sorry you thought my influence a bad one.	Но мне очень грустно, что вы считаете мое влияние таким дурным.
TANNER.	Тэннер.
I don't say it was a bad one.	Я этого не сказал.
But bad or good, I didn't choose to be cut to your measure.	Дело не в том, дурное это влияние или хорошее, а в том, что я не хочу быть сшитым по вашей выкройке.
And I won't be cut to it.	И не бывать этому.
ANN.	Энн.
Nobody wants you to, Jack. I assure you-really on my word-I don't mind your queer opinions one little bit.	Никто этого и не добивается, Джек, уверяю вас; право же, я решительно ничего не имею против ваших странных взглядов.
You know we have all been brought up to have advanced opinions.	Вы ведь знаете, мы все воспитаны в духе передовых идей.
Why do you persist in thinking me so narrow minded?	Почему вы так упорно хотите считать меня ограниченной?
TANNER.	Тэннер.
That's the danger of it.	А, вот это и есть самое опасное!
I know you don't mind, because you've found out that it doesn't matter.	Конечно, вы ничего не имеете против, - вы убедились, что это не так важно.
The boa constrictor doesn't mind the opinions of a stag one little bit when once she has got her coils round it.	Когда боа-констриктор уже обвил своими кольцами тело лани, он ничего не имеет против ее взглядов.
ANN. [rising in sudden enlightenment] O-o-o-o-oh! NOW I understand why you warned Tavy that I am a boa constrictor.	Энн (встает, осененная внезапной догадкой). А-а-а! Теперь я поняла, почему вы сказали Тави, что я - боа-констриктор.
Granny told me. [She laughs and throws her boa around her neck]. Doesn't it feel nice and soft, Jack?	Мне дединька рассказывал! (Со смехом накидывает ему на шею свое боа.) А как тепло и приятно! Разве нет, Джек?
TANNER. [in the toils] You scandalous woman, will you throw away even your hypocrisy?	Тэннер (барахтается в сетях). Бессовестная женщина, перестанете вы когда-нибудь лицемерить?
ANN.	Энн.
I am never hypocritical with you, Jack.	С вами я никогда не лицемерю, Джек.
Are you angry? [She withdraws the boa and throws it on a chair]. Perhaps I shouldn't have done that.	Вы сердитесь? (Снимает с него боа и бросает на кресло.) Не надо было мне этого делать.
TANNER. [contemptuously] Pooh, prudery!	Тэннер (презрительно). Подумаешь, преступление!
Why should you not, if it amuses you?	А почему бы и нет, раз это вам доставляет удовольствие?

ANN. [Shyly] Well, because-because I suppose what you really meant by the boa constrictor was THIS [she puts her arms round his neck].	Энн (застенчиво). Потому что... потому что мне кажется, когда вы говорили о боа-констрикторе, вы имели в виду вот что. (Закидывает ему руки на шею.)
TANNER. [Staring at her] Magnificent audacity! [She laughs and pats his cheeks].	Тэннер (пристально глядя на нее). Какая смелость! Она смеется и гладит его по щеке.
Now just to think that if I mentioned this episode not a soul would believe me except the people who would cut me for telling, whilst if you accused me of it nobody would believe my denial.	Любопытно: вот вздумай я рассказать об этом, мне бы попросту не поверили, а кто и поверил бы, тут же осудил бы меня за мой рассказ; но если бы вы меня в этом обвинили, то ни одна душа не поверила бы моим запирательствам!
ANN. [taking her arms away with perfect dignity] You are incorrigible, Jack.	Энн (с достоинством, снимая руки). Вы неисправимы, Джек.
But you should not jest about our affection for one another.	Зачем вы шутите над нашей привязанностью друг к другу?
Nobody could possibly misunderstand it. YOU do not misunderstand it, I hope.	Никому не пришло бы в голову неправильно истолковать это. Вам ведь не приходит в голову, я надеюсь?
TANNER.	Тэннер.
My blood interprets for me, Ann.	Моя кровь говорит за меня, Энн.
Poor Ricky Tiky Tavy!	Бедный Рикки-Тикки-Тави!
ANN. [looking quickly at him as if this were a new light] Surely you are not so absurd as to be jealous of Tavy.	Энн (метнув на него быстрый взгляд, словно озаренная неожиданной мыслью). Не так уж вы глупы, чтобы ревновать к Тави.
TANNER.	Тэннер.
Jealous!	Ревновать!
Why should I be?	С какой стати?
But I don't wonder at your grip of him.	Но я не удивляюсь вашей власти над ним.
I feel the coils tightening round my very self, though you are only playing with me.	Со мной вы только шутите, и то я уже чувствую, как вокруг меня стягиваются убийственные кольца.
ANN.	Энн.
Do you think I have designs on Tavy?	Вы думаете, я имею виды на Тави?
TANNER.	Тэннер.
I know you have.	Не думаю, а знаю.
ANN. [earnestly] Take care, Jack.	Энн (серьезно). Берегитесь, Джек.
You may make Tavy very happy if you mislead him about me.	Вы причините Тави много горя, если наведете его на ложный след.
TANNER.	Тэннер.
Never fear: he will not escape you.	Не бойтесь. Он от вас не уйдет.
ANN.	Энн.

I wonder are you really a clever man!	Хотелось бы мне знать: вы действительно умный человек?
TANNER.	Тэннер.
Why this sudden misgiving on the subject?	Откуда это внезапное сомнение?
ANN.	Энн.
You seem to understand all the things I don't understand; but you are a perfect baby in the things I do understand.	Вы как будто понимаете все, чего не понимаю я; и в то же время вы совершенный ребенок в таких вещах, которые я отлично понимаю.
TANNER.	Тэннер.
I understand how Tavy feels for you, Ann; you may depend on that, at all events.	Как Тави к вам относится, я понимаю, Энн; уж в этом-то можете быть уверены.
ANN.	Энн.
And you think you understand how I feel for Tavy, don't you?	Но кроме того, вам кажется, что вы понимаете, как я отношусь к Тави.
TANNER.	Тэннер.
I know only too well what is going to happen to poor Tavy.	Я слишком хорошо знаю, что ждет беднягу.
ANN.	Энн.
I should laugh at you, Jack, if it were not for poor papa's death.	Если бы не покойный папочка, я бы сейчас от души посмеялась, Джек.
Mind!	Смотрите же!
Tavy will be very unhappy.	Тави будет очень несчастен.
TANNER.	Тэннер.
Yes; but he won't know it, poor devil.	Вероятно. Но он этого не заметит, бедняга.
He is a thousand times too good for you.	Он слишком хороший.
That's why he is going to make the mistake of his life about you.	Потому-то он и совершит из-за вас роковую ошибку своей жизни.
ANN.	Энн.
I think men make more mistakes by being too clever than by being too good [she sits down, with a trace of contempt for the whole male sex in the elegant carriage of her shoulders].	По-моему, слишком умные люди гораздо чаще совершают ошибки, чем слишком хорошие. (Садится, и презрение ко всему мужскому полу ясно выражено в грациозном изгибе ее плеч.)
TANNER.	Тэннер.
Oh, I know you don't care very much about Tavy.	О, я знаю, что судьба Тави вас не особенно беспокоит.
But there is always one who kisses and one who only allows the kiss.	Но в любви всегда один целует, а другой лишь позволяет себя целовать.
Tavy will kiss; and you will only turn the cheek. And you will throw him over if anybody better turns up.	Так вот: целовать будет Тави, а вы лишь будете подставлять щеку; и бросите его, как только подвернется что-нибудь получше.

ANN. [offended] You have no right to say such things, Jack.	Энн (обиженно). Вы не имеете права так говорить, Джек.
They are not true, and not delicate.	Это несправедливо и невежливо.
If you and Tavy choose to be stupid about me, that is not my fault.	Не моя вина, если вам и Тави угодно делать глупости из-за меня.
TANNER. [remorsefully] Forgive my brutalities, Ann.	Тэннер (тоном раскаяния). Простите мои грубые выпады, Энн.
They are levelled at this wicked world, not at you. [She looks up at him, pleased and forgiving. He becomes cautious at once]. All the same, I wish Ramsden would come back.	Они направлены не против вас, а против всего испорченного мира. (Она бросает на него довольный, прощающий взгляд; он тотчас настораживается.) А все-таки скорей бы вернулся Рэмсден.
I never feel safe with you: there is a devilish charm-or no: not a charm, a subtle interest [she laughs].	С вами я никогда не чувствую себя в безопасности; какое-то наваждение... или нет, не наваждение, а какое-то утонченное любопытство влечет меня к вам. Она смеется.
Just so: you know it; and you triumph in it.	Да, да, именно. Вы это знаете и наслаждаетесь этим.
Openly and shamelessly triumph in it!	Открыто и бессовестно наслаждаетесь этим!
ANN.	Энн.
What a shocking flirt you are, Jack!	Ну и кокетка же вы, Джек!
TANNER.	Тэннер.
A flirt!!	Кокетка?!
I!!	Я?!!
ANN.	Энн.
Yes, a flirt.	Да, вы.
You are always abusing and offending people, but you never really mean to let go your hold of them.	Вы всегда готовы осудить и оскорбить человека, но в то же время ни за что не выпустите его изрук.
TANNER.	Тэннер.
I will ring the bell.	Я позвоню.
This conversation has already gone further than I intended.	Наш разговор и так уже зашел дальше, чем я предполагал.
Ramsden and Octavius come back with Miss Ramsden, a hardheaded old maiden lady in a plain brown silk gown, with enough rings, chains and brooches to show that her plainness of dress is a matter of principle, not of poverty.	Возвращаются Рэмсден и Октавиус, с ними мисс Рэмсден - деловитая, почтенного вида старая дева; на ней простое коричневое шелковое платье и ровно столько колец, цепочек и брошей, сколько нужно, чтобы показать, что она одета скромно не по бедности, а из принципа.
She comes into the room very determinedly: the two men, perplexed and downcast, following her.	Она входит в комнату весьма решительным шагом; мужчины, растерянные и удрученные, следуют за ней.
Ann rises and goes eagerly to meet her.	Энн встает и порывисто бросается ей навстречу.

Tanner retreats to the wall between the busts and pretends to study the pictures.	Тэннер отступает к простенку между бюстами и делает вид, что занят рассматриванием картин.
Ramsden goes to his table as usual; and Octavius clings to the neighborhood of Tanner.	Рэмсден, как обычно, подходит к своему столу; Октавиус старается держаться поближе к Тэннеру.
MISS RAMSDEN. [almost pushing Ann aside as she comes to Mr. Whitefield's chair and plants herself there resolutely] I wash my hands of the whole affair.	Мисс Рэмсден (почти оттолкнув Энн, решительным движением усаживается в кресло, где прежде сидела миссис Уайтфилд). Я умываю руки.
OCTAVIUS. [very wretched] I know you wish me to take Violet away, Miss Ramsden.	Октавиус (окончательно пришибленный). Я знаю, мисс Рэмсден, вы желаете, чтоб я увез Вайолет домой.
I will. [He turns irresolutely to the door].	Я сейчас. (Нерешительно поворачивается к двери.)
RAMSDEN.	Рэмсден.
No no-	Нет, нет...
MISS RAMSDEN.	Мисс Рэмсден.
What is the use of saying no, Roebuck?	К чему говорить "нет", Роубэк?
Octavius knows that I would not turn any truly contrite and repentant woman from your doors.	Октавиус знает, что я никогда не закрыла бы дверь твоего дома перед женщиной, искренне раскаивающейся и огорченной.
But when a woman is not only wicked, but intends to go on being wicked, she and I part company.	Но если женщина не только безнравственна, но еще упорствует в своей безнравственности - нам с ней не по пути.
ANN.	Энн.
Oh, Miss Ramsden, what do you mean?	Ах, мисс Рэмсден, что вы хотите сказать?
What has Violet said?	Вайолет что-нибудь говорила вам?
RAMSDEN.	Рэмсден.
Violet is certainly very obstinate.	Вайолет действительно очень упряма.
She won't leave London.	Она не хочет уезжать из Лондона.
I don't understand her.	Я отказываюсь понять ее.
MISS RAMSDEN.	Мисс Рэмсден.
I do.	А я ее отлично понимаю.
It's as plain as the nose on your face, Roebuck, that she won't go because she doesn't want to be separated from this man, whoever he is.	Ясно как божий день: она не хочет уезжать потому, что не желает разлучаться с этим мужчиной, кто бы он ни был.
ANN.	Энн.
Oh, surely, surely!	Ну конечно, конечно!
Octavius: did you speak to her?	А вы, Октавиус, говорили с ней?
OCTAVIUS.	Октавиус.
She won't tell us anything.	Она отказывается от объяснений.

She won't make any arrangement until she has consulted somebody.	Она сказала, что ничего не станет решать, пока не посоветуется с кем-то.
It can't be anybody else than the scoundrel who has betrayed her.	По-видимому, с тем самым негодяем, который обманул ее.
TANNER. [to Octavius] Well, let her consult him.	Тэннер (Октавиусу). Ну и пусть она советуется.
He will be glad enough to have her sent abroad.	Он только рад будет ее отъезду.
Where is the difficulty?	Не вижу, в чем тут трудность!
MISS RAMSDEN. [Taking the answer out of Octavius's mouth].	Мисс Рэмсден (не дав Октавиусу раскрыть рот для ответа).
The difficulty, Mr Jack, is that when he offered to help her I didn't offer to become her accomplice in her wickedness.	Трудность, мистер Джек, в том, что предлагая свою помощь, я вовсе не предлагаю своего соучастия в безнравственных поступках.
She either pledges her word never to see that man again, or else she finds some new friends; and the sooner the better.	Или она даст слово никогда больше не видеть этого человека, или пусть находит себе других друзей; и чем скорее, тем лучше.
[The parlormaid appears at the door.	В дверях показывается горничная.
Ann hastily resumes her seat, and looks as unconcerned as possible.	Энн поспешно садится на свое место и делает вид, что ее все это нисколько не касается.
Octavius instinctively imitates her].	Октавиус инстинктивно подражает ей.
THE MAID.	Горничная.
The cab is at the door, ma'am.	Кэб у подъезда, мэм.
MISS RAMSDEN.	Мисс Рэмсден.
What cab?	Какой кэб?
THE MAID.	Горничная.
For Miss Robinson.	Для мисс Робинсон.
MISS RAMSDEN.	Мисс Рэмсден.
Oh! [Recovering herself] All right. [The maid withdraws].	О! (Овладев собой.) Хорошо. Горничная уходит.
She has sent for a cab.	Она послала за кэбом.
TANNER.	Тэннер.
I wanted to send for that cab half an hour ago.	Я хотел послать за этим кэбом еще полчаса назад.
MISS RAMSDEN.	Мисс Рэмсден.
I am glad she understands the position she has placed herself in.	Очень рада, что она понимает, в какое положение поставила себя.
RAMSDEN.	Рэмсден.
I don't like her going away in this fashion, Susan.	Мне очень неприятно, что она так уезжает отсюда, Сьюзен.
We had better not do anything harsh.	Нам следовало быть помягче.
OCTAVIUS.	Октавиус.

