Вампиры пустыни [Том I]

Тварь вытащила меня на палубу. Помню, в просвете между бесконечными складками этого непристойно раздутого студня я увидел луну. Я тонул, погружаясь в гущу жирных отвратных колец, которые дрожали, сокращались и трепетали в лунном свете!

Я уже не чувствовал никакого желания бороться и кричать, и мысль об Оскаре и возможном спасении не вызывала у меня никакого восторга. Я начал испытывать удовольствие. Как мне описать это чувство? Меня пронизывала странная теплота, руки и ноги дрожали в необычайном ожидании. Сквозь складки живого желе я заметил большую красноватую присоску или диск, усеянный по краям серебристыми зубами. Я видел, как он быстро опустился и присосался к моей груди. На миг я ощутил отвращение и стал рвать руками окружавшую меня студенистую массу. Было нечто жестокое в том, что это бесплотное вещество даже не сопротивлялось. Можно было без конца царапать и разрывать жирные складки, чувствовать, что они уступают — и прекрасно понимать, что из этого ничего не выйдет. Прежде всего, эту массу совершенно невозможно было ухватить, сжать руками и сдавить. Она просто ускользала, а затем сгущалась снова и твердела: да, она могла по собственной воле сгущаться и растекаться!

Чувство ужаса и отвращения исчезло. По мне пробежала волна восторга, тепла и радости. Я чуть не заплакал, чуть не закричал от удовольствия. Это был высший экстаз.

Я знал, что на самом деле чудовище высасывает из меня кровь своими конвульсивно вздрагивающими, жадными присосками. Знал, что через минуту стану высушенным, как кусок вяленого мяса, но этот неизбежный конец был для меня желанным! Я даже не пытался скрыть свою радость. Я откровенно купался в блаженстве, хотя мне казалось несправедливым, что Оскару придется объясняться с людьми. Бедняга Оскар! Он вечно связывал воедино оборванные концы, сглаживал грубую и отталкивающую реальность, превращал неприкрашенные факты в нечто приемлемое и даже романтическое. Совершенный стоик, уверенный в себе! Я знал это, и мне было жаль его. Отчетливо вспоминаю наш последний разговор. Он неуклюже шел по доку, засунув руки в карманы и зажав в зубах сигарету. «Оскар, — сказал я ему, — я в самом деле не страдал, когда эта тварь присосалась ко мне! Ничуть не страдал. Мне это нравилось!» Он поморщился и почесал голову под своими нелепыми волосами. «Значит, я спас вас от вас самого!» — воскликнул он. Его глаза сверкали, и я видел, что ему хотелось ударить меня, сбить с ног. Больше я Оскара не видел. Он растворился в тенях. Быть может, я поступил бы умнее, если бы тогда удержал его рядом с собой.

Желе вокруг меня, казалось, увеличивалось в объеме. У моей головы толщина его достигала добрых три фута, но я уверен, что сквозь многоцветную призму студня видел луну и качающиеся верхушки мачт. Перед глазами пробегали синие, алые и пурпурные волны, во рту я ощущал вкус соли. Я решил — не без некоторого негодования и чувства оскорбленного достоинства — что тварь окончательно поглотила меня и я сделался составной частью дрожащей студенистой массы. И тогда я увидел Оскара!

Он навис над моей отвратительной тюрьмой с горящим факелом в руке. Складки студня действовали как увеличительное стекло, и пламя сквозь них казалось безупречно красивым. Пляшущие языки огня словно охватывали всю палубу, вздымаясь в темноте. Загорелись снасти и блестящие релинги, и вдоль бортов поползла красная прожорливая змея. Я ясно видел Оскара, видел огромную спираль дыма, поднимавшегося от пламени, видел качавшиеся красноватые верхушки мачт и зловещую черноту люка на носу. Темнота словно разошлась перед Оскаром, уступая его факелу и стоицизму. Он раскачивался надо мной во тьме, этот молчаливый Дон Кихот, и я понимал, что он сумеет со всем этим покончить. Я не совсем понимал, что Оскар собирался сделать, но был уверен — исход будет ярким и блистательным.

И Оскар не разочаровал меня. Когда я увидел, как он наклонился и коснулся студня своим громадным пылающим факелом, мне захотелось петь и кричать. Складки задрожали и их цвет изменился. Перед моими глазами возник безумный цветной калейдоскоп: ярчайшие алые, желтые, серебристые, зеленые, золотистые цвета. Присоска оторвалась от моей груди и метнулась вверх сквозь складчатую толщу. Я почувствовал ужасное зловоние. Запах был невыносим: я вытянул руки и стал бешено прорываться к воздуху, к свету, к Оскару.

