Бумажная роза [сборник]

К примеру, почему во время одной из наших встреч, когда я захотела уйти (не от тебя, нет), ты дико воспротивилась. Ты дурила мне голову, зачитывая наизусть отрывки из каких-то немыслимых философских трудов! Только спустя время я поняла, что это были твои личные цитаты. Короче, ты не дала мне уйти…

А потом спустя некоторое время я узнала, что ушла ты.

Конечно, ты во всем должна быть первой. Наверное, ты в обиде за то, что я не пришла тебя провожать. Я сделала это сознательно. Видишь ли, человек (я имею в виду себя) слаб.

Это ты сильная.

Тебе интересно, чем я в то время занималась? Ничем.

Сначала я сидела на скамейке во дворе, зажав уши руками. Почему закрыла уши? Да потому, что над головой кружила горлица. Она так кричала и, казалось, хотела сесть мне на голову. Поэтому я ушла в дом. Нет, я не думаю, что она меня звала. Скорее наоборот. После того как я ушла в дом, горлица скрылась… Я же не догадалась, что это была ты.

Это сейчас я уверена в этом.

Тебе, наверное, так же не хватает наших встреч, как и мне?

Но я думаю, мы скоро встретимся.

До встречи, милая!

Р.S. Да! Тебе сверху все видно. Подскажи, где мой клад?

Кривая поэта

Костричкин Николай писал стихи. Сначала для себя, а потом и для более широкого круга слушателей. Первой в этом кругу стояла его жена Ульяна. Знакомство с поэзией Костричкина началось с его стихотворения о несчастной любви:

Ненужная жизнь, уходи!Пусть гибнет она за любовь!По ее белоснежной грудиСтруилася алая кровь…

Его жена тогда благоговейно сложила на груди руки и даже прослезилась. А потом положила в его тарелку горку горячих котлет, издающих восхитительный аромат. Котлеты были коронным блюдом Ульяны, и Костричкин подозревал, что если бы о кулинарии судили, как о поэзии, то его жена числилась бы в ряду «великих». Но поэт Николай Костричкин умалчивал об этом.

Как само собой разумеющееся, из почтения к поэзии жена стала называть его «Николай Иванычем», хотя раньше называла Коленькой. Когда у Костричкиных протекла канализационная труба, Ульяна решила, что негоже заниматься мужу такими приземленными делами, и позвала на помощь соседа по лестничной клетке – Антон Григорьича. Тот подрабатывал сантехником, потому как пенсии не хватало. У Костричкиных пенсии тоже не хватало, но им иногда помогали уже взрослые дети, а жена Улька за свою жизнь научилась как-то сводить концы с концами. Так что, несмотря на всеобщий кризис, дискомфорта пока не ощущалось.

Вечерами заходил теперь уже ставший своим Антон Григорьич. Опасливо поглядывая на Ульяну, ставил на стол бутылку, и начинался вечер поэзии. Для Ульяны читалось неизменное стихотворение о трагической любви. В этом, правда, наблюдалась некая конъюнктурность, потому как после этого участникам поэтического вечера Улька привычно подкладывала исходящие паром котлеты. Дальше репертуар становился свободным. Любовь к поэзии сантехника Григорьича возрастала пропорционально убыванию спиртного в бутылке. Он выпивал очередную рюмку и прочувствованно обращался к Костричкину:

– Давай, Николай Иваныч, мое любимое, про «скупую мужскую»!.. Уважь соседа!

В этом месте Костричкин в который раз значительно хмурил лоб и отвечал:

– «Скупая мужская» – это плагиат! У меня совсем другие слова, лучше! Вот послушай:

Мужская слеза горяча,Сердце любое растопит,Не руби, дорогая, с плеча —Чувства так можно угробить!

– Вот-вот, – одобрительно кивал головой сантехник, – как это ты, Иваныч, точно изобразил!

И вытирал платком блестевшие от пота щеки. Впрочем, ситуация позволяла думать, что вытирались слезы. В это время раздавался голос Ульяны:

– Коля! Пора отдыхать, поздно уже! Соседи будут жаловаться.

Когда жена называла Костричкина Колей, он знал, что возражения не принимаются, поэтому с сожалением захлопывал распухшую от поэзии толстую тетрадь, кстати, подаренную тем же Антон Григорьичем. До выхода на пенсию Григорьич работал бригадиром на стройке, и таких неиспользованных тетрадей учета стройматериалов у него осталось много.

И вот неожиданно для всех поэт Костричкин перестал писать стихи. Как он объяснил – нет вдохновения. Антон Григорьич пытался было привлечь это самое вдохновение замысловатыми названиями бутылок от благодарных заказчиков. Вдохновение не появлялось. Оно исчезло бесследно. Те строчки, которые Костричкин вымучивал часами, можно было заменить одной – «нет в жизни счастья». Но эту тему он уже осветил раньше.