No: thank you again and again; but Miss Ramsden is quite right. Violet cannot expect to stay.	Нет. Я еще и еще раз благодарю вас, но мисс Рэмсден совершенно права: Вайолет больше не может здесь оставаться.
ANN.	Энн.
Hadn't you better go with her, Tavy?	По-моему, вы должны поехать вместе с ней, Тави.
OCTAVIUS.	Октавиус.
She won't have me.	Она не захочет.
MISS RAMSDEN.	Мисс Рэмсден.
Of course she won't.	Конечно, не захочет.
She's going straight to that man.	Она прямехонько отправится к этому мужчине.
TANNER.	Тэннер.
As a natural result of her virtuous reception here.	Что вполне естественно после достойного приема, который ей здесь оказали.
RAMSDEN. [much troubled] There, Susan! You hear! and there's some truth in it.	Рэмсден (вконец расстроенный). Вот, Сьюзен, слышишь? А ведь в этом есть доля правды.
I wish you could reconcile it with your principles to be a little patient with this poor girl.	Неужели ты не могла, не нарушая своих принципов, быть немного терпеливее с этой бедной девушкой?
She's very young; and there's a time for everything.	Она так еще молода; в этом возрасте свойственно заблуждаться.
MISS RAMSDEN.	Мисс Рэмсден.
Oh, she will get all the sympathy she wants from the men.	Ничего, если ей так нужно сочувствие, она в избытке встретит его у мужчин.
I'm surprised at you, Roebuck.	Я просто удивлена твоим поведением, Роубэк.
TANNER.	Тэннер.
So am I, Ramsden, most favorably.	Я тоже удивлен; и, надо сказать, приятно.
Violet appears at the door.	В дверях появляется Вайолет.
She is as impenitent and self-assured a young lady as one would desire to see among the best behaved of her sex.	Ее выдержке и отнюдь не покаянному виду могли бы позавидовать самые добродетельные представительницы ее пола.
Her small head and tiny resolute mouth and chin; her haughty crispness of speech and trimness of carriage; the ruthless elegance of her equipment, which includes a very smart hat with a dead bird in it, mark a personality which is as formidable as it is exquisitely pretty.	Небольшая головка, упрямый маленький рот и подбородок, горделивая осанка и надменная чеканность речи, безупречное изящество костюма, дополненного очень нарядной шляпой с чучелом птицы, - все вместе создает облик прелестный, но в то же время и несколько отпугивающий.

She is not a siren, like Ann: admiration comes to her without any compulsion or even interest on her part; besides, there is some fun in Ann, but in this woman none, perhaps no mercy either: if anything restrains her, it is intelligence and pride, not compassion.	Это не сирена, как Энн, - она вызывает восхищение без всякого усилия или хотя бы желания со своей стороны; кроме того, Энн присущ некоторый юмор, а Вайолет он совершенно незнаком, как незнакома ей, вероятно, и жалость; если что-нибудь и служит ей сдерживающим началом, то это ум и гордость, а никак не милосердие.
Her voice might be the voice of a schoolmistress addressing a class of girls who had disgraced themselves, as she proceeds with complete composure and some disgust to say what she has come to say.	Голосом учительницы, обращающейся к группе провинциальных школьниц, она с полным самообладанием и некоторым отвращением заговаривает о том, ради чего пришла.
VIOLET.	Вайолет.
I have only looked in to tell Miss Ramsden that she will find her birthday present to me, the filagree bracelet, in the housekeeper's room.	Я хотела предупредить мисс Рэмсден, что браслет, который она подарила мне в день рождения, лежит на столе в комнате экономки.
TANNER.	Тэннер.
Do come in, Violet, and talk to us sensibly.	Вайолет, войдите, сядьте, и давайте поговорим серьезно,
VIOLET.	Вайолет.
Thank you: I have had quite enough of the family conversation this morning.	Благодарю вас. На мой взгляд, сегодня уже достаточно было семейных разговоров.
So has your mother, Ann: she has gone home crying.	Твоя мать тоже так считает, Энн; она уехала домой вся в слезах.
But at all events, I have found out what some of my pretended friends are worth.	Во всяком случае, я теперь точно знаю цену некоторым из моих так называемых друзей.
Good bye.	Всего хорошего.
TANNER.	Тэннер.
No, no: one moment.	Нет, нет! Погодите минуту.
I have something to say which I beg you to hear. [She looks at him without the slightest curiosity, but waits, apparently as much to finish getting her glove on as to hear what he has to say].	Я хочу сказать два слова и очень прошу вас их выслушать. Она смотрит на него без малейшего любопытства, но медлит, по-видимому, не столько ради того, чтобы выслушать его, сколько чтобы натянуть перчатку.
I am altogether on your side in this matter.	Во всем этом деле я полностью на вашей стороне.
I congratulate you, with the sincerest respect, on having the courage to do what you have done.	Я с искренним уважением приветствую вашу смелость и решительность.
You are entirely in the right; and the family is entirely in the wrong.	Вы кругом правы, а все ваши близкие кругам виноваты перед вами.
Sensation.	Сенсация.
Ann and Miss Ramsden rise and turn toward the two.	Энн и мисс Рэмсден встают и поворачиваются лицом к ним обоим.

Violet, more surprised than any of the others, forgets her glove, and comes forward into the middle of the room, both puzzled and displeased.	Вайолет, которая изумлена больше других, забывает про свою перчатку и выходит на середину комнаты, недоумевающая и рассерженная.
Octavius alone does not move or raise his head; he is overwhelmed with shame.	Только Октавиус не трогается с места и не поднимает головы; он сгорает со стыда.
ANN. [pleading to Tanner to be sensible] Jack!	Энн (взывая к благоразумию Тэннера). Джек!
MISS RAMSDEN. [outraged] Well, I must say!	Мисс Рэмсден (оскорбленно). Ну, знаете ли!
VIOLET. [sharply to Tanner] Who told you?	Вайолет (Тэннеру, резко). Кто вам сказал?
TANNER.	Тэннер.
Why, Ramsden and Tavy of course.	Как кто? Рэмсден и Тави, конечно.
Why should they not?	Почему им было не сказать?
VIOLET.	Вайолет.
But they don't know.	Но ведь они не знают.
TANNER.	Тэннер.
Don't know what?	Не знают - чего?
VIOLET.	Вайолет.
They don't know that I am in the right, I mean.	Я хочу сказать: они же не знают, что я права.
TANNER.	Тэннер.
Oh, they know it in their hearts, though they think themselves bound to blame you by their silly superstitions about morality and propriety and so forth.	О, сердцем они, конечно, знают это, хотя в силу глупых предрассудков насчет нравственности, приличий и прочего считают своим долгом осуждать вас.
But I know, and the whole world really knows, though it dare not say so, that you were right to follow your instinct; that vitality and bravery are the greatest qualities a woman can have, and motherhood her solemn initiation into womanhood; and that the fact of your not being legally married matters not one scrap either to your own worth or to our real regard for you.	Но я твердо знаю - как знает весь мир, хотя не смеет открыто признать это, - что вы были правы, следуя своему инстинкту; что нет большего достоинства в женщине, чем смелость и верность своему жизненному призванию, а материнство торжественно возводит ее на высшую ступень женственности; и, хотя вы формально не замужем, это ни на йоту не уменьшает вашей добродетели и вашего права на наше уважение.
VIOLET. [flushing with indignation] Oh! You think me a wicked woman, like the rest.	Вайолет (вне себя от негодования). Так, значит, вы, как и все, считаете меня безнравственной женщиной!
You think I have not only been vile, but that I share your abominable opinions.	Мало того, вы еще воображаете, будто я разделяю ваши гнусные взгляды!
Miss Ramsden: I have borne your hard words because I knew you would be sorry for them when you found out the truth.	Мисс Рэмсден, я терпела ваши жестокие слова, зная, что вы о них пожалеете, когда узнаете истину.
But I won't bear such a horrible insult as to be complimented by Jack on being one of the wretches of whom he approves.	Но выслушивать похвалы Джека, будто я одна из тех тварей, которых он превозносит, - это уже слишком!

I have kept my marriage a secret for my husband's sake.	Ради моего мужа я держала до сих пор свой брак в тайне.
But now I claim my right as a married woman not to be insulted.	Но сейчас я, как замужняя женщина, требую, чтобы меня перестали оскорблять.
OCTAVIUS. [raising his head with inexpressible relief] You are married!	Октавиус (поднимая голову с чувством неописуемого облегчения). Ты замужем?
VIOLET.	Вайолет.
Yes; and I think you might have guessed it.	Да; и мне кажется, можно было догадаться об этом.
What business had you all to take it for granted that I had no right to wear my wedding ring?	Почему вы все решили, что я надела обручальное кольцо, не имея на то права?
Not one of you even asked me: I cannot forget that.	Никому даже в голову не пришло спросить меня. Этого я никогда не забуду.
TANNER. [in ruins] I am utterly crushed.	Тэннер (уничтоженный). Я разбит в пух и прах.
I meant well-I apologize-abjectly apologize.	Но, право же, я не думал ничего дурного. Прошу прощения. Смиренно прошу прощения.
VIOLET.	Вайолет.
I hope you will be more careful in future about the things you say.	Надеюсь, впредь вы будете внимательнее к своим словам.
Of course one does not take them seriously. But they are very disagreeable, and rather in bad taste.	Конечно, их никто не принимает всерьез, но все же приятного в них мало, а бестактности достаточно.
TANNER. [bowing to the storm] I have no defence: I shall know better in future than to take any woman's part.	Тэннер (склоняясь перед бурей). Мне нечего возразить. Впредь буду умнее и никогда больше не встану на защиту женщины.
We have all disgraced ourselves in your eyes, I am afraid, except Ann, SHE befriended you.	Боюсь, что все мы уронили себя в ваших глазах, за исключением разве Энн. Она-то отнеслась к вам по-дружески.
For Ann's sake, forgive us.	Ради Энн простите нас всех.
VIOLET.	Вайолет.
Yes: Ann has been very kind; but then Ann knew.	Да, Энн была очень добра ко мне; впрочем, она все знала.
TANNER.	Тэннер (с жестом отчаяния).
Oh!	О!!! Какой чудовищный обман! Какое коварство!
MISS RAMSDEN. [stiffly] And who, pray, is the gentleman who does not acknowledge his wife?	Мисс Рэмсден (чопорно). А кто же, позвольте спросить, этот джентльмен, который не признает свою жену?
VIOLET. [promptly] That is my business, Miss Ramsden, and not yours.	Вайолет (живо). Уж это мое дело, мисс Рэмсден.
I have my reasons for keeping my marriage a secret for the present.	У меня есть особые причины до поры до времени держать свой брак в тайне.
RAMSDEN.	Рэмсден.

All I can say is that we are extremely sorry, Violet.	Я могу сказать только одно: мы все чрезвычайно сожалеем, Вайолет.
I am shocked to think of how we have treated you.	Мне стыдно думать о том, как мы к вам отнеслись.
OCTAVIUS. [awkwardly] I beg your pardon, Violet.	Октавиус (неловко). Прости меня, Вайолет.
I can say no more.	Больше мне нечего сказать.
MISS RAMSDEN. [still loth to surrender] Of course what you say puts a very different complexion on the matter.	Мисс Рэмсден (все еще не желая сдаваться). То, что вы нам сообщили, придает, разумеется, делу иной вид.
All the same, I owe it to myself-	Но все же, я должна...
VIOLET. [cutting her short] You owe me an apology, Miss Ramsden: that's what you owe both to yourself and to me.	Вайолет (перебивая ее). Вы должны принести мне свои извинения, мисс Рэмсден: вот что вы в первую очередь должны сделать.
If you were a married woman you would not like sitting in the housekeeper's room and being treated like a naughty child by young girls and old ladies without any serious duties and responsibilities.	Будь вы замужней женщиной, вряд ли вам было бы приятно сидеть в комнате экономки, точно напроказившая школьница, и слушать выговоры молодых девиц и пожилых дам, не обремененных серьезными заботами и обязанностями.
TANNER.	Тэннер.
Don't hit us when we're down, Violet.	Лежачего не бьют, Вайолет.
We seem to have made fools of ourselves; but really it was you who made fools of us.	Может оказаться, что мы сваляли дурака, - но на самом деле это вы нас одурачили.
VIOLET.	Вайолет.
It was no business of yours, Jack, in any case.	Уж вы, Джек, здесь во всяком случае ни при чем.
TANNER.	Тэннер.
No business of mine!	Ни при чем?
Why, Ramsden as good as accused me of being the unknown gentleman.	Да Рэмсден чуть не обвинил меня в том, что я и есть этот неведомый джентльмен!
Ramsden makes a frantic demonstration; but Violet's cool keen anger extinguishes it.	Рэмсден бурно выражает свой протест, но утихает под напором холодного бешенства Вайолет.
VIOLET.	Вайолет.
You!	Вы!
Oh, how infamous! how abominable!	Какая низость! Какая гнусность!
How disgracefully you have all been talking about me!	Какие гадости вы обо мне тут говорили!
If my husband knew it he would never let me speak to any of you again. [To Ramsden] I think you might have spared me, at least.	Если б это узнал мой муж, он бы мне и разговаривать ни с кем из вас не позволил. (Рэмсдену.) Хоть от этого-то вы могли бы меня избавить!
RAMSDEN.	Рэмсден.
But I assure you I never-at least it is a monstrous perversion of something I said that-	Уверяю вас, я и не думал... во всяком случае, это чудовищное искажение моих слов, я только...

MISS RAMSDEN.	Мисс Рэмсден.
You needn't apologize, Roebuck.	Не к чему извиняться, Роубэк.
She brought it all on herself.	Она сама виновата.
It is for her to apologize for having deceived us.	Это она должна просить прощения за то, что обманула нас.
VIOLET.	Вайолет.
I can make allowances for you, Miss Ramsden: you cannot understand how I feel on this subject though I should have expected rather better taste from people of greater experience.	Для вас, мисс Рэмсден, я готова сделать исключение: вам трудно понять меня в данном вопросе; но от людей с большим опытом я вправе была ожидать большего такта.
However, I quite feel that you have all placed yourselves in a very painful position; and the most truly considerate thing for me to do is to go at once.	Одним словом, для меня ясно, что все вы поставили себя в крайне неловкое положение, и я думаю, что разумнее всего мне уехать.
Good morning. She goes, leaving them staring.	До свидания. (Уходит, не дав никому опомниться.)
Miss RAMSDEN.	Мисс Рэмсден.
Well, I must say-!	Ну, знаете ли!
RAMSDEN. [plaintively] I don't think she is quite fair to us.	Рэмсден (жалобно). Мне кажется, она не совсем к нам справедлива.
TANNER.	Тэннер.
You must cower before the wedding ring like the rest of us, Ramsden.	Придется вам, как и всем нам, склониться перед обручальным кольцом, Рэмсден.
The cup of our ignominy is full.	Чаша нашего позора переполнилась.
ACT II	Действие второе
On the carriage drive in the park of a country house near Richmond a motor car has broken down.	В парке загородной виллы близ Ричмонда, на подъездной аллее застрял из-за поломки автомобиль.
It stands in front of a clump of trees round which the drive sweeps to the house, which is partly visible through them: indeed Tanner, standing in the drive with the car on his right hand, could get an unobstructed view of the west corner of the house on his left were he not far too much interested in a pair of supine legs in blue serge trousers which protrude from beneath the machine.	Он успел доехать до поворота аллеи, откуда сквозь листву деревьев виднеется фасад дома; Тэннер, который стоит слева от автомобиля, мог бы беспрепятственно обозревать со своего места западное крыло этого дома, не будь его внимание поглощено парой ног в синих брюках, торчащих из-под машины.
He is watching them intently with bent back and hands supported on his knees.	Он с интересом следит за ними, пригнувшись и упираясь руками в колени.
His leathern overcoat and peaked cap proclaim him one of the dismounted passengers.	Кожаное пальто и фуражка изобличают в нем одного из участников прерванного путешествия.
THE LEGS.	Ноги.
Aha!	Ага!
I got him.	Есть!
TANNER.	Тэннер.