Затем я ощутил на щеке жар факела и понял, что масса вокруг меня опадает, разваливается на куски и горит. Одновременно она растворялась, превращаясь в масло, в жир, и стекала горячими струйками по моим коленям, рукам, бедрам. Я сжал губы, боясь глотнуть тошнотворную жидкость, и повернулся к палубе, защищая лицо от падавших вокруг огненных клочьев. Существо буквально сгорало заживо, и в глубочайших глубинах души мне было его жаль!

Когда Оскар наконец помог мне встать на ноги, я увидел, как за бортом исчезло то, что осталось от существа. Его щупальцы жутко обуглились, присоски исчезли, и я мельком заметил безжизненно повисшие кончики щупалец, красноватые бугорки и вздувшиеся нарывы. Потом мы услышали всплеск и тот же странный булькающий звук. Вся палуба была залита зеленоватым жиром; здесь и там в этой чудовищной жиже плавали большие твердые куски обгоревшей плоти. Оскар нагнулся и подобрал один из них. Он перевернул его в руке и подставил под лунный луч. Кусок был шириной дюймов в пять, и четыре из них занимала присоска. Она сжималась и разжималась в руке Оскара, после упала, как налитая свинцом, и отскочила от палубы. Оскар ударом ноги отправил ее за борт и взглянул на меня. Я отвернулся и поднял глаза к черным марселям на верхушках мачт.

Фил Робинсон

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ВАМПИРОВ

Пер. М. Фоменко

Помните ли вы находку костей «человека-ящерицы» в пещере на Амазонке где-то в сороковых годах? Вероятно, нет.

Открытие это, однако, вызвало большой шум в научном мире и даже привлекло внимание светского общества. День или два в Белгравии[5] было очень модно рассуждать о «связующих звеньях», «эволюции человека из рептилии» или «обоснованности древних мифов», населявших мир кентаврами и русалками.

Дело было так: один немецкий еврей, торговец каучуком, пробираясь в компании обычной толпы туземцев сквозь сельву у реки Мараньон, нашел на берегу, где разбил лагерь, какие-то кости. Из праздного любопытства торговец начал их складывать и вдруг с удивлением увидел перед собой скелет существа с руками и ногами человека, собачьим черепом и огромными крыльями, похожими на крылья летучей мыши. Будучи человеком практичным, торговец решил, что на подобном курьезе можно неплохо заработать; тогда он собрал в мешок все кости, какие смог найти, и в надлежащее время они были доставлены на спине ламы в Чачапояс[6], а оттуда в Германию.

К несчастью, имя торговца совпадало с именем другого немецкого еврея, который незадолго до этого пытался провести научный мир с помощью папирусных свитков[7], якобы созданных еще до всемирного потопа, но был изобличен и выведен на чистую воду. И потому, когда его тезка появился с костями крылатого человека, с ним обошлись без лишних церемоний.

Тем не менее, торговец удачно продал свой каучук, оставил кости молодому студенту-медику из старинного университета Бирундвурст[8] и вернулся к своим каучуковым деревьям, туземцам и берегам Амазонки. На этом рассказ о нем заканчивается.

Молодой студент в один прекрасный день начал составлять скелет из фрагментов костей и, сколько ни бился, получалось одно — крылатый человек с собачьей головой.

Несколько ребер оказались лишними, и несколько фрагментов позвоночника никак не удавалось приладить к скелету; но что еще можно было ожидать от такого невероятного существа, чья анатомия способна была любого поставить в тупик? Среди студентов начали ходить слухи, о находке узнали профессора — короче говоря, ученые мужи из университета разобрали скелет по косточкам и снова сложили его собственными учеными руками.

Но сколько они ни бились, получалось одно — крылатый человек с собачьей головой.

Дело становилось серьезным; сперва профессора были озадачены, потом начали ссориться; их препирательства вылились в ядовитые брошюры и ответные памфлеты. Так весь мир узнал о яростной полемике вокруг «амазонского человека-ящерицы».