– Брошу писать! – неизвестно кому вслух грозился Костричкин, опасливо оглядываясь, чтобы не услышала Ульяна.

Между тем жена стала называть его Коленькой, что было особенно горько. И только Григорьич сохранял верность поэзии, периодически поражая соседей разнообразием подношений его заказчиков.

К слову сказать, Николай Костричкин посещал литературный кружок, но, как правило, приходил оттуда хмурым и не в настроении. Вот и в этот раз, придя домой, он сидел за своим столом, держа в руках измятый клочок бумаги и в который раз вглядываясь в него. В конце концов Ульяна не выдержала и спросила:

– Что можно читать так долго на таком маленьком клочке бумаги? А может, это любовная записка?! – И требовательно приказала: – Читай вслух!

Костричкин как-то весь съежился, ему совсем не хотелось читать вслух то, что было в бумажке. Но, зная нрав Ульяны, стал читать:

Небес тугих влажнеющая дрема,Впитавшаяся в облако река,Щетиною заросшая щека,Пятно травы на буром глиноземе…

На этом текст обрывался. Костричкин взглянул на жену, и та испугалась. Она еще никогда не видела такого выражения на его лице. Пугало то, что она не могла его определить – тоска, грусть и одновременно восторг. Костричкин еще раз повторил строчку: «Небес тугих влажнеющая дрема…» – и с отчаянием взглянул на Ульяну:

– Уля, ведь мне никогда таких строчек не написать, сколько бы я ни жил!

Ульяна встревоженно молчала, но чувствовала, что надо что-то сказать:

– Ну так что же? А у тебя другие строчки, душевные. Они мне нравятся!

Было видно, что Костричкина это не утешило. Весь вечер он молчал. И только перед сном обратился к жене с просьбой:

– Уля, ты разбуди меня завтра пораньше. Надо помочь Антон Григорьичу, у него большой заказ. – Потом, помолчав, добавил: – Он давно меня зовет.

Ульяна подумала, что, возможно, муж ждет ее возражений. Но что-то ее остановило… Поэтому ответила:

– Хорошо, разбужу.

Утро встретило Костричкина ласковым голосом жены:

– Николай Иваны-ыч! Пора вставать!

Сельский быт

Ежедневно частный автобус отвозил односельчан в районный центр на рынок. После того как жена водителя Оксана повесила на окна автобуса цветные занавесочки, автобус стали торжественно называть «рейсовым». Хотели еще дополнить словом «экспресс», но уж больно бросалась в глаза толстая веревка около водителя, одним концом привязанная к рулю, – что-то она там соединяла, поддерживала… Короче говоря, без веревки рейсовый не двигался. Да и рейса-то всего было пятнадцать километров.

Важным делом было загрузиться в автобус. Сначала передавали из рук в руки мешки, сумки, ведра… И уже потом вопреки всем законам физики втискивались пассажиры. Каждый раз вызывало удивление, как такое количество людей может поместиться в маленьком автобусе образца прошлого века. Невероятно, но, оказывается, может.

И вот, наконец, рейсовый отправлялся в дорогу. Конечно, каждый старался придвинуться ближе к своим вещам. Окна были доверху завалены поклажей, и чтобы разглядеть что-нибудь, надо было привыкнуть к сумеркам.

Приятной внешности женщина безуспешно пыталась пробраться к своему ведру – оно стояло сверху, на мешках. В ведре она везла дочери яйца к праздничному столу. Намечалось торжество по поводу именин зятя. Женщина громко себя корила:

– Вот глупая, почему я не позаворачивала яйца в газетку?

Мужчина, который случайно оказался около ее ведра, рассудительно промолвил:

– А что бы тебе та газетка помогла? Ведь яйца уже и так прикрытые, на них сверху кто-то положил мой подшипник. Я везу его сыну – трактор ремонтировать.

Хозяйка ведра умолкла на полуслове и осталась стоять там, где стояла.

Из середины автобуса послышался детский голос:

– Бабуля, я хочу пись-пись!

– Потерпи, Юрик, мы скоро приедем, а пока – вот тебе конфетка, съешь.

В это время бабка Настасья, которая сидела на самой галерке, громко позвала:

– Сватья Оля, где вы там? Передайте мне, пожалуйста, ту таблеточку от головы, которую прошлый раз давали, она мне так помогла! А то чувствую, что снова, наверное, голова будет болеть!

Сватья Ольга сразу же откликнулась на просьбу:

– Есть-есть, сватья, таблеточка! Я без нее никуда. Вот, заворачиваю ее в платочек и передаю…

Пестрый узелок замаячил поверх голов и где-то плавно исчез посреди автобуса. Вдруг на весь автобус послышался звенящий женский голос:

– Мужчина, уберите, в конце концов, руку с моей спины! Уже не хватает никакого терпения!