All right now?	Ну как, теперь в порядке?
THE LEGS.	Ноги.
All right now.	В порядке.
Tanner stoops and takes the legs by the ankles, drawing their owner forth like a wheelbarrow, walking on his hands, with a hammer in his mouth.	Тэннер наклоняется и, ухватясь за ноги, точно за рукоятки тачки, вытаскивает наружу их обладателя, который переступает руками, держа в зубах молоток.
He is a young man in a neat suit of blue serge, clean shaven, dark eyed, square fingered, with short well brushed black hair and rather irregular sceptically turned eyebrows.	Это молодой человек в аккуратном костюме из синей материи, чисто выбритый, с темными глазами, квадратными пальцами, короткими, тщательно причесанными черными волосами и скептически приподнятыми бровями не совсем правильной формы.
When he is manipulating the car his movements are swift and sudden, yet attentive and deliberate.	Когда он возится с машиной, движения его быстры и неожиданны, хотя в то же время обдуманны и точны.
With Tanner and Tanner's friends his manner is not in the least deferential, but cool and reticent, keeping them quite effectually at a distance whilst giving them no excuse for complaining of him.	К Тэннеру и его друзьям он относится без малейшей почтительности, но благодаря своему хладнокровию и такту ему удается удерживать их на расстоянии, не давая при этом поводов к недовольству.
Nevertheless he has a vigilant eye on them always, and that, too, rather cynically, like a man who knows the world well from its seamy side.	Тем не менее он всегда зорко следит за ними, -слегка, впрочем, иронически, как человек, хорошо знающий изнанку жизни.
He speaks slowly and with a touch of sarcasm; and as he does not at all affect the gentleman in his speech, it may be inferred that his smart appearance is a mark of respect to himself and his own class, not to that which employs him.	Говорит он медленно, с оттенком сарказма; и поскольку в своей речи он совершенно не стремится подражать джентльмену, можно заключить, что его опрятная внешность является данью уважения тому классу, к которому он принадлежит, а не тому, которому служит.
He now gets into the car to test his machinery and put his cap and overcoat on again.	Сейчас он садится на свое место за рулем, чтобы спрятать инструменты и снять свой комбинезон.
Tanner takes off his leather overcoat and pitches it into the car.	Тэннер снимает кожаное пальто и со вздохом облегчения кидает его в машину, очень довольный, что наконец от него избавился.
The chauffeur (or automobilist or motoreer or whatever England may presently decide to call him) looks round inquiringly in the act of stowing away his hammer.	Шофер, заметив это, презрительно встряхивает головой и с насмешкой поглядывает на своего хозяина.
THE CHAUFFEUR.	Шофер.
Had enough of it, eh?	Что, надоело?
TANNER.	Тэннер.
I may as well walk to the house and stretch my legs and calm my nerves a little. [Looking at his watch] I suppose you know that we have come from Hyde Park Corner to Richmond in twenty-one minutes.	Дойду пешком; не мешает размять ноги и немного успокоить нервы. (Смотрит на часы.) Вам известно, что мы проехали расстояние от Гайд-парка до Ричмонда за двадцать одну минуту!
THE CHAUFFEUR.	Шофер.

I'd have done it under fifteen if I'd had a clear road all the way.	Я и за пятнадцать проехал бы, был бы путь свободен.
TANNER.	Тэннер.
Why do you do it? Is it for love of sport or for the fun of terrifying your unfortunate employer?	Скажите, зачем вы это делаете - из любви к спорту или ради устрашения вашего злополучного хозяина?
THE CHAUFFEUR.	Шофер.
What are you afraid of?	А вы чего боитесь-то?
TANNER.	Тэннер.
The police, and breaking my neck.	Во-первых, налететь на штраф; во-вторых -сломать себе шею.
THE CHAUFFEUR.	Шофер.
Well, if you like easy going, you can take a bus, you know.	Так если вам медленная езда по душе, ездили бы в омнибусе.
It's cheaper.	Дешевле.
You pay me to save your time and give you the value of your thousand pound car. [He sits down calmly].	Вы мне платите деньги, чтобы экономить время и оправдать тысячу фунтов, которую вам стоила машина. (Спокойно усаживается.)
TANNER.	Тэннер.
I am the slave of that car and of you too.	Я раб этой машины и ваш тоже.
I dream of the accursed thing at night.	Мне эта проклятая штука по ночам снится.
THE CHAUFFEUR.	Шофер.
You'll get over that.	Это пройдет.
If you're going up to the house, may I ask how long you're goin to stay there?	Скажите, пожалуйста, вы там у них долго пробудете?
Because if you mean to put in the whole morning talkin to the ladies, I'll put the car in the stables and make myself comfortable.	Может, вы все утро собираетесь с дамами разговоры разговаривать, так я поставлю машину в гараж и пойду погляжу, как тут насчет завтрака.
If not, I'll keep the car on the go about here til you come.	А если нет, буду ждать вас с машиной здесь.
TANNER.	Тэннер.
Better wait here.	Лучше ждите.
We shan't be long.	Мы не задержимся.
There's a young American gentleman, a Mr Malone, who is driving Mr Robinson down in his new American steam car.	Сейчас должен приехать мистер Робинсон, он едет с одним молодым американцем, мистером Мэлоуном, в его новой американской машине.
THE CHAUFFEUR. [springing up and coming hastily out of the car to Tanner] American steam car!	Шофер (выскакивает и подбегает к Тэннеру). Американская машина?!
Wot! racin us down from London!	Следом за нами из Лондона?!
TANNER.	Тэннер.

Perhaps they're here already.	Может быть, они уже здесь.
THE CHAUFFEUR.	Шофер.
If I'd known it! [with deep reproach] Why didn't you tell me, Mr Tanner?	Если б я только знал! (Тоном глубокого упрека.) Почему вы не сказали мне, мистер Тэннер?
TANNER.	Тэннер.
Because I've been told that this car is capable of 84 miles an hour; and I already know what YOU are capable of when there is a rival car on the road.	Потому что мне говорили, будто эта машина может делать восемьдесят четыре мили в час; а что можете делать вы, когда вас нагоняет другая машина, я и сам знаю.
No, Henry: there are things it is not good for you to know; and this was one of them.	Нет, Генри, бывают обстоятельства, о которых вам вредно знать, - и это как раз одно из таких обстоятельств.
However, cheer up: we are going to have a day after your own heart.	Но вы не огорчайтесь: нам предстоит прогулка вполне в вашем вкусе.
The American is to take Mr Robinson and his sister and Miss Whitefield.	Американец повезет мистера Робинсона, его сестру и мисс Уайтфилд.
We are to take Miss Rhoda.	С нами поедет мисс Рода.
THE CHAUFFEUR. [consoled, and musing on another matter] That's Miss Whitefield's sister, isn't it?	Шофер (успокоившись и думая уже о другом). Это ведь сестра мисс Уайтфилд?
TANNER.	Тэннер.
Yes.	Да.
THE CHAUFFEUR.	Шофер.
And Miss Whitefield herself is goin in the other car?	А сама мисс Уайтфилд поедет в другой машине?
Not with you?	Не с вами?
TANNER.	Тэннер.
Why the devil should she come with me?	А почему, черт возьми, она должна ехать со мной?
Mr Robinson will be in the other car. [The Chauffeur looks at Tanner with cool incredulity, and turns to the car, whistling a popular air softly to himself.	Ведь мистер Робинсон будет в той машине. Шофер, взглянув на Тэннера с хладнокровным недоверием, принимается насвистывать вполголоса популярную песенку и отходит к машине.
Tanner, a little annoyed, is about to pursue the subject when he hears the footsteps of Octavius on the gravel.	Тэннер, несколько раздосадованный, хочет продолжить разговор, но останавливается, услышав шаги Октавиуса.
Octavius is coming from the house, dressed for motoring, but without his overcoat].	Октавиус идет от дома, одетый по-дорожному, но без пальто.
We've lost the race, thank Heaven: here's Mr Robinson.	Слава богу, мы проиграли гонку: вот и мистер Робинсон.
Well, Tavy, is the steam car a success?	Ну, Тави, хорош американский паровичок?
OCTAVIUS.	Октавиус.

I think so.	Пожалуй.
We came from Hyde Park Corner here in seventeen minutes. [The Chauffeur, furious, kicks the car with a groan of vexation].	Мы ехали сюда от Гайд-парка ровно семнадцать минут. Шофер, рыча от злости, дает машине яростного пинка.
How long were you?	А вы?
TANNER.	Тэннер.
Oh, about three quarters of an hour or so.	Что-то около трех четвертей часа.
THE CHAUFFEUR. [remonstrating] Now, now, Mr Tanner, come now!	Шофер (задетый). Но-но, мистер Тэннер, будет вам!
We could ha done it easy under fifteen.	Мы и за пятнадцать минут могли бы доехать.
TANNER.	Тэннер.
By the way, let me introduce you. Mr Octavius Robinson: Mr Enry Straker.	Кстати, позвольте вас познакомить: мистер Октавиус Робинсон - мой друг; мистер Генри Стрэйкер - мой шофер.
STRAKER.	Стрэйкер.
Pleased to meet you, sir.	Очень приятно, сэр.
Mr Tanner is gittin at you with his Enry Straker, you know. You call it Henery.	Мистер Тэннер нарочно так сказал: "шофер". По-вашему, надо говорить "шофер".
But I don't mind, bless you.	Но я не в обиде, пусть его.
TANNER.	Тэннер.
You think it's simply bad taste in me to chaff him, Tavy.	Ты, верно, думаешь, Тави, что с моей стороны бестактно передразнивать его?
But you're wrong.	Ошибаешься.
This man takes more trouble to drop his aiches than ever his father did to pick them up.	Этот молодой человек переставляет ударения не случайно, а обдуманно.
It's a mark of caste to him.	Для него это - знак касты.
I have never met anybody more swollen with the pride of class than Enry is.	Я в жизни не встречал человека, до такой степени надутого классовой гордостью, как Генри.
STRAKER.	Стрэйкер.
Easy, easy!	Тише, тише!
A little moderation, Mr Tanner.	Не увлекайтесь, мистер Тэннер.
TANNER.	Тэннер.
A little moderation, Tavy, you observe.	Замечаешь, Тави? "Не увлекайтесь".
You would tell me to draw it mild, But this chap has been educated.	Ты бы мне сказал: "Полегче, Джек". Но этот молодой человек получил настоящее образование.
What's more, he knows that we haven't.	Больше того, он знает, что мы с тобой его не получили.
What was that board school of yours, Straker?	Как эта школа называлась, где вы учились, Стрэйкер?
STRAKER.	Стрэйкер.

Sherbrooke Road.	Шербрук-Роуд.
TANNER.	Тэннер.
Sherbrooke Road!	Шербрук-Роуд!
Would any of us say Rugby! Harrow! Eton! in that tone of intellectual snobbery?	Ну кто из нас произнес бы Рэгби, Харроу, Итон этаким тоном интеллектуального сноба!
Sherbrooke Road is a place where boys learn something; Eton is a boy farm where we are sent because we are nuisances at home, and because in after life, whenever a Duke is mentioned, we can claim him as an old schoolfellow.	Шербрук-Роуд - школа, в которой учат делу. А Итон - просто питомник, куда нас отправляют, потому что дома с нами нет сладу, и еще для того, чтобы потом, когда при тебе упомянут имя какого-нибудь герцога, можно было сказать: "А, это мой школьный товарищ".
STRAKER.	Стрэйкер.
You don't know nothing about it, Mr. Tanner.	Все-то вы путаете, мистер Тэннер.
It's not the Board School that does it: it's the Polytechnic.	Делу вовсе не в школе учат, а в политехникуме.
TANNER.	Тэннер.
His university, Octavius.	Его университет, Октавиус.
Not Oxford, Cambridge, Durham, Dublin or Glasgow. Not even those Nonconformist holes in Wales.	Не Оксфорд или Кембридж, не Дарэм, Дублин или Глазго и не какое-нибудь из нонконформистских заведений Уэльса[133].
No, Tavy.	Нет, Тави.
Regent Street, Chelsea, the Borough-I don't know half their confounded names: these are his universities, not mere shops for selling class limitations like ours.	Ридже нт-стрит, Челси, Боро... - я и половины их названий не знаю, - вот его университеты. И в отличие от наших, это не просто лавки, где торгуют сословными привилегиями.
You despise Oxford, Enry, don't you?	Ведь правда, вы презираете Оксфорд, Генри?
STRAKER.	Стрэйкер.
No, I don't.	Отчего же.
Very nice sort of place, Oxford, I should think, for people that like that sort of place.	Оксфорд, я бы сказал, отличное заведение - для тех, кому вообще такие заведения по нраву.
They teach you to be a gentleman there.	Там учат быть джентльменом.
In the Polytechnic they teach you to be an engineer or such like.	А в политехникуме учат быть механиком или чем другим в таком же роде.
See?	Понятно?
TANNER.	Тэннер.
Sarcasm, Tavy, sarcasm!	Сарказм, Тави! Чувствуешь сарказм?
Oh, if you could only see into Enry's soul, the depth of his contempt for a gentleman, the arrogance of his pride in being an engineer, would appal you.	О, если б ты мог заглянуть в душу Генри, тебя ужаснуло бы, как глубоко его презрение к джентльмену, как непомерна его гордость механика.

He positively likes the car to break down because it brings out my gentlemanly helplessness and his workmanlike skill and resource.	Ему положительно доставляет удовольствие каждая поломка машины, потому что при этом выявляется моя джентльменская беспомощность и его рабочая сноровка и находчивость.
STRAKER.	Стрэйкер.
Never you mind him, Mr Robinson.	Вы не обращайте внимания, мистер Робинсон.
He likes to talk.	Он любит поговорить.
We know him, don't we?	Уж мы его, слава богу, знаем.
OCTAVIUS. [earnestly] But there's a great truth at the bottom of what he says.	Октавиус (серьезно). Но в существе его слов заключена глубокая истина.
I believe most intensely in the dignity of labor.	Я горячо верю в величие труда.
STRAKER. [unimpressed] That's because you never done any, Mr Robinson.	Стрэйкер (нимало не тронутый). Это потому, что вы никогда не трудились, мистер Робинсон.
My business is to do away with labor.	Я вот, например, занимаюсь уничтожением труда.
You'll get more out of me and a machine than you will out of twenty laborers, and not so much to drink either.	От меня одного с моей машиной больше проку, чем от двадцати работников, да и чаевых меньше.
TANNER.	Тэннер.
For Heaven's sake, Tavy, don't start him on political economy.	Ради бога, Тави, не ударяйся ты в политическую экономию.
He knows all about it; and we don't.	Он в этих делах дока, а мы с тобой неучи.
You're only a poetic Socialist, Tavy: he's a scientific one.	У него ведь социализм научный, а не поэтический, как у тебя.
STRAKER. [unperturbed] Yes.	Стрэйкер (невозмутимо). Именно.
Well, this conversation is very improvin; but I've got to look after the car; and you two want to talk about your ladies.	Ну, как ни поучительно с вами беседовать, а надо мне заняться машиной; да и вам, верно, охота поговорить о ваших барышнях.
I know. [He retires to busy himself about the car; and presently saunters off towards the house].	Я уж знаю. (Отходит к машине и некоторое время притворяется, что занят делом, потом закуривает и не спеша идет к дому.)
TANNER.	Тэннер.
That's a very momentous social phenomenon.	Знаменательный социальный феномен.
OCTAVIUS.	Октавиус.
What is?	Ты о чем?
TANNER.	Тэннер.
Straker is.	О Стрэйкере.
Here have we literary and cultured persons been for years setting up a cry of the New Woman whenever some unusually old fashioned female came along; and never noticing the advent of the New Man.	Уже много лет, стоит где-нибудь появиться особенно старомодному существу женского пола, как мы, литераторы и просвещенные умы, спешим громогласно возвестить рождение Новой Женщины; а вот рождения Нового Человека никто и не заметил.