Одни утверждали, разумеется, что такого существа на свете быть не может, и объявляли кости искусной подделкой. Другие в ответ предлагали скептикам самим изготовить такую же подделку и обещали за это настолько высокие награды, что музей месяцами осаждали ослепленные блеском золота мастера. Но никому из них не удалось изготовить второй скелет человека-ящерицы. Человеческая его часть не представляла сложности — для этого требовался лишь скелет человека. На сгибах крыльев, однако, сидели громадные, черные, блестящие, изогнутые кости, и их-то самым изобретательным мастерам никак не удавалось повторить. Затем «истинники», как стали называть себя ученые, верившие в подлинность чудовища, бросили «поддельщикам» новый вызов: они открыто призвали их определить, какому созданию, если не человеку-ящерице, принадлежали крылья или голова. Ответа так и не последовало.

Победа, стало быть, досталась «истинникам», но — увы! — не кости. Ибо «поддельщики», действуя методами подкупа и кражи, сумели добраться до драгоценного скелета, и — о горе! — однажды утром выяснилось, что жемчужина музейной коллекции исчезла. Остались только человеческие кости, но голова и крылья бесследно пропали, и с того дня их никто больше не видел.

Какая же из двух партий была права? По правде сказать, ни та, ни другая, как показывают следующие ниже отрывки.

Давным-давно, рассказывают индейцы сапоро, населяющие район между Амазонкой и Мараньоном, в Пампа дель Сакраменто[9] забрел отряд золотоискателей, белых, которые прогнали индейцев с их земель и завладели ими.

Это были первые белые, попавшие в те края, и индейцы очень страшились их ружей, но в конце концов вероломство заменило им мужество: притворившись дружелюбными, индейцы подослали к пришлецам своих женщин, и те научили их делать тукупи[10] из корней маниока, но не рассказали им, как отличать созревшее растение от незрелого. И жалкие белые сварили тукупи из незрелых растений (всем известно, что в этом случае тукупи вызывает припадки, как при эпилепсии). Когда белые в лагере стали беспомощно кататься по земле, индейцы напали на них и всех убили.

Всех, кроме троих. Этих они отдали Вампиру.

Но что же это такое — Вампир? Сапоро не знали. «Очень давно, — рассказали они, — в Перу было много вампиров, но всех их поглотила земля во время Великого Землетрясения, когда из глубин поднялись Анды. Остался только один Аринчи; он обитает там, где Амазонка встречается с Мараньоном, и не ест мертвечину — только живые тела, из которых брызжет кровь».

Такова легенда; о том, что она имеет под собой некоторые фактические основания, свидетельствуют исторические хроники этой местности: в них говорится, что индейцы Мараньона не раз расправлялись с белыми искателями золота, пытавшимися изгнать их с золотоносных берегов. Что же до Аринчи, или Вампира, то о нем в официальных хрониках не упоминается. Другие местные суеверия, однако, могут пролить свет на загадку человека-ящерицы из университета Бирундвурст.

Принося жертвоприношение «Вампиру», индейцы связывали человека и клали его в каноэ; затем каноэ доставляли в некое место, представляющее собой лабиринт заводей и болот с пологими и склизкими глинистыми берегами, в конце которого имелась скала с пещерой. Здесь и оставляли каноэ. Медлительное течение притока несло к пещере все, что оказывалось в воде. Некоторые индейцы видели, как лодки медленно, делая лишь несколько ярдов в час и крутясь вокруг своей оси, приближались к зияющему отверстию, а после исчезали в пещере. Многие поколения индейцев дивились тому, что пещера никогда не заполнялась, хотя в нее день за днем втекал поток воды, лениво тащивший с собой речной мусор. Поэтому они считали пещеру бездонной и называли ее входом в Ад.

Однажды белый человек, профессор из того же университета Бирундвурст и могучий охотник на жуков пред Господом[11], живший в дружбе с индейцами, отправился на болота, подобрался к самому входу в пещеру и пустил внутрь небольшой плотик, нагруженный трутом и сухими ветвями; все это он предварительно поджег и около часа смотрел, как горящий плотик, освещая влажные стены пещеры, медленно плыл вперед — а затем огонь кто-то погасил.

Огонь не исчез внезапно, как если бы плотик утонул или соскользнул с обрыва в водопад; нет, огонь как будто был намеренно потушен.

Горящие поленья и ветки разлетелись по сторонам и долго еще тлели на уступах и грудах камней, где упали, а в пещере поднялся ветер и эхо донесло звуки громадных хлопающих крыльев.