Звучал резонный вопрос:

– А куда же мне ее деть в такой тесноте? – И мужчина, чуть помолчав, добавил: – Никогда не думал, что спина может находиться ниже пояса.

– В таком случае тем более уберите свою руку! – взвизгнул голос.

Тут же последовал совет, адресованный мужчине:

– Ты, Андрей, положи руку на бабку Настасью – она не будет жаловаться.

– Бабуля, я конфетку съел, а пись-пись все равно хочу, – опять послышался детский голос. На что сразу же откликнулся мужской бас:

– А не только ты один, мальчик, хочешь! – И уже громче, на весь автобус: – Что-то мы, граждане, долго едем!

Бабка Настасья, которая высчитала, что таблетка уже должна к ней дойти, громко вопрошала:

– У кого застрял розовый узелок? Передайте его мне, пожалуйста!

В это время молодая женщина пыталась залезть под сиденье, ей это никак не удавалось. Сидящая рядом бабушка уговаривала женщину:

– Ну что тебе не сидится? Ну подевалась куда-то твоя босоножка, так держи ту, которая осталась. Будет для образца. – И уже громко, ко всем присутствующим: – Граждане, посмотрите, может, где лежит ничейная обувь, подвиньте ее к нашему сиденью. Не идти же женщине на рынок в одной босоножке!

И опять нетерпеливый мужской бас:

– Да что же это такое, что мы сегодня так долго едем? И окна, как назло, все заставлены, ничего не видно!

Каждый начал высказывать свои домыслы. Возможно, водитель заезжает за кем-то лично домой. Дед Павел, стоящий в проходе (сидячего места ему не досталось), сообщил догадку, что, наверное, автобус захватил террорист… На какую-то минуту воцарилась гнетущая тишина. Бабка Настасья с галерки (к ней таблетка от головы так и не дошла), которая уловила изо всей фразы лишь последнее слово «террорист», заинтересованно воскликнула:

– Надо спросить, куда он нас везет! Если он поедет через Виноградовку, так там же живет моя племянница!

– А что он хочет от нас? – оживленным голосом спросила женщина, везущая яйца. – Я могу отдать ему все, что везу. Пусть забирает с ведром!

Хозяин подшипника заметил:

– Зачем террористу твое ведро с битыми яйцами? Он будет собирать деньги.

Из глубины автобуса послышалось предложение:

– У меня есть пять долларов. Я могу их хоть сейчас передать – пусть берет.

– Серега, это, наверное, те доллары, которые ты купил у цыганки. Она мне тоже предлагала за два рубля.

– Нет, я купил за три, везу внуку: он собирает картинки. Но для общего дела могу отжалеть.

Среди шума и гвалта неожиданно запел петух, которого везли на продажу. Голос у петуха был звонкий и сильный. Пассажиры умолкли. Петух пел и, казалось, не думал останавливаться. Хозяйка петуха объявила:

– Пока не пропоет двенадцать раз – не затихнет.

Все хором начали считать:

– 11, 12, 13, 14…

– Да что же это такое, когда он замолчит? – послышались окрики.

Чей-то рассудительный голос посоветовал:

– Освободите окно от сумок, чтобы стало светлее, тогда петух утихомирится. Птица думает, что полночь, вот и поет.

Кто-то освободил окно, сразу стало светлее, петух умолк, и только хотели продолжить тему террориста, как вдруг послышался голос водителя:

– Дамочка, которая едет на автобусную станцию, не волнуйтесь! От этих пассажиров еще не такие глупости можно услышать. Как я и обещал, в седьмом часу будете на своей остановке. Немножко задержались, потому что заезжал на поле к свояку-трактористу, взял солярки.

Все затихло. Автобус остановился около рынка. У хлебного киоска были слышны разговоры:

– Анюта, ты слышала? Дубковский рейсовый автобус сегодня захватил террорист!

– Ох, горюшко! У меня же в Дубках столько родни! А что же дальше было?!

– Так говорят, что сразу же отпустил, потому что руль был не в порядке…

Экстрасенс

(Из цикла «Невыдуманные истории прошлого времени»)

Моя милая мама, царство ей небесное, владела замечательным искусством рассказчика. Сама об этом не подозревала, и, наверное, поэтому рассказы ее были естественны и неподражаемы.

Расскажу случай, который произошел с мамой давно, теперь уже в прошлом веке, еще во времена знаменитой перестройки. Тогда особенно бурно начал развиваться, притом в разных направлениях, частный бизнес. Народ осваивал новые слова, к примеру – «экстрасенс». Многие путали его со «сникерсами» и «памперсами». Моя мама охотно перенимала новые слова и всегда к моему приезду поражала меня пополнившимся словарным запасом.