Straker's the New Man.	Стрэйкер - это Новый Человек.
OCTAVIUS.	Октавиус.
I see nothing new about him, except your way of chaffing him.	Я тут не вижу ничего нового, кроме разве твоей манеры дразнить его.
But I don't want to talk about him just now.	Но мне сейчас не до него.
I want to speak to you about Ann.	Я решил поговорить с тобой об Энн.
TANNER.	Тэннер.
Straker knew even that.	Стрэйкер и это знал.
He learnt it at the Polytechnic, probably.	Должно быть, проходил в политехникуме.
Well, what about Ann?	Ну, так что же Энн?
Have you proposed to her?	Ты сделал предложение?
OCTAVIUS. [self-reproachfully] I was brute enough to do so last night.	Октавиус (как бы с упреком самому себе). Да, сделал. Вчера вечером у меня хватило грубости.
TANNER.	Тэннер.
Brute enough! What do you mean?	Что ты хочешь сказать?
OCTAVIUS. [dithyrambically] Jack: we men are all coarse. We never understand how exquisite a woman's sensibilities are.	Октавиус (настраиваясь на дифирамбический лад). Джек! Все мы, мужчины, толстокожи; нам никогда не понять тонкой, чувствительной женской натуры.
How could I have done such a thing!	Как я мог это сделать!
TANNER.	Тэннер.
Done what, you maudlin idiot?	Что "это", идиот плаксивый?
OCTAVIUS.	Октавиус.
Yes, I am an idiot.	Да, я действительно идиот.
Jack: if you had heard her voice! if you had seen her tears!	Ах, Джек! Если б ты слышал ее голос, если б ты видел ее слезы!
I have lain awake all night thinking of them.	Я не спал всю ночь, размышляя о ней.
If she had reproached me, I could have borne it better.	Мне было бы легче, если б она меня упрекнула.
TANNER.	Тэннер.
Tears! that's dangerous.	Слезы? Это опасно.
What did she say?	А что она ответила?
OCTAVIUS.	Октавиус.
She asked me how she could think of anything now but her dear father.	Она сказала, что не может сейчас ни о чем думать, кроме своего незабвенного отца.
She stifled a sob-[he breaks down].	Она подавила рыдания... (Он не в силах продолжать.)
TANNER. [patting him on the back] Bear it like a man, Tavy, even if you feel it like an ass.	Тэннер (хлопая его по спине). Будь мужчиной, Тави, даже если ты себя чувствуешь ослом.

It's the old game: she's not tired of playing with you yet.	Старая история: ей еще не надоело играть с тобой.
OCTAVIUS. [impatiently] Oh, don't be a fool, Jack.	Октавиус (раздраженно). Брось глупости, Джек.
Do you suppose this eternal shallow cynicism of yours has any real bearing on a nature like hers?	Этот твой вечный дешевый цинизм совершенно неуместен по отношению к такой натуре, как Энн.
TANNER.	Тэннер.
Hm! Did she say anything else?	Гм... А она еще что-нибудь говорила?
OCTAVIUS.	Октавиус.
Yes; and that is why I expose myself and her to your ridicule by telling you what passed.	Да. Именно поэтому я и вынужден подвергать ее и себя твоим насмешкам, рассказывая тебе обо всем.
TANNER. [remorsefully] No, dear Tavy, not ridicule, on my honor!	Тэннер (с раскаянием). Нет, милый Тави, клянусь честью, я не смеюсь над тобой.
However, no matter.	Впрочем, не в этом дело.
Go on.	Дальше?
OCTAVIUS.	Октавиус.
Her sense of duty is so devout, so perfect, so-	Чувство долга в ней так велико, так возвышенно, так...
TANNER.	Тэннер.
Yes: I know.	Да, да, знаю.
Go on.	Дальше?
OCTAVIUS.	Октавиус.
You see, under this new arrangement, you and Ramsden are her guardians; and she considers that all her duty to her father is now transferred to you.	Видишь ли, ведь по завещанию вы с Рэмсденом являетесь ее опекунами, и она считает своим долгом подчиняться вашей воле, как прежде подчинялась отцовской.
She said she thought I ought to have spoken to you both in the first instance.	Она сказала, что, по ее мнению, мне прежде всего следует переговорить с вами обоими.
Of course she is right; but somehow it seems rather absurd that I am to come to you and formally ask to be received as a suitor for your ward's hand.	Конечно, она права; но все-таки как-то нелепо, что я должен явиться к тебе и официально просить у тебя руки твоей подопечной.
TANNER.	Тэннер.
I am glad that love has not totally extinguished your sense of humor, Tavy.	Я рад, что любовь не окончательно убила в тебе чувство юмора, Тави.
OCTAVIUS.	Октавиус.
That answer won't satisfy her.	Такой ответ едва ли ее удовлетворит.
TANNER.	Тэннер.
My official answer is, obviously, Bless you, my children: may you be happy!	Видимо, я должен ответить так: благословляю вас, дети мои, и будьте счастливы!
OCTAVIUS.	Октавиус.

I wish you would stop playing the fool about this.	Я тебя очень прошу, перестань дурачиться.
If it is not serious to you, it is to me, and to her.	Это достаточно серьезный вопрос, - если не для тебя, то для нас с ней во всяком случае.
TANNER.	Тэннер.
You know very well that she is as free to choose as you. She does not think so.	Ты отлично знаешь, что она так же свободна в своем выборе, как и ты.
OCTAVIUS.She does not think so.	Октавиус. Она думает иначе.
TANNER.	Тэннер.
Oh, doesn't she! just!	В самом деле? Интересно.
However, say what you want me to do.	А все-таки, чего ж ты от меня хочешь?
OCTAVIUS.	Октавиус.
I want you to tell her sincerely and earnestly what you think about me.	Я хочу, чтоб ты со всей искренностью и серьезностью сказал ей свое мнение обо мне.
I want you to tell her that you can trust her to me-that is, if you feel you can.	Я хочу, чтоб ты сказал ей, что вполне можешь доверить ее мне, конечно, если ты действительно так думаешь.
TANNER.	Тэннер.
I have no doubt that I can trust her to you.	То, что я могу доверить ее тебе, явно не внушает сомнений.
What worries me is the idea of trusting you to her.	Меня гораздо больше беспокоит вопрос, могу ли я тебя ей доверить.
Have you read Maeterlinck's book about the bee?	Ты читал книгу Метерлинка о пчелах?
OCTAVIUS. [keeping his temper with difficulty] I am not discussing literature at present.	Октавиус (с трудом сдерживаясь). Я не собираюсь сейчас беседовать на литературные темы.
TANNER.	Тэннер.
Be just a little patient with me.	Немножко терпения, Тави.
I am not discussing literature: the book about the bee is natural history.	Я тоже не беседую на литературные темы: книга о пчелах относится к естествознанию.
It's an awful lesson to mankind.	Это назидательный урок для человечества.
You think that you are Ann's suitor; that you are the pursuer and she the pursued; that it is your part to woo, to persuade, to prevail, to overcome.	Ты воображаешь, что ты - поклонник Энн; что ты - охотник, а она - дичь; что тебе надлежит ухаживать, добиваться, побеждать.
Fooname = "note" it is you who are the pursued, the marked down quarry, the destined prey.	Глупец! Это ты - дичь, обреченная жертва.
You need not sit looking longingly at the bait through the wires of the trap: the door is open, and will remain so until it shuts behind you for ever.	Не к чему тебе сидеть у западни и облизываться, глядя на приманку: вход свободен, и дверца останется открытой, пока не захлопнется за тобой навсегда
OCTAVIUS.	Октавиус.
I wish I could believe that, vilely as you put it.	Как ни циничны твои слова, я хотел бы, чтоб это было правдой.

TANNER.	Тэннер.
Why, man, what other work has she in life but to get a husband?	Да ты сам подумай: что ей еще делать в жизни, как не искать себе мужа?
It is a woman's business to get married as soon as possible, and a man's to keep unmarried as long as he can.	Всякая женщина должна стремиться как можно скорее выйти замуж, а мужчина как можно дольше оставаться холостым.
You have your poems and your tragedies to work at: Ann has nothing.	У тебя есть занятие - твои стихи и драмы. У Энн нет ничего.
OCTAVIUS.	Октавиус.
I cannot write without inspiration.	Я не могу писать без вдохновения.
And nobody can give me that except Ann.	А вдохновлять меня может только Энн.
TANNER.	Тэннер.
Well, hadn't you better get it from her at a safe distance?	Так не безопаснее ли вдохновляться издали?
Petrarch didn't see half as much of Laura, nor Dante of Beatrice, as you see of Ann now; and yet they wrote first-rate poetry-at least so I'm told.	Ни Петрарка с Лаурой, ни Данте с Беатриче не виделись так часто, как ты с Энн, и тем не менее они писали отличные стихи, - так по крайней мере говорят.
They never exposed their idolatry to the test of domestic familiarity; and it lasted them to their graves.	Свою верность кумиру они никогда не подвергали испытанию семейной жизнью и были верны до гроба.
Marry Ann and at the end of a week you'll find no more inspiration than in a plate of muffins.	Женись на Энн - и через неделю она будет вдохновлять тебя не больше, чем тарелка блинчиков.
OCTAVIUS.	Октавиус.
You think I shall tire of her.	Ты думаешь, что я разлюблю ее?
TANNER.	Тэннер.
Not at alname = "note" you don't get tired of muffins.	Вовсе нет; разве ты не любишь блинчики?
But you don't find inspiration in them; and you won't in her when she ceases to be a poet's dream and becomes a solid eleven stone wife.	Но они тебя не вдохновляют; и точно так же не будет вдохновлять она, когда из мечты поэта превратится во вполне реальную жену весом фунтов на полтораста.
You'll be forced to dream about somebody else; and then there will be a row.	Придется тебе мечтать о ком-нибудь другом; и тогда пойдут ссоры.
OCTAVIUS.	Октавиус.
This sort of talk is no use, Jack.	Это бесполезный разговор, Джек.
You don't understand.	Ты не понимаешь.
You have never been in love.	Ты никогда не любил.
TANNER.	Тэннер.
I!	Я?
I have never been out of it.	Да я никогда не переставал любить!

Why, I am in love even with Ann.	Я даже Энн люблю.
But I am neither the slave of love nor its dupe.	Но я не раб любви и не жертва.
Go to the bee, thou poet: consider her ways and be wise.	Ступай к пчелам, поэт, познай их закон и проникнись их мудростью.
By Heaven, Tavy, if women could do without our work, and we ate their children's bread instead of making it, they would kill us as the spider kills her mate or as the bees kill the drone.	Ей-богу, Тави, если б мы не работали на женщин и ели хлеб их детей, вместо того чтоб добывать его, они убивали бы нас, как паучиха убивает самца или пчелы - трутней.
And they would be right if we were good for nothing but love.	И они были бы правы - в том случае, если б мы умели только любить и ничего больше.
OCTAVIUS.	Октавиус.
Ah, if we were only good enough for Love!	Ах, если бы мы умели по-настоящему любить!
There is nothing like Love: there is nothing else but Love: without it the world would be a dream of sordid horror.	Ничто не может сравниться с Любовью, ничто не может заменить Любовь! Не будь ее, мир превратился бы в отвратительный кошмар.
TANNER.	Тэннер.
And this-this is the man who asks me to give him the hand of my ward!	И это человек, который претендует на руку моей подопечной!
Tavy: I believe we were changed in our cradles, and that you are the real descendant of Don Juan.	Знаешь, Тави, я начинаю думать, что нас перепутали в детстве и что не я, а ты - настоящий потомок Дон Жуана.
OCTAVIUS.	Октавиус.
I beg you not to say anything like that to Ann.	Только, пожалуйста, не говори ничего такого Энн.
TANNER.	Тэннер.
Don't be afraid.	Не бойся.
She has marked you for her own; and nothing will stop her now.	Она тебя облюбовала, и теперь ничто ее не остановит.
You are doomed. [Straker comes back with a newspaper].	Ты обречен. Возвращается Стрэйкер с газетой в руках.
Here comes the New Man, demoralizing himself with a halfpenny paper as usual.	Вот, полюбуйся: Новый Человек, по обыкновению, деморализует себя грошовой прессой.
STRAKER.	Стрэйкер.
Now, would you believe it: Mr Robinson, when we're out motoring we take in two papers, the Times for him, the Leader or the Echo for me.	Вы только послушайте, мистер Робинсон: каждый раз, как мы с ним выезжаем на машине, я покупаю две газеты - "Таймс" для него и "Лидер" или "Эхо" для себя.
And do you think I ever see my paper? Not much.	И что же вы думаете? Я даже не вижу своей газеты.
He grabs the Leader and leaves me to stodge myself with his Times.	Он сейчас же хватает "Лидера", а я должен давиться его "Таймсом".
OCTAVIUS.	Октавиус.

Are there no winners in the Times?	А разве "Таймс" не печатает списков победителей на скачках?
TANNER.	Тэннер.
Enry don't old with bettin, Tavy.	Генри не интересуется скачками, Тави.
Motor records are his weakness.	Его слабость - автомобильные рекорды.
What's the latest?	Что, кстати, нового?
STRAKER.	Стрэйкер.
Paris to Biskra at forty mile an hour average, not countin the Mediterranean.	Париж - Бискра, средняя скорость - сорок в час, исключая переправу через Средиземное море.
TANNER.	Тэннер.
How many killed?	Сколько убитых?
STRAKER.	Стрэйкер.
Two silly sheep.	Две дурацкие овцы.
What does it matter?	Подумаешь, важность!
Sheep don't cost such a lot: they were glad to ave the price without the trouble o sellin em to the butcher.	Овцы не бог весть в какой цене; хозяева радехоньки будут получить что следует, не таскаясь к мяснику.
All the same, d'y'see, there'll be a clamor agin it presently; and then the French Government'll stop it; an our chance will be gone see?	А все-таки, увидите, шуму не оберешься. Кончится тем, что французское правительство запретит всякие гонки, - и тогда уже крышка. Понимаете?
That what makes me fairly mad: Mr Tanner won't do a good run while he can.	Ну просто с ума сойти! Еще есть время сделать хороший пробег, а мистер Тэннер не хочет.
TANNER.	Тэннер.
Tavy: do you remember my uncle James?	Тави, ты помнишь моего дядю Джеймса?
OCTAVIUS.	Октавиус.
Yes.	Да.
Why?	А что?
TANNER.	Тэннер.
Uncle James had a first rate cook: he couldn't digest anything except what she cooked.	У дяди Джеймса была первоклассная кухарка; его желудок переваривал только ту пищу, которую стряпала она.
Well, the poor man was shy and hated society.	Бедняга от природы был застенчив и терпеть не мог общества.
But his cook was proud of her skill, and wanted to serve up dinners to princes and ambassadors.	Но кухарка гордилась своим искусством и желала кормить обедами принцев и послов.
To prevent her from leaving him, that poor old man had to give a big dinner twice a month, and suffer agonies of awkwardness.	Так вот, из страха, что она от него уйдет, несчастный старик вынужден был два раза в месяц устраивать званые обеды и претерпевать пытки смущения.