И наконец профессор сам решил отправиться в пещеру. «Я взял, — писал он в дневнике, — большое каноэ и соорудил на носу жаровню из прочных обручей для бочек, а за нею установил рефлектор из жестяного сита для промывки золота; я загрузил каноэ корнями каучукового дерева, сухими ветвями, бататами и сушеным мясом. С собой я имел два копья; наконечник одного из них был смазан ядом воорали[12], который парализует, но не убивает. Течение увлекало лодку в пещеру; я зажег огонь и, отталкиваясь шестом, с большой осторожностью направил каноэ в туннель. Вскоре туннель расширился и я, пробираясь вдоль одной из стенок, внезапно заметил, что у другой стены что-то движется.

Я навел на это место свет: там, на уступе скалы, сидело животное с большой и серой собачьей головой. Глаза у него были большие, как у коровы.

Форму тела я сначала не мог рассмотреть. Постепенно я начал различать очертания больших крыльев, похожих на крылья летучей мыши — они были полностью развернуты, как будто зверь весь вытянулся и готовился взлететь. Так оно и было. Только я подумал, что вижу перед собой огромную летучую мышь-рептилию, известную науке только в ископаемом виде, и испытал потрясение при мысли, что нахожусь рядом с одной из так называемых вымерших летучих ящериц допотопных времен, как животное взвилось в воздух и в следующую секунду набросилось на меня.

Вцепившись в каноэ, оно стало яростно сбивать огонь крыльями, а я всеми силами старался удержать лодку на плаву и не дать ей перевернуться. Зверь застал меня врасплох; сила и быстрота ударов едва не оглушили меня, прежде чем я начал сопротивляться.

К тому времени — не прошло и полминуты — могучая бестия почти потушила жаровню; вампир, очевидно, принял меня за священную жертву и успел вцепиться когтями в мою одежду. В следующее мгновение я пронзил его копьем, и существо, бешено захлопав крыльями, разжало хватку и свалилось в поток.

Я как можно быстрее развел огонь снова и увидел, что Аринчи, с распластанными на воде крыльями, уносит течением. Я последовал за ним.

Час за часом я плыл по темной и тихой реке, направляя рефлектор на эту серую собачью голову с коровьими глазами. Время от времени я что-то ел и пил, но заснуть не осмеливался. Прошел, вероятно, день и две ночи — и тогда, как я давно ожидал, впереди показалось отверстие в виде глаза, откуда забрезжил бледный свет. Я понял, что скоро выберусь из пещеры.

Отверстие все приближалось, и я в нетерпении поглядывал на свою добычу, плывущего по воде Аринчи, последнего из рода Крылатых Рептилий.

В воображении я уже видел себя самым известным путешественником Европы — героем дня. Могли ли кенгуру Бэнкса или гориллы дю Шайлю[13] сравниться с моим открытием, с находкой последнего из птеродактилей, существа, жившего до Потопа — летающего Ящера из древнейшей эпохи болот и катастроф?

За этими мыслями я не заметил, что вампир больше не движется, как вдруг нос лодки врезался в него. Вампир в один миг забрался на лодку. Огромные крылья снова били меня, когти оставляли на теле жгучие царапины: существо отчаянно пыталось проскользнуть мимо и исчезнуть во тьме. Оно увидело впереди свет дня и предпочло солнцу сражение.

Оно нападало с яростью бешеного пса. Я отбивался шестом и, улучив момент, когда вампир, размахивая крыльями, вцепился в нос лодки, угостил его таким ударом, что он упал в воду. Он поплыл было прочь (тогда я впервые разглядел его длинную шею), но я ударил его шестом по голове и оглушил. Течение вынесло нас из пещеры на свет.

Какое счастье вновь оказаться на свежем воздухе! Был полдень. Когда лодка выплыла из пещеры, блеск реки после двух дней почти полной темноты чуть не ослепил меня. Я направил каноэ к берегу, в тень деревьев. На плывущее в воде тело вампира я набросил петлю и потащил его за собой.

Снова на твердой земле — и Вампир в моих руках!

Я вытащил его из воды. Какое отвратительное создание — крылатый кенгуру с шеей питона! Он был еще жив; я нашел полоску кожи и плотно привязал его крылья к телу. После я заснул. Проснулся я на рассвете; позавтракав, я погрузил своего пленника в каноэ и поплыл вниз по реке. Куда я плыл, я и сам не знал; знал только, что плыву к морю и оттуда — в Германию; этого мне было достаточно.