Now here am I; and here is this chap Enry Straker, the New Man.	Взять теперь меня и вот этого малого, Генри Стрэйкера, Нового Человека.
I loathe travelling; but I rather like Enry.	Мне ненавистны путешествия; но мне симпатичен Генри.
He cares for nothing but tearing along in a leather coat and goggles, with two inches of dust all over him, at sixty miles an hour and the risk of his life and mine.	А для него нет в жизни ничего лучшего, чем в кожаном пальто и очках-консервах, под слоем пыли в два дюйма толщиной нестись со скоростью шестьдесят миль в час, рискуя сломать свою и мою шею.
Except, of course, when he is lying on his back in the mud under the machine trying to find out where it has given way.	Не считая, конечно, тех минут, когда он лежит в грязи под машиной, стараясь отыскать, где там что застопорило.
Well, if I don't give him a thousand mile run at least once a fortnight I shall lose him.	Так вот, если я не буду хотя бы раз в две недели предоставлять ему возможность тысячемильной прогулки, я его потеряю.
He will give me the sack and go to some American millionaire; and I shall have to put up with a nice respectful groom-gardener-amateur, who will touch his hat and know his place.	Он возьмет расчет и уйдет к какому-нибудь американскому миллионеру, а мне придется удовольствоваться вежливымгрумом-садовником-любителем, который умеет вовремя приподнимать шляпу и знает свое место.
I am Enry's slave, just as Uncle James was his cook's slave.	Я просто раб Генри, точно так же, как дядя Джеймс был рабом своей кухарки.
STRAKER. [exasperated] Garn!	Стрэйкер (рассердившись). Тьфу, пропасть!
I wish I had a car that would go as fast as you can talk, Mr Tanner.	Вот бы мне машину с таким мотором, как ваш язык, мистер Тэннер!
What I say is that you lose money by a motor car unless you keep it workin.	Я ведь что говорю? Иметь автомобиль и не ездить на нем, значит попросту зря деньги терять.
Might as well ave a pram and a nussmaid to wheel you in it as that car and me if you don't git the last inch out of us both.	Что вам толку от машины и шофера, если вы из них пользу извлечь не умеете? Завели б себе колясочку и няньку, чтоб вас катала.
TANNER. [soothingly] All right, Henry, all right.	Тэннер (примирительно). Ну-ну, ладно, Генри.
We'll go out for half an hour presently.	Сейчас поедем на полчасика.
STRAKER. [in disgust] Arf an ahr! [He returns to his machine; seats himself in it; and turns up a fresh page of his paper in search of more news].	Стрэйкер (с отвращением). Полчасика! (Возвращается к машине, усаживается на свое место и листает газету в поисках очередных новостей.)
OCTAVIUS.	Октавиус.
Oh, that reminds me.	Ах да, я совсем забыл.
I have a note for you from Rhoda. [He gives Tanner a note].	Тебе записка от Роды. (Передает Тэннеру записку.)
TANNER. [opening it] I rather think Rhoda is heading for a row with Ann.	Тэннер (вскрывая конверт). Боюсь, что Рода собирается поскандалить с Энн.
As a rule there is only one person an English girl hates more than she hates her mother; and that's her eldest sister.	Как правило, английская девушка только одного человека ненавидит еще сильнее, чем свою старшую сестру, - это свою мать.

But Rhoda positively prefers her mother to Ann.	Но Рода, несомненно, лучше уживается с матерью.
She-[indignantly] Oh, I say!	Энн она... (возмущенно) ну, уж это слишком!
OCTAVIUS.	Октавиус.
What's the matter?	Что такое?
TANNER.	Тэннер.
Rhoda was to have come with me for a ride in the motor car.	Мы с Родой сговорились покататься на машине.
She says Ann has forbidden her to go out with me.	Теперь она пишет, что Энн не разрешает ей со мной ехать.
Straker suddenly begins whistling his favorite air with remarkable deliberation.	Внезапно Стрэйкер с нарочитой небрежностью принимается насвистывать свою любимую мелодию.
Surprised by this burst of larklike melody, and jarred by a sardonic note in its cheerfulness, they turn and look inquiringly at him.	Пораженные этой неожиданной соловьиной руладой и смущенные ехидной ноткой, которая слышна в ее веселых переливах, оба друга вопросительно оглядываются на него.
But he is busy with his paper; and nothing comes of their movement.	Но он поглощен газетой и движение их остается без ответа.
OCTAVIUS. [recovering himself] Does she give any reason?	Октавиус (приходя в себя). Без всяких объяснений?
TANNER.	Тэннер.
Reason!	Объяснений!
An insult is not a reason.	Оскорбление не есть объяснение.
Ann forbids her to be alone with me on any occasion.	Энн запретила ей при каких бы то ни было обстоятельствах оставаться со мной наедине.
Says I am not a fit person for a young girl to be with.	Я, видите ли, неподходящее общество для молодой девушки.
What do you think of your paragon now?	Что ты теперь скажешь о своем кумире?
OCTAVIUS.	Октавиус.
You must remember that she has a very heavy responsibility now that her father is dead.	Ты все-таки не забывай, что после смерти отца на Энн легла очень серьезная ответственность.
Mrs Whitefield is too weak to control Rhoda.	Миссис Уайтфилд слишком слабохарактерна, чтобы руководить Родой.
TANNER. [staring at him] In short, you agree with Ann.	Тэннер (глядя на него в упор). Короче говоря, ты разделяешь мнение Энн?
OCTAVIUS.	Октавиус.
No; but I think I understand her.	Нет, но я готов понять ее.
You must admit that your views are hardly suited for the formation of a young girl's mind and character.	Ты же сам знаешь, что твои взгляды едва ли могут благотворно влиять на формирование ума и характера молодой девушки.
TANNER.	Тэннер.

I admit nothing of the sort.	Нет, я совсем этого не знаю.
I admit that the formation of a young lady's mind and character usually consists in telling her lies; but I object to the particular lie that I am in the habit of abusing the confidence of girls.	Я знаю, что формирование ума и характера молодой девушки состоит обычно в том, что ей лгут везде и во всем; но я не желаю, чтобы ей лгали обо мне, - будто мне свойственно злоупотреблять доверием девушек.
OCTAVIUS.	Октавиус.
Ann doesn't say that, Jack.	Энн этого не говорила, Джек.
TANNER.	Тэннер.
What else does she mean?	А что ж еще означают ее слова?
STRAKER. [catching sight of Ann coming from the house] Miss Whitefield, gentlemen. [He dismounts and strolls away down the avenue with the air of a man who knows he is no longer wanted].	Стрэйкер (заметив приближающуюся Энн). Мисс Уайтфилд, джентльмены. (Вылезает из машины и идет по аллее с видом человека, который знает, что в его присутствии больше не нуждаются.)
ANN. [coming between Octavius and Tanner].	Энн (останавливаясь между Октавиусом и Тэннером).
Good morning, Jack.	Доброе утро, Джек.
I have come to tell you that poor Rhoda has got one of her headaches and cannot go out with you to-day in the car.	Я пришла сказать вам, что у Роды очень сильно разболелась голова и она не сможет сегодня ехать с вами кататься.
It is a cruel disappointment to her, poor child!	Она страшно огорчена, бедняжка.
TANNER.	Тэннер.
What do you say now, Tavy.	Ну, Тави, что ты теперь скажешь?
OCTAVIUS.	Октавиус.
Surely you cannot misunderstand, Jack.	Мне кажется, все совершенно ясно, Джек.
Ann is showing you the kindest consideration, even at the cost of deceiving you.	Щадя твои чувства, Энн не остановилась даже перед обманом.
ANN.	Энн.
What do you mean?	О чем это вы говорите?
TANNER.	Тэннер.
Would you like to cure Rhoda's headache, Ann?	Хотите вылечить Роду от головной боли, Энн?
ANN.	Энн.
Of course.	Конечно, хочу.
TANNER.	Тэннер.
Then tell her what you said just now; and add that you arrived about two minutes after I had received her letter and read it.	Так повторите ей все, что вы только что сказали; и прибавьте, что вы пришли сюда через две минуты после того, как я получил и прочел ее записку.
ANN.	Энн.
Rhoda has written to you!	Рода вам писала?
TANNER.	Тэннер.

With full particulars.	И очень подробно.
OCTAVIUS.	Октавиус.
Never mind him, Ann.	Не слушайте его, Энн.
You were right, quite right.	Вы правы, вы совершенно правы.
Ann was only doing her duty, Jack; and you know it.	Энн только исполнила свой долг, Джек; ты сам это знаешь.
Doing it in the kindest way, too.	И с такой деликатностью!
ANN. [going to Octavius] How kind you are, Tavy!	Энн (подходит к Октавиусу). Какой вы добрый, Тави!
How helpful!	Какой чуткий!
How well you understand!	Как вы все хорошо понимаете!
Octavius beams.	Октавиус сияет.
TANNER.	Тэннер.
Ay: tighten the coils.	Так, так, потуже кольца!
You love her, Tavy, don't you?	Ведь ты ее любишь, Тави, правда?
OCTAVIUS.	Октавиус.
She knows I do.	Она это знает.
ANN.	Энн.
Hush. For shame, Tavy!	Тсс, Тави! Как вам не стыдно!
TANNER.	Тэннер.
Oh, I give you leave.	Ничего, я разрешаю.
I am your guardian; and I commit you to Tavy's care for the next hour.	Я же ваш опекун, если не ошибаюсь. Ну вот, я вас на часок оставляю на попечении Тави. Я еду прокатиться на машине.
ANN.	Энн.
No, Jack.	Нет, Джек.
I must speak to you about Rhoda.	Мне нужно поговорить с вами относительно Роды.
Ricky: will you go back to the house and entertain your American friend?	Рикки, милый, ступайте в дом и займите своего американского приятеля.
He's rather on Mamma's hands so early in the morning. She wants to finish her housekeeping.	Маме некогда возиться с ним так рано; она еще занята по хозяйству.
OCTAVIUS.	Октавиус.
I fly, dearest Ann [he kisses her hand].	Лечу, Энн, дорогая. (Целует ей руку.)
ANN. [tenderly] Ricky Ticky Tavy!	Энн (нежно). Рикки-Тикки-Тави!
He looks at her with an eloquent blush, and runs off.	Он смотрит на нее, выразительно краснея, потом убегает.
TANNER. [bluntly] Now look here, Ann.	Тэннер (резко). Вот что, Энн.

This time you've landed yourself; and if Tavy were not in love with you past all salvation he'd have found out what an incorrigible liar you are.	На этот раз вы попались. И не будь Тави влюблен в вас без всякой надежды на спасение, он бы сразу увидел, какая вы неисправимая лгунья.
ANN.	Энн.
You misunderstand, Jack.	Вы не так поняли, Джек.
I didn't dare tell Tavy the truth.	У меня просто не хватило смелости сказать Тави правду.
TANNER.	Тэннер.
No: your daring is generally in the opposite direction.	Ну конечно. Вот когда нужно солгать - у вас смелости хоть отбавляй.
What the devil do you mean by telling Rhoda that I am too vicious to associate with her?	Что вы там наговорили Роде о моей безнравственности и о том, будто ей опасно со мной встречаться?
How can I ever have any human or decent relations with her again, now that you have poisoned her mind in that abominable way?	Как она теперь может ко мне по-человечески относиться после того, что вы отравили ее душу всякими гнусностями?
ANN.	Энн.
I know you are incapable of behaving badly.	Джек, я знаю, вы не способны на что-нибудь дурное...
TANNER.	Тэннер.
Then why did you lie to her?	Зачем же вы ей налгали?
ANN.	Энн.
I had to.	Пришлось.
TANNER.	Тэннер.
Had to!	Пришлось?
ANN.	Энн.
Mother made me.	Мама меня заставила.
TANNER. [his eye flashing] Ha!	Тэннер (сверкнув глазами). Ха!
I might have known it.	Как это я сразу не догадался?
The mother!	Мама!
Always the mother!	Всегда мама!
ANN.	Энн.
It was that dreadful book of yours.	Все дело в вашей ужасной книге.
You know how timid mother is.	Вы ведь знаете, какая мама робкая.
All timid women are conventionaname = "note" we must be conventional, Jack, or we are so cruelly, so vilely misunderstood.	А робкие женщины очень считаются с условностями; если нам не считаться с условностями, Джек, мы всегда будем наталкиваться на самое жестокое, самое грубое непонимание.

Even you, who are a man, cannot say what you think without being misunderstood and vilified-yes: I admit it: I have had to vilify you.	Даже вы, мужчины, не можете прямо говорить все, что вы думаете, без риска, что вас не так поймут и очернят. Да, я признаю, я вынуждена была очернить вас.
Do you want to have poor Rhoda misunderstood and vilified to the same way?	А вы хотите, чтоб и бедную Роду точно так же не понимали и чернили?
Would it be right for mother to let her expose herself to such treatment before she is old enough to judge for herself?	Разве может мама допустить, чтоб она подвергала себя этой опасности сейчас, когда она еще слишком молода и неопытна?
TANNER.	Тэннер.
In short, the way to avoid misunderstanding is for everybody to lie and slander and insinuate and pretend as hard as they can.	Короче говоря, единственный способ избегнуть непонимания - это лгать, клеветать, злословить и лицемерить что есть силы.
That is what obeying your mother comes to.	Вот что значит слушаться матери.
ANN.	Энн.
I love my mother, Jack.	Я люблю маму, Джек.
TANNER. [working himself up into a sociological rage] Is that any reason why you are not to call your soul your own?	Тэннер (постепенно взбираясь на вершины социологического пафоса). Разве это причина для того, чтоб полностью отказаться от своего "я"?
Oh, I protest against this vile abjection of youth to age! look at fashionable society as you know it.	Нет, я протестую против этого гнусного порабощения молодости старостью. Взгляните на наше светское общество.
What does it pretend to be?	Чем оно хочет казаться?
An exquisite dance of nymphs.	Прелестным хороводом нимф.
What is it?	А на самом деле что это?
A horrible procession of wretched girls, each in the claws of a cynical, cunning, avaricious, disillusioned, ignorantly experienced, foul-minded old woman whom she calls mother, and whose duty it is to corrupt her mind and sell her to the highest bidder.	Отвратительная процессия несчастных девушек, каждая из которых зажата в когтях циничной, хитрой, жадной, лишенной иллюзий, нравственно-испорченной, невежественной, но многоопытной старухой, именуемой матерью и почитающей своей обязанностью растлить ее душу и продать ее тому, кто больше даст.
Why do these unhappy slaves marry anybody, however old and vile, sooner than not marry at all?	Почему эти жалкие рабыни предпочитают выйти замуж за старика или подлеца, чем совсем не выходить?
Because marriage is their only means of escape from these decrepit fiends who hide their selfish ambitions, their jealous hatreds of the young rivals who have supplanted them, under the mask of maternal duty and family affection.	Потому что замужество для них единственный путь спасения от дряхлых мегер, скрывающих под маской материнского долга и родственной любви свое эгоистическое честолюбие, свою ревнивую ненависть к вытесняющим их молодым соперницам.
Such things are abominable: the voice of nature proclaims for the daughter a father's care and for the son a mother's.	Какая мерзость! Голос природы требует отцовских забот для дочери, материнских - для сына.