* * *

Почти два месяца течение несет меня по этой нескончаемой реке. О моих приключениях, враждебных туземцах, о порогах, ягуарах и аллигаторах рассказывать даже не стоит. Все это выпадает на долю любого путешественника. Но мой вампир! Он жив. Мною движет теперь одна страсть — сохранить его в живых, показать Европе последнего живого, дышащего потомка великих Рептилий, известных людям, что скрылись в волнах во времена Ноя, пропавшее звено между рептилиями и птицами. Ради этого я отказывал себе в пище; отказывал даже в драгоценных лекарствах. Мне пришлось отдать вампиру весь свой хинин; а когда ночью с реки поднимались вредоносные испарения, я накрывал его одеялом и сам оставался беззащитным. Не подцепить бы черную лихорадку!

* * *

Три месяца, и все еще эта ненавистная река! Неужели она никогда не кончится? Я был болен — так болен, что два дня его не кормил. У меня не было сил сойти на берег и разыскать ему пищу, и я боюсь, что он умрет — умрет до того, как мы вернемся домой.

* * *

Снова приступ— черная лихорадка! Но вампир жив. Я поймал викунью, плывшую по реке, и он высосал ее досуха — галлоны крови. Перед этим он три дня провел без еды. В голодной жадности он порвал свои путы. Я с трудом связал его снова. Мне пришла в голову ужасная мысль. Что если он, проголодавшись, опять разорвет ремень, когда я буду лежать в бреду? Ах! это ужасно! Жутко смотреть, как он питается. Он соединяет вместе когти на крыльях и весь сжимается над телом; голова его закрыта крыльями, и ее не видно. Но жертва даже не шевелится. Похоже, стоит вампиру прикоснуться к жертве, как ее парализует. Крылья смыкаются и наступает полная тишина. Только зубы скрежещут о кости. Отвратительно! Ужасно! Но в Германии я стану знаменит. В Германии с моим Вампиром?

* * *

Я очень слаб. Он опять порвал путы. Хорошо, что это случилось днем — когда он слеп. Его огромные глаза ничего не видят при солнечном свете. Я столько претерпел! Эта черная лихорадка! и это ужасное существо! Я сейчас слишком слаб, и мне не удастся убить его, даже если я захочу. Я должен добраться до дома живым. Скоро — конечно же, скоро — река закончится. О Боже! неужели она никогда не достигнет моря, белых людей, дома? Если он нападет, я удавлю его. Если почувствую, что умираю — удавлю его. Если нам не суждено живыми попасть в Германию, умрем мы оба. Я удушу его своими руками, я зубами разорву его ужасную шею, и наши кости останутся лежать на берегу этой проклятой реки».

* * *

Вот почти все сохранившиеся записи из дневника профессора. Этого достаточно, чтобы поведать нам о последней трагедии.

Два скелета были найдены рядом на самом краю берега. За минувшие годы наводнения унесли половину каждого. Остальное, сложенное вместе, и образовало скелет человека-ящерицы — головоломку, над которой, если воспользоваться раблезианской фразой, впустую ломали головы ученые мужи из университета Бирундвурст.

Ульрик Добени

СУМАХ

Пер. А. Вий

— До чего же красен этот сумах!

Ирена Бартон пробормотала что-то банальное, ибо дерево вызывало у нее мучительные воспоминания. Ее гостья, ничего не заметив, продолжала:

— Знаете, Ирена, у меня от этого дерева мурашки по коже!.. Не могу объяснить. Нехорошее какое-то дерево, недоброе. Почему, например, его листва красная уже в августе, хотя должна оставаться зеленой до октября?

— Что за странные мысли, Мэй! Дерево вполне обычное, хоть и навевает на меня грусть. Бедняжка Пестрик… Мы похоронили его там всего два дня назад. Идемте, проведаем могилку.

Женщины покинули веранду, где происходил разговор, и неспешной поступью вышли на лужайку, у края которой до ужаса одиноко рос тот самый недобрый сумах. По крайней мере, миссис Уоткомб, проявлявшая к дереву столь живой интерес, сомневалась, действительно ли это сумах, поскольку листва его была непривычной, а ветви — сучковатыми и кривыми до неузнаваемости. Сейчас зелень пятнали брызги багрового цвета, но буйная листва не поникла, а будто распухла, словно дерево было больно.

Несколько мгновений женщины молча смотрели на жалкую могилку. Тишину наконец разорвал голос миссис Уоткомб, — та, бросившись под дерево, вернулась с чем-то в руке.

— Бедный малыш! Такое роскошное оперенье, а весит легче пуха!

— Ума не приложу, что происходит с птицами, Мэй… — Миссис Бартон, сведя брови в черточку, разглядывала находку. — Разве что кто-нибудь подбрасывает яд. Мы постоянно находим их мертвыми по всему саду, и чаще всего под этим деревом либо неподалеку от него.

Трудно сказать, слушала ли миссис Уоткомб. Мысли ее тем утром где-то блуждали, взгляд, прикованный к скрюченным ветвям сумаха, был задумчив.

— Забавно, что листья покраснели в такое время года, — удивленно произнесла она. — Мне вспоминается болезнь несчастной Джеральдины. Это дерево обладало для нее необычайным очарованием, вы ведь помните. Тогда оно было совсем алым, хотя стоял только июнь и едва закончилось цветение.

— Мэй, милая! У вас сегодня утром одни красные листья на уме! — ответила Ирена, разрываясь между досадой и веселостью. — Дался вам их цвет. Просто два дня стояла жуткая жара. Когда я хоронила бедняжку Пестрика, ни один листик не был тронут багрянцем.

Разговор вышел нелепым и тривиальным, и все же, когда миссис Уоткомб ушла, мысли Ирены невольно вернулись к роковой болезни кузины. Ее недуг стал для семьи совершеннейшей неожиданностью. Бедная Джеральдина, которая всегда отличалась таким крепким здоровьем, внезапно пала жертвой острой анемии! Не верилось, что спустя всего несколько дней сердечная недостаточность прервала ее беззаботную юную жизнь. Правда, это скорбное событие стало причиной чудесного поворота в судьбе Ирены и ее мужа, позволив им сменить тесный пригородный коттедж на восхитительный деревенский дом — Клив Грейндж. Все здесь было наполнено для нее радостью новизны, ведь она правила как хозяйка в этом очаровательном жилище всего одну короткую неделю. Хилари, ее муж, до сих пор не познакомился с потаенными прелестями дома, так как задерживался в Лондоне, распродавая свои деловые предприятия.

Минуло несколько дней, большей частью отданных радости обустройства и бесконечных перестановок в новом жилище. Багровые брызги на сумахе мало-помалу сошли на нет, листва снова позеленела, хотя и выглядела поникшей, точно ей не хватало влаги. Ирена обратила внимание на листья во время каждодневных визитов на трогательную могилку песика, где упорно пыталась посадить цветы, которые неизменно гибли, как бы она за ними ни ухаживала. Такое чувство, будто здесь благоденствует только смерть, думала она в мимолетные мгновенья уныния, ища вокруг дерева мертвых птиц. Но ни одна не упала с тех пор, как миссис Уотком подобрала того дрозда.

Однажды вечером жара в доме сделалась невыносимой. Ирена вышла в сад, и ноги сами привели ее к голой могилке под сумахом. В неверном свете луны искореженные ствол и ветви напоминали грубоватое деревенское кресло. Почувствовав усталость, Ирена поднялась в эту природную беседку, где, откинувшись назад, с наслаждением вдохнула прохладный ночной воздух. Затем ее сморило, и во сне она с удивительной живостью увидела Хилари. Тот завершил дела в Лондоне и вернулся домой. Они встретились вечером у садовых ворот, и Хилари, раскинув руки, с пылом заключил ее в объятия, после чего сон начал стремительно меняться, все больше походя на кошмар. Небо странным образом потемнело, объятие стало жестоким и властным, а лицо, наклонившееся поцеловать ее в шею, больше не принадлежало ее молодому супругу: оно было злобным, порочным, искривленным, как ствол какого-нибудь погнутого непогодой дерева. Похолодев от страха, Ирена долго и отчаянно боролась с видением и наконец проснулась от собственных испуганных всхлипываний, но, даже придя в себя, еще какое-то время оставалась под впечатлением от кошмара. В воображении ее сжимали, не позволяя пошевелиться, жестокие руки. Лишь после слепой, полусонной борьбы ей удалось высвободиться и она поспешила через лужайку к свету в дверном проеме.

На следующее утро Ирену навестила миссис Уоткомб и подвергла ее недоуменному допросу.

— Какая вы бледненькая, милая. Нездоровится?