The law for father and son and mother and daughter is not the law of love: it is the law of revolution, of emancipation, of final supersession of the old and worn-out by the young and capable.	Закон, который управляет взаимными чувствами отца и сына, матери и дочери - не закон любви: это закон борьбы, революции, вытеснения старых и немощных молодыми и сильными.
I tell you, the first duty of manhood and womanhood is a Declaration of Independence: the man who pleads his father's authority is no man: the woman who pleads her mother's authority is unfit to bear citizens to a free people.	Первым актом самоутверждения мужчины и женщины должна быть Декларация Независимости; мужчина, который признает авторитет отца, - не мужчина; женщина, которая признает авторитет матери, не способна рожать граждан свободного народа.
ANN. [watching him with quiet curiosity] I suppose you will go in seriously for politics some day, Jack.	Энн (наблюдая за ним с безмятежным любопытством). Когда-нибудь вы, наверно, всерьез займетесь политикой, Джек.
TANNER. [heavily let down] Eh?	Тэннер (падая с высоты). А?
What?	Что?
Wh-? [Collecting his scattered wits] What has that got to do with what I have been saying?	Как?... (Кое-как собрав рассыпавшиеся мысли.) При чем тут это?
ANN.	Энн.
You talk so well.	Вы так хорошо говорите.
TANNER.	Тэннер.
Talk!	Говорите!
Talk!	Говорите!
It means nothing to you but talk.	Для вас это только разговоры.
Well, go back to your mother, and help her to poison Rhoda's imagination as she has poisoned yours.	Ну что ж, возвращайтесь к своей матушке и помогайте ей отравлять воображение Роды, как она уже отравила ваше.
It is the tame elephants who enjoy capturing the wild ones.	Ручные слоны всегда охотно участвуют в ловле диких.
ANN.	Энн.
I am getting on.	Прогресс!
Yesterday I was a boa constrictor: to-day I am an elephant.	Вчера я была боа-констриктор; сегодня я уже слон.
TANNER.	Тэннер.
Yes.	Именно.
So pack your trunk and begone; I have no more to say to you.	Сворачивайте же свой хобот - и до свидания. Больше мне не о чем с вами говорить.
ANN.	Энн.
You are so utterly unreasonable and impracticable.	Какой вы все-таки сумасброд и упрямец, Джек.
What can I do?	Ну что я могу сделать?
TANNER.	Тэннер.
Do!	Что?

Break your chains.	Разбейте оковы.
Go your way according to your own conscience and not according to your mother's.	Идите своим путем, подсказанным вашей совестью, а не совестью вашей матери.
Get your mind clean and vigorous; and learn to enjoy a fast ride in a motor car instead of seeing nothing in it but an excuse for a detestable intrigue.	Очистите и укрепите свой дух. Научитесь находить удовольствие в быстрой автомобильной езде, а не смотреть на нее только как на повод к пошлой интриге.
Come with me to Marseilles and across to Algiers and to Biskra, at sixty miles an hour.	Поедемте со мной в Марсель, в Алжир, в Бискру со скоростью шестьдесят миль в час.
Come right down to the Cape if you like.	Поедемте хоть до самого мыса Доброй Надежды.
That will be a Declaration of Independence with a vengeance.	Вот это будет настоящая Декларация Независимости.
You can write a book about it afterwards.	Потом вы можете написать об этом книгу.
That will finish your mother and make a woman of you.	Это доконает вашу мать и сделает из вас женщину.
ANN. [thoughtfully] I don't think there would be any harm in that, Jack.	Энн (задумчиво). Пожалуй, тут не будет ничего дурного, Джек.
You are my guardian: you stand in my father's place, by his own wish.	Вы мой опекун; вы заменяете мне отца по его собственной воле.
Nobody could say a word against our travelling together.	Никто нас не осудит, если мы вместе отправимся путешествовать.
It would be delightfuname = "note" thank you a thousand times, Jack.	Чудесно! Большое спасибо, Джек!
I'll come.	Я еду.
TANNER. [aghast] You'll come!!!	Тэннер (потрясенный). Вы едете?!!
ANN.	Энн.
Of course.	Конечно.
TANNER.	Тэннер.
But- [he stops, utterly appalled; then resumes feebly] No: look here, Ann: if there's no harm in it there's no point in doing it.	Но... (Осекся, растерявшись; потом продолжает в беспомощной попытке протестовать.) Послушайте, Энн, если тут нет ничего дурного, это же теряет всякий смысл!
ANN.	Энн.
How absurd you are!	Какой вы чудак!
You don't want to compromise me, do you?	Можно подумать, что вы хотите меня скомпрометировать.
TANNER.	Тэннер.
Yes: that's the whole sense of my proposal.	Да, хочу. В этом весь смысл моего предложения.
ANN.	Энн.
You are talking the greatest nonsense; and you know it.	Вы говорите совершенный вздор и сами это знаете.

You would never do anything to hurt me.	Вы никогда не сделаете ничего мне во вред.
TANNER.	Тэннер.
Well, if you don't want to be compromised, don't come.	Что ж, если не хотите быть скомпрометированной, оставайтесь дома.
ANN. [with simple earnestness] Yes, I will come, Jack, since you wish it.	Энн (скромно и серьезно). Нет, раз вы этого хотите, Джек, я поеду.
You are my guardian; and think we ought to see more of one another and come to know one another better. [Gratefully] It's very thoughtful and very kind of you, Jack, to offer me this lovely holiday, especially after what I said about Rhoda.	Вы мой опекун; и, мне кажется, нам нужно почаще видеться и получше узнать друг друга. (С признательностью.) Так мило, так заботливо с вашей стороны, Джек, что вы предложили мне эту замечательную прогулку, особенно после того, что я говорила насчет Роды.
You really are good-much better than you think.	Право же, вы очень хороший, гораздо лучше, чем вы сами думаете.
When do we start?	Когда мы выезжаем?
TANNER.	Тэннер.
But-	Но...
The conversation is interrupted by the arrival of Mrs Whitefield from the house.	Разговор прерывается появлением миссис Уайтфилд.
She is accompanied by the American gentleman, and followed by Ramsden and Octavius.	Рядом с ней идет американский гость; сзади следуют Рэмсден и Октавиус.
Hector Malone is an Eastern American; but he is not at all ashamed of his nationality.	Г ектор Мэлоун - американец из восточных штатов, но он нисколько не стыдится своей национальности.
This makes English people of fashion think well of him, as of a young fellow who is manly enough to confess to an obvious disadvantage without any attempt to conceal or extenuate it.	Этим он снискал себе благосклонность английского светского общества, где на него смотрят, как на молодого человека, у которого хватает мужества сознаваться в явно невыгодном для него обстоятельстве, не пытаясь скрыть его или смягчить.
They feel that he ought not to be made to suffer for what is clearly not his fault, and make a point of being specially kind to him.	Все решили, что он не должен страдать за то, в чем он явно не виноват, и считают своим долгом быть с ним особенно любезными.
His chivalrous manners to women, and his elevated moral sentiments, being both gratuitous and unusual, strike them as being a little unfortunate; and though they find his vein of easy humor rather amusing when it has ceased to puzzle them (as it does at first), they have had to make him understand that he really must not tell anecdotes unless they are strictly personal and scandalous, and also that oratory is an accomplishment which belongs to a cruder stage of civilization than that in which his migration has landed him.	Его рыцарское обращение с женщинами и высокоразвитое нравственное чувство - черты необычные и необъяснимые - вызывают в них легкую досаду; и хотя, попривыкнув, они стали находить забавным его непринужденный юмор (который на первых порах немало их озадачивал), им все же пришлось дать ему понять, что не следует рассказывать в обществе анекдоты, если только они не носят характера личной сплетни, а также, что красноречие принадлежит к разряду достоинств, уместных на более низкой ступени цивилизации, чем та, с которой он теперь соприкоснулся.

On these points Hector is not quite convinced: he still thinks that the British are apt to make merits of their stupidities, and to represent their various incapacities as points of good breeding.	В этом Гектор пока не совсем убежден: он все еще находит, что англичане склонны ставить себе в заслугу нелепые предрассудки и выдавать различные свои природные несовершенства за признаки хорошего воспитания.
English life seems to him to suffer from a lack of edifying rhetoric (which he calls moral tone); English behavior to show a want of respect for womanhood; English pronunciation to fail very vulgarly in tackling such words as world, girl, bird, etc.; English society to be plain spoken to an extent which stretches occasionally to intolerable coarseness; and English intercourse to need enlivening by games and stories and other pastimes; so he does not feel called upon to acquire these defects after taking great paths to cultivate himself in a first rate manner before venturing across the Atlantic.	Английский характер, на его взгляд, страдает отсутствием облагораживающего пафоса (который он называет высокими чувствами), английские нравы свидетельствуют о недостатке уважения к женщине, английская речь допускает вольности, которые порой переходят в непозволительную грубость выражений, а светское времяпровождение не мешало бы оживить играми, рассказами или иными развлечениями. И он отнюдь не склонен перенимать чужие слабости после того, как столько трудов положил на овладение высотами изысканной культуры, прежде чем отправиться за океан.
To this culture he finds English people either totally indifferent as they very commonly are to all culture, or else politely evasive, the truth being that Hector's culture is nothing but a state of saturation with our literary exports of thirty years ago, reimported by him to be unpacked at a moment's notice and hurled at the head of English literature, science and art, at every conversational opportunity.	Ему пришлось убедиться, что англичане либо совершенно равнодушны к этой культуре - как и ко всякой культуре вообще, - либо вежливо обходят ее. По сути же дела культура Гектора представляет не что иное, как некий экстракт из нашего литературного экспорта примерно тридцатилетней давности, который он теперь реимпортировал к нам и готов при первом удобном случае распаковать и обрушить на голову английской литературы, науки и искусства.
The dismay set up by these sallies encourages him in his belief that he is helping to educate England.	Смятение, в которое подобные атаки повергают англичан, поддерживает его уверенность в том, что он помогает культурному воспитанию этой отсталой нации.
When he finds people chattering harmlessly about Anatole France and Nietzsche, he devastates them with Matthew Arnold, the Autocrat of the Breakfast Table, and even Macaulay; and as he is devoutly religious at bottom, he first leads the unwary, by humorous irreverences, to wave popular theology out of account in discussing moral questions with him, and then scatters them in confusion by demanding whether the carrying out of his ideals of conduct was not the manifest object of God Almighty in creating honest men and pure women.	Застав несколько человек за мирной беседой об Анатоле Франсе и Ницше, он сокрушает их Мэтью Арнольдом[134], "Автократом за обеденным столом" и даже Маколеем; и будучи глубоко религиозным в душе, он при споре о моральных проблемах сначала своей шумливой нечестивостью заставляет опрометчивого собеседника отказаться от аргументов популярного богословия, а потом ошарашивает его неожиданным вопросом: не ясно ли, что именно эти жизненные идеалы имел в виду всемогущий творец, создавая честных мужчин и целомудренных женщин?

The engaging freshness of his personality and the dumbfoundering staleness of his culture make it extremely difficult to decide whether he is worth knowing; for whilst his company is undeniably pleasant and enlivening, there is intellectually nothing new to be got out of him, especially as he despises politics, and is careful not to talk commercial shop, in which department he is probably much in advance of his English capitalist friends.	Оттого, что подкупающая свежесть натуры сочетается в нем с невообразимой ветхостью культурного багажа, очень трудно решить: стоит ли с ним знаться, - общество его, без всякого сомнения, приятно, но в разговоре с ним ничего нового не почерпнешь, тем более что ко всему прочему он еще презирает политику и тщательно избегает коммерческих тем - сферы, где он, вероятно, значительно более сведущ, чем его друзья из английских капиталистических кругов.
He gets on best with romantic Christians of the amoristic sect: hence the friendship which has sprung up between him and Octavius.	Лучше всего он уживается с романтически настроенными христианами секты амористов: отсюда его дружба с Октавиусом.
In appearance Hector is a neatly built young man of twenty-four, with a short, smartly trimmed black beard, clear, well shaped eyes, and an ingratiating vivacity of expression.	Что касается наружности Г ектора, то это статный молодой человек лет двадцати четырех, с короткой, элегантно подстриженной черной бородкой, большими ясными глазами и живым выражением лица.
He is, from the fashionable point of view, faultlessly dressed.	Одет он с точки зрения моды безукоризненно.
As he comes along the drive from the house with Mrs Whitefield he is sedulously making himself agreeable and entertaining, and thereby placing on her slender wit a burden it is unable to bear.	Гуляя по парку с миссис Уайтфилд, он усердно занимает ее разговорами, которые требуют непосильного напряжения ее хрупкого ума.
An Englishman would let her alone, accepting boredom and indifference of their common lot; and the poor lady wants to be either let alone or let prattle about the things that interest her.	Англичанин оставил бы ее в покое, примирившись со скукой, как с общим для них обоих уделом, а она, бедняжка, охотно согласилась бы поскучать, если уж нельзя разговаривать о вещах, которые ее интересуют.
Ramsden strolls over to inspect the motor car.	Рэмсден останавливается, заинтересовавшись автомобилем.
Octavius joins Hector.	Октавиус подходит к Гектору.
ANN. [pouncing on her mother joyously] Oh, mamma, what do you think!	Энн (радостно бросаясь к матери). Ах, мама, мама, подумайте!
Jack is going to take me to Nice in his motor car.	Джек берет меня с собой на машине в Ниццу.
Isn't it lovely?	Ну разве это не замечательно?
I am the happiest person in London.	Я самая счастливая девушка в Лондоне!
TANNER. [desperately] Mrs Whitefield objects.	Тэннер (в отчаянии). Миссис Уайтфилд против.
I am sure she objects.	Она безусловно против.
Doesn't she, Ramsden?	Ведь правда, Рэмсден?
RAMSDEN.	Рэмсден.
I should think it very likely indeed.	Я бы считал это вполне естественным с ее стороны.
ANN.	Энн.
You don't object, do you, mother?	Вы не против этой поездки, мама?

MRS WHITEFIELD.	Миссис Уайтфилд.
I object!	Я? Против?
Why should I?	А почему?
I think it will do you good, Ann. [Trotting over to Tanner] I meant to ask you to take Rhoda out for a run occasionally: she is too much in the house; but it will do when you come back.	Я уверена, что тебе полезно будет проехаться, Энн. (Семенит к Тэннеру.) Я только хотела вас попросить, чтоб вы иногда брали с собой Роду: она слишком много сидит дома; но это можно и потом, когда вы вернетесь.
TANNER.	Тэннер.
Abyss beneath abyss of perfidy!	Из одной бездны коварства в другую!
ANN. [hastily, to distract attention from this outburst] Oh, I forgot: you have not met Mr Malone.	Энн (торопясь отвлечь внимание от его вспышки). Ах, я совсем забыла! Вы ведь еще не знакомы с мистером Мэлоуном.
Mr Tanner, my guardian: Mr Hector Malone.	Мистер Гектор Мэлоун - мистер Тэннер, мой опекун.
HECTOR.	Гектор.
Pleased to meet you, Mr Tanner.	Очень приятно, мистер Тэннер.
I should like to suggest an extension of the travelling party to Nice, if I may.	Если позволите, я предложил бы увеличить число участников прогулки в Ниццу.
ANN.	Энн.
Oh, we're all coming.	Конечно, конечно, мы все поедем.
That's understood, isn't it?	Решено, не так ли?
HECTOR.	Гектор.
I also am the modest possessor of a motor car.	Я тоже скромный обладатель автомобиля.
If Miss Robinson will allow me the privilege of taking her, my car is at her service.	Если мисс Робинсон захочет оказать мне честь, моя машина к ее услугам.
OCTAVIUS.	Октавиус.
Violet!	Вайолет!
General constraint.	Общее смущение.
ANN. [subduedly] Come, mother: we must leave them to talk over the arrangements.	Энн (негромко). Идемте, мама. Пусть они тут обо всем сговорятся.
I must see to my travelling kit.	Мне нужно уложить вещи.
Mrs Whitefield looks bewildered; but Ann draws her discreetly away; and they disappear round the corner towards the house.	Миссис Уайтфилд явно сбита с толку; но Энн благоразумно увлекает ее к дому, и обе скрываются за поворотом аллеи.
HECTOR.	Гектор.
I think I may go so far as to say that I can depend on Miss Robinson's consent.	Надеюсь, с моей стороны не будет слишком смело рассчитывать на согласие мисс Робинсон?
Continued embarrassment.	Замешательство усиливается.
OCTAVIUS.	Октавиус.

I'm afraid we must leave Violet behind, There are circumstances which make it impossible for her to come on such an expedition.	К сожалению, Вайолет, очевидно, придется остаться дома. Есть обстоятельства, в силу которых участие в такой поездке для нее невозможно.
HECTOR. [amused and not at all convinced] Too American, eh?	Гектор (которому это кажется забавным и ничуть не убедительным). Слишком по-американски, да?
Must the young lady have a chaperone?	Нужно, чтобы молодую леди кто-нибудь сопровождал?
OCTAVIUS.	Октавиус.
It's not that, Malone-at least not altogether.	Нет, не то, Мэлоун... то есть не совсем то...
HECTOR.	Гектор.
Indeed!	Вот как?
May I ask what other objection applies?	А можно узнать, какие еще есть возражения?
TANNER. [impatiently] Oh, tell him, tell him.	Тэннер (нетерпеливо). Да скажите вы ему, и дело с концом.
We shall never be able to keep the secret unless everybody knows what it is.	Все равно нам не удастся держать это в секрете. В тайне можно сохранить только то, что известно всем.
Mr Malone: if you go to Nice with Violet, you go with another man's wife.	Мистер Мэлоун, если вы поедете в Ниццу с Вайолет - вы поедете с чужой женой.
She is married.	Она замужем.
HECTOR. [thunderstruck] You don't tell me so!	Гектор (ошеломленный). Вы шутите!
TANNER.	Тэннер.
We do.	Я совершенно серьезен.
In confidence.	Но это - между нами.
RAMSDEN. [with an air of importance, lest Malone should suspect a misalliance] Her marriage has not yet been made known: she desires that it shall not be mentioned for the present.	Рэмсден (с многозначительным видом, чтобы Гектор не заподозрил мезальянса). Ее брак покуда сохраняется в тайне, она желает, чтобы до поры до времени о нем не говорили.
HECTOR.	Гектор.
I shall respect the lady's wishes.	Желание дамы - для меня закон.
Would it be indiscreet to ask who her husband is, in case I should have an opportunity of consulting him about this trip?	Позволено ли будет узнать имя ее супруга - на случай, если представится возможность переговорить с ним об этой поездке?
TANNER.	Тэннер.
We don't know who he is.	Мы его сами не знаем.
HECTOR. [retiring into his shell in a very marked manner] In that case, I have no more to say.	Гектор (с подчеркнутой сдержанностью, словно прячась в свою раковину). В таком случае больше не о чем говорить.
They become more embarrassed than ever.	Общее смущение достигает апогея.
OCTAVIUS.	Октавиус.

You must think this very strange.	Вам это, вероятно, кажется очень странным?
HECTOR.	Гектор.
A little singular.	Несколько необычным.
Pardon me for saving so.	Простите за откровенность.
RAMSDEN. [half apologetic, half huffy] The young lady was married secretly; and her husband has forbidden her, it seems, to declare his name.	Рэмсден (полуизвиняющимся, полуобиженным тоном). Молодая леди обвенчалась тайно; и муж, насколько нам известно, запретил ей открывать его имя.
It is only right to tell you, since you are interested in Miss-er-in Violet.	Вам мы должны были сказать, поскольку вы так внимательны к мисс... э-э-э... к Вайолет...
OCTAVIUS. [sympathetically] I hope this is not a disappointment to you.	Октавиус (участливо). Надеюсь, это не явилось для вас разочарованием?
HECTOR. [softened, coming out of his shell again] Well it is a blow.	Гектор (смягчившись и снова выползая из своей раковины). Это для меня просто удар!
I can hardly understand how a man can leave a wife in such a position.	Я не понимаю, как муж может поставить жену в такое положение?
Surely it's not customary.	Как хотите, это ненормально.
It's not manly. It's not considerate.	Это нетактично. Это недостойно мужчины.
OCTAVIUS.	Октавиус.
We feel that, as you may imagine, pretty deeply.	Вы сами понимаете, что нам это достаточно неприятно.
RAMSDEN. [testily] It is some young fool who has not enough experience to know what mystifications of this kind lead to.	Рэмсден (запальчиво). Какой-нибудь молодой глупец, который слишком неопытен, чтобы понять, к чему приводят подобные мистификации.
HECTOR. [with strong symptoms of moral repugnance] I hope so.	Гектор (с оттенком нравственной брезгливости). Надеюсь, что вы правы.
A man need be very young and pretty foolish too to be excused for such conduct.	Только очень молодому и очень глупому мужчине простительно подобное поведение.
You take a very lenient view, Mr Ramsden.	Вы весьма снисходительно к этому относитесь, мистер Рэмсден.
Too lenient to my mind.	Чересчур снисходительно, на мой взгляд.
Surely marriage should ennoble a man.	Как хотите, женитьба должна облагораживать мужчину.
TANNER. [sardonically] Ha!	Тэннер (язвительно). Ха!
HECTOR.	Гектор.
Am I to gather from that cacchination that you don't agree with me, Mr Tanner?	Означает ли это междометие, что вы со мной не согласны, мистер Тэннер?
TANNER. [drily] Get married and try.	Тэннер (сухо). Женитесь и попробуйте.
You may find it delightful for a while: you certainly won't find it ennobling.	Удовольствие вы, возможно, в этом найдете... первое время, но уж облагораживающего не найдете ничего.

The greatest common measure of a man and a woman is not necessarily greater than the man's single measure.	Сумма достоинств мужчины и женщины не обязательно выше числа достоинств одного мужчины.
HECTOR.	Гектор.
Well, we think in America that a woman's moral number is higher than a man's, and that the purer nature of a woman lifts a man right out of himself, and makes him better than he was.	А мы, американцы, считаем, что нравственно женщина маркой выше мужчины и что чистота женской натуры возвышает мужчину и заставляет его становиться лучше.
OCTAVIUS. [with conviction] So it does.	Октавиус (убежденно). Это так и есть.
TANNER.	Тэннер.
No wonder American women prefer to live in Europe!	Не мудрено, что американки предпочитают жить в Европе.
It's more comfortable than standing all their lives on an altar to be worshipped.	Это гораздо приятнее, чем всю жизнь стоять на пьедестале и принимать поклонение.
Anyhow, Violet's husband has not been ennobled.	Но так или иначе, муж Вайолет от женитьбы не стал благороднее.
So what's to be done?	Что ж поделаешь!
HECTOR. [shaking his head] I can't dismiss that man's conduct as lightly as you do, Mr Tanner.	Гектор (качая головой). Я не могу так легко примириться с поведением этого человека, мистер Тэннер.
However, I'll say no more.	Впрочем, я больше ничего не скажу.
Whoever he is, he's Miss Robinson's husband; and I should be glad for her sake to think better of him.	Кто бы он ни был - он муж мисс Робинсон, и ради нее я хочу быть о нем лучшего мнения.
OCTAVIUS. [touched; for he divines a secret sorrow] I'm very sorry, Malone.	Октавиус (тронутый скрытой грустью, которую он угадывает в этих словах). Мне очень жаль, Мэлоун.
Very sorry.	Очень жаль.
HECTOR. [gratefully] You're a good fellow, Robinson, Thank you.	Гектор (с благодарностью). Вы славный малый, Робинсон. Спасибо.
TANNER.	Тэннер.
Talk about something else.	Перемените тему.
Violet's coming from the house.	Вайолет идет сюда.
HECTOR.	Гектор.
I should esteem it a very great favor, men, if you would take the opportunity to let me have a few words with the lady alone.	Я был бы вам чрезвычайно признателен, господа, если бы вы предоставили мне возможность сказать молодой леди несколько слов наедине.
I shall have to cry off this trip; and it's rather a delicate-	Я должен взять обратно свое предложение относительно этой поездки; и это довольно щекотливое...
RAMSDEN. [glad to escape] Say no more.	Рэмсден (радуясь случаю улизнуть). Ни слова больше.
Come Tanner, Come, Tavy. [He strolls away into the park with Octavius and Tanner, past the motor car].	Идем, Тэннер. Идем, Тави. (Уходит вместе с Октавиусом и Тэннером в глубину парка.)

Violet comes down the avenue to Hector.	В аллее показывается Вайолет и подходит к Гектору.
VIOLET.	Вайолет.
Are they looking?	Все ушли?
HECTOR.	Гектор.
No.	Да.
She kisses him.	Она целует его.
VIOLET.	Вайолет.
Have you been telling lies for my sake?	Пришлось тебе лгать из-за меня?
HECTOR.	Гектор.
Lying!	Лгать!
Lying hardly describes it.	Лгать - это слишком слабо сказано.
I overdo it.	Я превзошел самого себя.
I get carried away in an ecstasy of mendacity.	Я был в каком-то экстазе измышлений.
Violet: I wish you'd let me own up.	Ах, Вайолет! Если б ты мне позволила сказать правду.
VIOLET. [instantly becoming serious and resolute] No, no. Hector: you promised me not to.	Вайолет (сразу став серьезной и решительной). Нет, нет, Гектор. Ты ведь обещал.
HECTOR.	Гектор.
I'll keep my promise until you release me from it.	И буду верен своему обещанию, пока ты не освободишь меня от него.
But I feel mean, lying to those men, and denying my wife.	Но мне так противно лгать этим людям и отрекаться от своей жены.
Just dastardly.	Просто невыносимо.
VIOLET.	Вайолет.
I wish your father were not so unreasonable.	Если б твой отец не был таким упрямым...
HECTOR.	Гектор.
He's not unreasonable.	Он не упрямый.
He's right from his point of view.	Он прав со своей точки зрения.
He has a prejudice against the English middle class.	Он очень предубежден против английской буржуазии.
VIOLET.	Вайолет.
It's too ridiculous.	Это просто смешно.
You know how I dislike saying such things to you, Hector; but if I were to-oh, well, no matter.	Гектор, ты знаешь, как мне неприятно говорить тебе такие вещи, но если б я вздумала... Ну ладно, не стоит.
HECTOR.	Гектор.
I know.	Знаю.

If you were to marry the son of an English manufacturer of office furniture, your friends would consider it a misalliance.	Если б ты вздумала выйти за сына английского фабриканта конторской мебели, твои друзья сочли бы это мезальянсом.
And here's my silly old dad, who is the biggest office furniture man in the world, would show me the door for marrying the most perfect lady in England merely because she has no handle to her name.	А вот мой глупый старый папаша, будучи крупнейшим мебельщиком в мире, не задумается выставить меня из дому за женитьбу на самой достойной девушке Англии только потому, что ее имя не украшено титулом.
Of course it's just absurd.	Конечно, нелепо!
But I tell you, Violet, I don't like deceiving him.	Но, право же, Вайолет, мне страшно неприятно его обманывать.
I feel as if I was stealing his money.	У меня такое чувство, словно я краду его деньги.
Why won't you let me own up?	Почему ты не позволяешь мне сказать правду?
VIOLET.	Вайолет.
We can't afford it.	Это слишком дорого будет стоить.
You can be as romantic as you please about love, Hector; but you mustn't be romantic about money.	Можно быть каким угодно романтиком в любви, Г ектор, но в денежных делах романтиком быть не годится.
HECTOR. [divided between his uxoriousness and his habitual elevation of moral sentiment] That's very English. [Appealing to her impulsively] Violet: Dad's bound to find us out some day.	Гектор (колеблясь между двумя противоречивыми чувствами: супружеской любовью и свойственным ему чувством моральной ответственности). Как это по-английски! (Невольно взывая к ней.) Вайолет, но ведь рано или поздно отец должен узнать.
VIOLET.	Вайолет.
Oh yes, later on of course.	О да, когда-нибудь, конечно.
But don't let's go over this every time we meet, dear.	Только не нужно каждый раз снова начинать этот разговор, милый.
You promised-	Ты обещал...
HECTOR.	Гектор.
All right, all right, I-	Ну, хорошо, хорошо...
VIOLET. [not to be silenced] It is I and not you who suffer by this concealment; and as to facing a struggle and poverty and all that sort of thing I simply will not do it.	Вайолет (не собираясь сдаваться). Ведь от этого страдаю я, а не ты. А насчет того, чтоб смело встретить бедность, и борьбу, и тому подобное, так я просто не согласна.
It's too silly.	Это слишком глупо.
HECTOR.	Гектор.
You shall not.	Тебе и не придется.
I'll sort of borrow the money from my dad until I get on my own feet; and then I can own up and pay up at the same time.	Я как бы возьму у отца взаймы до той поры, когда сам стану на ноги; а тогда я смогу сразу открыть ему правду и вернуть долг.
VIOLET. [alarmed and indignant] Do you mean to work?	Вайолет (с тревогой и негодованием). Ты хочешь работать?