— Нездоровится! Нет, всего лишь небольшая слабость. Эта погода дурно на меня влияет.

Миссис Уоткомб внимательно поглядела на нее. Лицо Ирены поражало своей бледностью, подчеркивавшей яркое красное пятнышко на стройной шее — приблизительно дюймом ниже уха. Неосознанно подняв руку к шее, Ирена повернулась к приятельнице с объяснениями:

— Эта ссадина так болит. Наверное, вчера вечером я содрала кожу, когда сидела под сумахом.

— Под сумахом! — удивленно повторила миссис Уоткомб. — Весьма занятный поступок. За бедняжкой Джеральдиной тоже такое водилось незадолго до болезни, однако под конец она до ужаса боялась этого дерева. Бог ты мой! Сегодня утром оно опять красное!

Посмотрев на дерево, Ирена преисполнилась смутной неприязни. И то сказать, листья больше не выглядели поникшими, да и цвет их не был зеленым. Они вновь пестрели багряными пятнами, а крона обрела былую пышность.

— Тьфу! — выдохнула Ирена, торопливо направляясь к дому. — Оно будто из какого-то жуткого кошмара. У меня нынче страшно болит голова. Пойдемте и поговорим о чем- нибудь еще!

На протяжении дня жара стала еще более гнетущей, а сумерки принесли с собой странную неподвижность того рода, что обычно предшествует сильным грозам. Ни одна птица не завела свои вечерние трели, и дыхание ветра было таким слабым, что не шевелился ни единый листик: все замерло в безмолвном ожидании.

Часы между обедом и отходом ко сну всегда тягостны для тех, кто привык к компании, но оказывается предоставлен сам себе. Ирену вскоре охватило беспокойство. Сперва потолок, после сам воздух словно давили на нее. Хотя все окна и двери стояли нараспашку, духота в доме становилась все нестерпимее. Отчаявшись, Ирена выбежала в сад, где по неожиданным всполохам на горизонте поняла, что грядет буря. Сама не своя, она некоторое время бесцельно бродила, иногда останавливаясь и прислушиваясь к раскатам далекого грома, и в итоге ноги привели ее к пустынной могилке Пестрика. При виде нее Ирена почувствовала глубочайшее одиночество и горестно всплакнула, скорбя об утрате верного любимца.

Повинуясь безотчетному порыву, Ирена бросилась в уютные объятия старого сумаха и, утешенная ими, вскоре стала сонно клевать носом. Впоследствии воспоминания об этом мгновении были настолько смутными, что она никак не могла решить, и впрямь ли тогда забылась сном либо пережила необъяснимый кошмар наяву. Отчасти все это напоминало сон, виденный накануне, только еще более ужасный, ибо на этот раз начался он не с приятной грезы о муже. Вместо него Ирену тут же сжали в тисках безжалостные ветвеподобные руки, почти лишившие ее возможности дышать.

Вниз метнулась жуткая голова, изборожденная морщинами всех мыслимых грехов и, подобно дикому зверю, набросилась на стройную, белую шею своей жертвы. Омерзительные губы впились в кожу Ирены… Она сопротивлялась отчаянно, исступленно — ее тускнеющему сознанию казалось, что дерево ожило и немилосердно оплетает ее своими ветвями, опутывая по рукам и ногам, разрывая платье. Нечто — возможно, веточка — глубоко вонзилось ей в обнаженную шею. Боль заставила Ирену совершить героическое усилие; со сдавленным криком она высвободилась и, встревоженная внезапным мощным раскатом грома, на неверных ногах поспешила укрыться в безопасности своего жилища.

Добравшись до уютной гостиной, Ирена рухнула в кресло и часто, судорожно задышала. В открытые окна влетали порывы освежающего ветра, но несмотря на то, что в доме быстро стало менее душно, ей понадобился целый час, чтобы найти в себе силы доплестись до спальни. Там ее ожидало очередное потрясение. Она едва узнала в зеркале свое бескровное, осунувшееся лицо. Глаза потеряли блеск, губы побелели, кожа дрябло обвисла на усохшей плоти, как будто Ирена состарилась раньше срока. Меловую белизну шеи нарушало единственное цветное пятно — тоненькая струйка засохшей крови. Взяв ручное зеркальце, Ирена тут же озабоченно ее изучила. Вновь открылась старая ранка. Место выглядело воспаленным и напоминало след от укуса какого- то маленького и очень острозубого зверька. Болело ужасно…