Do you want to spoil our marriage?	Ты хочешь испортить нашу семейную жизнь?
HECTOR.	Гектор.
Well, I don't mean to let marriage spoil my character.	Во всяком случае, я не хочу, чтоб наша семейная жизнь испортила меня.
Your friend Mr Tanner has got the laugh on me a bit already about that; and-	И так уже твой друг мистер Тэннер прохаживался на этот счет.
VIOLET.	Вайолет.
The beast!	Животное!
I hate Jack Tanner.	Ненавижу Джека Тэннера.
HECTOR. [magnanimously] Oh, he's all right: he only needs the love of a good woman to ennoble him.	Гектор (великодушно). Нет, отчего? Он славный малый. Нужно только, чтобы его полюбила достойная женщина, это облагородит его душу.
Besides, he's proposed a motoring trip to Nice; and I'm going to take you.	К тому же он предложил автомобильную поездку в Ниццу, и ты поедешь со мной.
VIOLET.	Вайолет.
How jolly!	Чудесно.
HECTOR.	Гектор.
Yes; but how are we going to manage?	Да, но как это устроить?
You see, they've warned me off going with you, so to speak.	Понимаешь, они меня, так сказать, отговаривали ехать с тобой.
They've told me in confidence that you're married.	Они мне сказали по секрету, что ты замужем.
That's just the most overwhelming confidence I've ever been honored with.	Более любопытного секрета мне еще никогда не доверяли.
Tanner returns with Straker, who goes to his car.	Возвращается Тэннер и с ним Стрэйкер, который идет прямо к машине.
TANNER.	Тэннер.
Your car is a great success, Mr Malone.	У вас прекрасная машина, мистер Мэлоун.
Your engineer is showing it off to Mr Ramsden.	Ваш механик там демонстрирует ее мистеру Рэмсдену.
HECTOR. [eagerly-forgetting himself] Let's come, Vi.	Гектор (забывшись). Идем скорее, Вай!
VIOLET. [coldly, warning him with her eyes] I beg your pardon, Mr Malone, I did not quite catch-	Вайолет (холодно, предостерегая его взглядом). Простите, мистер Мэлоун, я не расслышала...
HECTOR. [recollecting himself] I ask to be allowed the pleasure of showing you my little American steam car, Miss Robinson.	Гектор (спохватившись). Мисс Робинсон, мне было бы чрезвычайно приятно, если бы вы разрешили показать вам мой маленький американский паровичок.
VIOLET.	Вайолет.
I shall be very pleased. [They go off together down the avenue].	С удовольствием. Уходят влево по аллее.
TANNER.	Тэннер.

About this trip, Straker.	Слушайте, Стрэйкер, вот какое дело...
STRAKER. [preoccupied with the car] Yes?	Стрэйкер (возится с машиной). Да?
TANNER.	Тэннер.
Miss Whitefield is supposed to be coming with me.	По-видимому, мисс Уайтфилд едет со мной.
STRAKER.	Стрэйкер.
So I gather.	Я так и понял.
TANNER.	Тэннер.
Mr Robinson is to be one of the party.	Мистер Робинсон тоже едет.
STRAKER.	Стрэйкер.
Yes.	Да.
TANNER.	Тэннер.
Well, if you can manage so as to be a good deal occupied with me, and leave Mr Robinson a good deal occupied with Miss Whitefield, he will be deeply grateful to you.	Так вот, если вы сможете устроить так, чтобы я побольше был с вами, а мистер Робинсон побольше был с мисс Уайтфилд, он будет вам очень благодарен.
STRAKER. [looking round at him] Evidently.	Стрэйкер (оглядываясь на него). Наверно.
TANNER. "Evidently!"	Тэннер. Наверно!
Your grandfather would have simply winked.	Вот ваш дедушка, тот бы просто кивнул - и все.
STRAKER.	Стрэйкер.
My grandfather would have touched his at.	Мой дедушка приподнял бы шляпу.
TANNER.	Тэннер.
And I should have given your good nice respectful grandfather a sovereign.	И я дал бы вашему милому, доброму, почтительному дедушке соверен.
STRAKER.	Стрэйкер.
Five shillins, more likely. [He leaves the car and approaches Tanner]. What about the lady's views?	А то и пять шиллингов. (Оставляет машину и подходит к Тэннеру.) А как на этот счет сама молодая леди?
TANNER.	Тэннер.
She is just as willing to be left to Mr Robinson as Mr Robinson is to be left to her. [Straker looks at his principal with cool scepticism; then turns to the car whistling his favorite air].	Она так же рада обществу мистера Робинсона, как мистер Робинсон рад ее обществу. Стрэйкер с холодным недоверием смотрит на своего патрона, потом снова поворачивается к машине, насвистывая свою любимую мелодию.
Stop that aggravating noise.	Перестаньте издавать эти нестерпимые звуки.
What do you mean by it? [Straker calmly resumes the melody and finishes it. Tanner politely hears it out before he again addresses Straker, this time with elaborate seriousness].	Что они должны обозначать? Стрэйкер хладнокровно возобновляет прерванную песенку и досвистывает ее до конца; Тэннер вежливо выслушивает его и только потом обращается к нему снова, на этот раз с подчеркнутой серьезностью.

Enry: I have ever been a warm advocate of the spread of music among the masses; but I object to your obliging the company whenever Miss Whitefield's name is mentioned.	Г енри, я всегда был горячим сторонником распространения музыки в массах, но я возражаю против того, что вы принимаетесь услаждать слух публики при каждом упоминании имени мисс Уайтфилд.
You did it this morning, too.	Так было утром, теперь опять.
STRAKER. [obstinately] It's not a bit o use.	Стрэйкер (угрюмо). Ничего из этого дела не выйдет.
Mr Robinson may as well give it up first as last.	Пусть мистер Робинсон и не старается.
TANNER.	Тэннер.
Why?	Почему?
STRAKER.	Стрэйкер.
Garn!	Ха!
You know why.	Вы сами знаете, почему.
Course it's not my business; but you needn't start kiddin me about it.	Конечно, это меня не касается, но только зря вы мне очки втираете.
TANNER.	Тэннер.
I am not kidding.	Ничего я вам не втираю.
I don't know why.	Я и в самом деле не знаю, почему.
STRAKER. [Cheerfully sulky] Oh, very well.	Стрэйкер (с зловещей веселостью), Ну-ну, ладно.
All right.	Пусть.
It ain't my business.	Дело не мое.
TANNER. [impressively] I trust, Enry, that, as between employer and engineer, I shall always know how to keep my proper distance, and not intrude my private affairs on you.	Тэннер (внушительно). Полагаю, Генри, что я умею держать себя в границах, уместных между шофером и хозяином машины, и не навязываю вам своих личных обстоятельств.
Even our business arrangements are subject to the approval of your Trade Union.	Даже наши деловые взаимоотношения регулируются вашим профсоюзом.
But don't abuse your advantages.	Но не злоупотребляйте своими преимуществами.
Let me remind you that Voltaire said that what was too silly to be said could be sung.	Позвольте вам напомнить, что еще Вольтер сказал: глупость, которую нельзя сказать, можно пропеть[135].
STRAKER.	Стрэйкер.
It wasn't Voltaire: it was Bow Mar Shay.	Это не Вольтер сказал, а Боу Map Шей.
TANNER.	Тэннер.
I stand corrected: Beaumarchais of course.	Благодарю за поправку: конечно, Бомарше.
Now you seem to think that what is too delicate to be said can be whistled.	Так вот, по-вашему, очевидно, то, что неудобно сказать, можно просвистеть.
Unfortunately your whistling, though melodious, is unintelligible.	К сожалению, ваш свист, при всей его мелодичности, недостаточно вразумителен.

Come! there's nobody listening: neither my genteel relatives nor the secretary of your confounded Union.	Вот что: нас никто не слышит, ни мои достопочтенные родичи, ни секретарь вашего распроклятого союза.
As man to man, Enry, why do you think that my friend has no chance with Miss Whitefield?	Скажите мне, Генри, как мужчина мужчине: почему вы считаете, что моему другу нельзя надеяться на успех у мисс Уайтфилд?
STRAKER.	Стрэйкер.
Cause she's arter summun else.	А потому, что у ней другой на уме.
TANNER.	Тэннер.
Bosh! who else?	Ах черт! Кто же это?
STRAKER.	Стрэйкер.
You.	Вы.
TANNER.	Тэннер.
Me!!!	Я?!!
STRAKER.	Стрэйкер.
Mean to tell me you didn't know?	Ну да, будто вы сами не знаете.
Oh, come, Mr Tanner!	Бросьте, мистер Тэннер!
TANNER. [in fierce earnest] Are you playing the fool, or do you mean it?	Тэннер (со свирепой серьезностью). Вы что это, всерьез или дурака валяете?
STRAKER. [with a flash of temper] I'm not playin no fool. [More coolly] Why, it's as plain as the nose on your face.	Стрэйкер (вспылив). С какой стати мне валять дурака? (Более спокойным тоном.) Да это же ясно как божий день.
If you ain't spotted that, you don't know much about these sort of things. [Serene again] Ex-cuse me, you know, Mr Tanner; but you asked me as man to man; and I told you as man to man.	Если вы этого до сих пор не разглядели, мало же вы смыслите в таких вещах. (С обычной невозмутимостью.) Прошу извинить, мистер Тэннер, но вы меня спрашивали как мужчина мужчину, я вам и сказал как мужчина мужчине.
TANNER. [wildly appealing to the heavens] Then I-I am the bee, the spider, the marked down victim, the destined prey.	Тэннер (в неистовстве взывая к небесам). Так значит - значит, это я трутень, паук, намеченная добыча, обреченная жертва?
STRAKER.	Стрэйкер.
I dunno about the bee and the spider.	Насчет трутня и паука не скажу.
But the marked down victim, that's what you are and no mistake; and a jolly good job for you, too, I should say.	Но что вы и есть намеченная добыча, это можете не сомневаться! И не так уж это плохо, верьте моему слову.
TANNER. [momentously] Henry Straker: the moment of your life has arrived.	Тэннер (торжественно). Генри Стрэйкер, великий час вашей жизни пробил!
STRAKER.	Стрэйкер.
What d'y'mean?	Что еще такое?
TANNER.	Тэннер.
That record to Biskra.	Этот Бискринский рекорд...

STRAKER. [eagerly] Yes?	Стрэйкер (встрепенувшись). Ну?!
TANNER.	Тэннер.
Break it.	Побейте его.
STRAKER. [rising to the height of his destiny] D'y'mean it?	Стрэйкер (возносясь на вершину своей судьбы). Это вы серьезно?
TANNER.	Тэннер.
I do.	Вполне.
STRAKER.	Стрэйкер.
When?	Когда?
TANNER.	Тэннер.
Now.	Сейчас.
Is that machine ready to start?	Машина готова?
STRAKER. [quailing] But you can't-	Стрэйкер (колеблясь). Но нельзя же...
TANNER. [cutting him short by getting into the car] Off we go.	Тэннер (влезая в машину и тем обрывая разговор). Поехали!
First to the bank for money; then to my rooms for my kit; then to your rooms for your kit; then break the record from London to Dover or Folkestone; then across the channel and away like mad to Marseilles, Gibraltar, Genoa, any port from which we can sail to a Mahometan country where men are protected from women.	Сначала в банк за деньгами; потом ко мне за чемоданом; потом к вам за чемоданом; потом вы побьете рекорд Лондон - Дувр или Лондон -Фолкстон; потом через Ламанш и что есть мочи в Марсель, в Гибралтар, в Геную - в любой порт, откуда можно отплыть в магометанскую страну, где мужчины защищены от женщин.
STRAKER.	Стрэйкер.
Garn! you're kiddin.	Шутите!
TANNER. [resolutely] Stay behind then.	Тэннер (решительно). Не верите? Оставайтесь дома.
If you won't come I'll do it alone. [He starts the motor].	Я поеду один. (Включает мотор.)
STRAKER. [running after him] Here!	Стрэйкер (бежит за ним).
Mister! arf a mo! steady on! [he scrambles in as the car plunges forward].	Эй! мистер! минутку! стойте! (На ходу прыгает в машину.)
ACT III	Действие третье
Evening in the Sierra Nevada.	Вечер в горах Сьерра-Невады.
Rolling slopes of brown, with olive trees instead of apple trees in the cultivated patches, and occasional prickly pears instead of gorse and bracken in the wilds.	Отлогие бурые склоны; на клочках обработанной земли вместо яблонь - масличные деревья, на невозделанной почве вместо дрока и папоротника - редкие кактусы.
Higher up, tall stone peaks and precipices, all handsome and distinguished.	Дальше живописная и величественная цепь крутых каменистых вершин, порой обрывающихся в пропасть.

No wild nature here: rather a most aristocratic mountain landscape made by a fastidious artist-creator.	Отнюдь не дикая природа, скорее изысканный горный ландшафт, созданный рукой эстета.
No vulgar profusion of vegetation: even a touch of aridity in the frequent patches of stones: Spanish magnificence and Spanish economy everywhere.	Нет вульгарного изобилия растительности: каменные кручи даже рождают невольно мысль о бесплодии. Испанское великолепие и испанская скудость во всем.
Not very far north of a spot at which the high road over one of the passes crosses a tunnel on the railway from Malaga to Granada, is one of the mountain amphitheatres of the Sierra.	Немного севернее того места, где шоссе на одном из перевалов пересекает туннель железной дороги Гренада - Малага, находится один из горных амфитеатров Сьерры.
Looking at it from the wide end of the horse-shoe, one sees, a little to the right, in the face of the cliff, a romantic cave which is really an abandoned quarry, and towards the left a little hill, commanding a view of the road, which skirts the amphitheatre on the left, maintaining its higher level on embankments and on an occasional stone arch.	Если встать у открытого конца подковы, то чуть правей, под обрывом, видна романтическая на вид пещера - на самом деле заброшенная каменоломня; слева невысокая скала, откуда хорошо просматривается дорога, огибающая амфитеатр; ее профиль выровнен с помощью насыпей и кое-где каменных мостиков.
On the hill, watching the road, is a man who is either a Spaniard or a Scotchman.	Со скалы наблюдает за дорогой человек, не то испанец, не то шотландец с виду.
Probably a Spaniard, since he wears the dress of a Spanish goatherd and seems at home in the Sierra Nevada, but very like a Scotchman for all that.	Вероятно, это испанец, потому что на нем плащ испанского горного пастуха, и, по-видимому, он чувствует себя в Сьерра-Неваде, как дома; но все же он очень похож и на шотландца.
In the hollow, on the slope leading to the quarry-cave, are about a dozen men who, as they recline at their cave round a heap of smouldering white ashes of dead leaf and brushwood, have an air of being conscious of themselves as picturesque scoundrels honoring the Sierra by using it as an effective pictorial background.	В лощине, неподалеку от входа в пещеру-каменоломню, вокруг тлеющей кучи валежника и сухих листьев непринужденно расположилась группа людей, как бы позируя в роли живописных бандитов, удостоивших Сьерру чести служить им красочным фоном.
As a matter of artistic fact they are not picturesque; and the mountains tolerate them as lions tolerate lice.	На самом деле в них нет ничего живописного, и горы только терпят их присутствие, как лев терпит блох.
An English policeman or Poor Law Guardian would recognize them as a selected band of tramps and ablebodied paupers.	Английский полисмен или инспектор попечительства о бедных счел бы их шайкой бродяг или трудоспособных нищих.
This description of them is not wholly contemptuous.	Такое определение не столь уж уничижительно.
Whoever has intelligently observed the tramp, or visited the ablebodied ward of a workhouse, will admit that our social failures are not all drunkards and weaklings.	Всякий, кому приходилось наблюдать жизнь бродяг или посещать отделение для трудоспособных в работном доме, согласится, что далеко не все социальные отщепенцы - пьяницы и нравственные уроды.
Some of them are men who do not fit the class they were born into.	Кое-кто из них попросту оказался неподходящим для того класса, в котором родился.
Precisely the same qualities that make the educated gentleman an artist may make an uneducated manual laborer an ablebodied pauper.	Одни и те же свойства характера из образованного джентльмена делают художника, а необразованного чернорабочего могут привести к положению трудоспособного нищего.