Наутро в гостиную ворвалась миссис Уоткомб с предложением прокатиться в соседний городок. Потрясенная видом Ирены, она начала настаивать, что необходимо тотчас послать за врачом. Пока доктор расспрашивал пациентку, миссис Уоткомб не переставала вмешиваться, упрашивая его изучить ранку на шее. Ирена и врач считали ссадину мелочью, недостойной внимания, но, в конце концов, последний немного озадаченно ее осмотрел и посоветовал наложить повязку. Доктор полагал, что Ирена страдает от анемии, и для скорейшего восстановления сил посоветовал ей вести как можно более спокойный образ жизни, хорошо питаться, чаще проветривать дом и принимать обычные в таких случаях пилюли и микстуры. Однако, невзирая на эти утешительные меры, никто не чувствовал себя полностью удовлетворенным. Врачу недоставало уверенности. Ирена полагала, что у нее не может быть анемии, а миссис Уоткомб одолевали опасения, пусть и крайне туманные, но от того не менее тревожные. Дом она покидала, словно согнувшись под грузом забот. На пути через аллею ее взгляд остановился на старом сумахе — такой багровой и буйной его листва не выглядела со времен роковой болезни Джеральдины.

— Будь оно проклято, это жуткое старое дерево! — проворчала она и, охваченная неясным предчувствием, добавила: — Мужу Ирены следует знать. Надобно немедленно ему телеграфировать.

Ирена вполне по-женски с пользой распорядилась предписанным ей покоем и затеяла уборку в чулане — единственной части дома, что пока оставалась неисследованной. Среди ненужного хлама ей попалась небольшая тетрадь, выглядевшая новой. С рассеянным любопытством Ирена подняла находку и с удивлением поняла, что Джеральдина намеревалась использовать тетрадь как дневник. На странице имелась дата — всего за несколько дней до смерти бедняжки. Записей под ней не было, однако первые два листа, несомненно, отсутствовали. Когда Ирена положила тетрадь, из нее вылетел и упал на пол исписанный клочок бумаги. Она нагнулась, да так и застыла, от потрясения позабыв дышать — рукою кузины на клочке было написано: «…сумах влечет меня с неистовой…».

Находка поневоле завладела мыслями Ирены. Не приходилось сомневаться, какое именно дерево имелось в виду. Речь шла о старом сумахе на краю лужайки. Он и Ирену влек с неистовой силой, но только сейчас она себе в этом честно призналась. Торопливо пролистав тетрадь, она обнаружила между последних листов горку бумажных обрывков — очевидно, две первые страницы дневника. Сгорая от любопытства, Ирена тут же принялась их переворачивать. На большинстве было одно коротенькое слово либо часть слова подлиннее, но некоторые крупные клочки обещали пролить больше света на прошлое. Ирена, дрожа от нервного возбуждения, отнесла тетрадь на свой секретер и до вечера складывала порванные страницы.

Меж тем, миссис Уоткомб была не на шутку обеспокоена внезапной болезнью Ирены. Ее бледность, ее вялое равнодушие ко всему, даже странная ранка на шее определенно давали достаточный повод встревожиться. В точности такие же симптомы за несколько дней до смерти проявляла Джеральдина. Скорее бы вернулся из отпуска деревенский доктор, который занимался тем случаем, думала миссис Уоткомб: его заместителю прискорбным образом не хватало той авторитетной решительности, что столь успокоительно действует на пациентов, их родственников и знакомых. Как давняя приятельница Ирены, она чувствовала себя в ответе за ее благополучие и телеграммой уведомила Хилари о внезапной болезни жены, посоветовав возвращаться без промедления.

Хилари срочность телеграммы настолько встревожила, что он отбыл из Лондона следующим же поездом и вскоре после темноты уже оказался в Клив Грейндж.

— Где госпожа? — сразу спросил он служанку, вышедшую встречать его в холл.

— Наверху, сэр. Миссис Ирена пожаловалась на усталость и сказала, что приляжет отдохнуть.

Хилари поспешил в комнату жены, но не нашел никого. Он позвал ее, затем позвонил, вызывая слуг. Через мгновение Ирену искал весь дом. Ее нигде не было. Существовала вероятность, что она могла отправиться к миссис Уоткомб, и Хилари уже собрался было к соседке, но тут доложили о приходе вышеупомянутой леди.