Вампиры пустыни [Том I]

И в самом деле, мы были уже на месте. Через широко распахнутые ворота вслед за мастером я вошел на большой двор, окруженный заводскими строениями со множеством дверей. В одной из пристроек на пороге сидела жена садовника с ребенком у груди, к притолке прислонился ее муж. Увидев нас, мужчина смешался и с явно озабоченным видом поспешил навстречу:

— Вы к нам, верно, по поводу печи?

— Само собой, — холодно ответил мастер, — к вам, только не из-за какой-то там печи, а из-за моих людей, посланных чистить дымоход.

Садовник совсем растерялся и не знал, куда глаза девать.

— Мои подмастерья до сих пор не вернулись! — с яростной угрозой закричал Калина. — Что случилось? Вы в ответе за них!

— Пан мастер, — забормотал садовник, — мы и сами ума не приложим, что бы с ними такое приключилось. Сперва думали, с первым все в порядке, а ныне вот насчет второго тоже ничего не понимаю. Вчера после полудня при мне влез в коренной дымоход через дверцу в стене; поначалу- то слышно было, как работал скребками; я дождаться хотел, пока парень кончит работу, да меня кликнули в усадьбу. Ушел на несколько часов, а как вернулся, насчет печи и вашего подмастерья и не вспомнил. Давно, мол, уже вернулся в город, на ночь вентиляционную дверцу в стене закрыли. А сейчас, как вас увидел, сделалось не по себе: упаси Боже, не случилось ли чего с парнем, а как первый-то подмастерье? Господи, неужто пропал? Только что ж такое с ними попритчиться могло, пан Калина? Что делать? Чем пособить?… Я тут совсем ни при чем, — бормотал он, беспомощно разводя руками.

— Хоть бы дверцу в стене не закрывал, ты, раззява! — яростно рявкнул Калина. — За мной, Петрусь! — приказал он, схватив меня за плечо. — Нельзя терять ни минуты. Скорее, где эта дверца в дымволок?

Испуганный хозяин повел нас в дом на кухню.

— Вон, в углу, — показал он на квадратную дверцу в стене. Калина направился было к ней, но, я опередив его, поспешно рванул задвижку и открыл лаз.

Пахнуло гарью, на пол посыпалась сажа.

Не успел мастер помешать, как я уже встал на колени в лазе и уперся руками в стенки, чтобы начать подъем.

— Пусти меня, чумовой! — раздался за моей спиной гневный голос Калины. — Мое дело, а ты приставь лестницу к крыше и лезь наверх к трубе.

Впервые я тогда ослушался мастера. Ярость и желание узнать правду любой ценой толкали на неповиновение.

— Нет уж, пан мастер, вы сами покараульте у трубы на крыше! — крикнул я в ответ. — Обещаю, без вашего сигнала не стану подниматься.

Калина выругался и волей-неволей уступил моей команде — я услышал удалявшиеся шаги. Тогда я крепче затянул под подбородком платок с шелковой прокладкой для защиты рта и носа, поправил пояс и крепко ухватил топорик. Вскорости, и двух молитв не успеть прочитать, у колена дым- волока, дальше выходившего прямо на крышу, раздался стук спущенного на веревке ядра: Калина подавал условный знак.

Я тут же на четвереньках пробрался к колену и, нащупав ядро, трижды потянул за веревку, давая знать, сигнал, мол, принял, начинаю подъем.

Миновав колено, я выпрямился, инстинктивно заслоняя голову поднятым топориком.

Дымоход был широкий — вполне можно пролезть, — покрытый толстенным слоем копоти. Здесь внизу, на самом дне, сажа прикоптела к стенкам, и целые пласты легко возгоравшихся кристалликов отливали холодным металлическим блеском в тусклом свете, едва проникавшем сверху.

Я глянул вверх, туда, где вертикальные стенки трубы сходились в прямоугольник, сияющий дневным светом, и задрожал.

Надо мной, несколькими футами выше поднятого топорика, притаилось что-то белое, снежно-белое, и не спускало с меня огромных желтых совиных глаз.

Огромная тварь, полуобезьяна-полужаба, держала передними перепончатыми, когтистыми лапами что-то темное, похожее на человеческую руку, бессильно откинутую в сторону, а рядом, на соседней стенке, вырисовывался странно скорченный силуэт тела.

Обливаясь холодным потом, я уперся ногами в боковые стенки и немного продвинулся вверх. И тогда на морде твари разверзлась длинная, от уха до уха, щель, раздался странный, хищный звук, — тварь скрежетала зубами, как обезьяна. Мои движения, по-видимому, потревожили страшилище, и оно изменило положение — в темень ворвался яркий солнечный луч и осветил ужасную картину.

Каким-то чудом удерживаясь на стенке, — прилепилась, видно, присосками лап, — мерзкая тварь крепко обхватила тело Бедроня; покрытые белым пушистым мехом задние лапы стиснули крест-накрест ноги жертвы, а вытянутый, как у муравьеда, хобот жадно присосался к виску несчастного.

От ярости передо мной все поплыло в красном тумане, и, позабыв о страхе, я поднялся еще на несколько футов. Белое чудище, явно обеспокоенное, стригло ушами и скрежетало сильнее, но с места не сдвинулось.

Тварь делала отчаянные усилия, стараясь спрыгнуть на меня или ускользнуть наверх по дымоходу. Да рывки были какие-то тяжелые, вялые, словно пьяные. Тварь оцепенела, точно питон, заглотивший жертву, отяжелела, как пиявка, насосавшись крови, таращила на меня круглые выпуклые глазищи и угрожающие скрежетала…

Бешеный гнев подавил всякий страх. Я размахнулся что есть сил и обрушил топор на отвратительный белый череп.

Удар был сильный и меткий. В тот же миг огромные глазищи погасли, что-то задело меня в стремительном падении, внизу раздался глухой стон: странное существо рухнуло вниз, увлекая за собой свою жертву.

Меня затрясло от омерзения, спуститься вниз и разглядеть тварь… потом… сейчас не могу…

Оставалось одно — подняться наверх, на крышу. Впрочем, я уже оказался недалеко от трубы, а с крыши меня звал Калина.

Я быстро начал подъем, изо всех сил упираясь ногами и локтями в стенки дымохода. Вдруг меня охватил панический ужас: несколькими футами выше на вделанном в стену крюке висело неестественно иссохшее тело Осмулки.

Невиданно худое — буквально кожа да кости, — закопченное дымом, напряженно вытянутое, словно струна, сухое и твердое, как деревянное.

Трясущимися руками я снял останки с крюка и, обвязав веревкой от ядра, подал знак Калине, дважды дернув веревку.

Через несколько минут я оказался на крыше; мастер, уже отвязавший тело Осмулки, встретил меня мрачный, нахмуренный.

— Где второй? — спросил коротко.

Я рассказал.

Когда мы осторожно спустили по лестнице тело Осмулки, Калина спокойно сказал:

— Белый вырак. Это он, я так и думал, что он.

Мы молча прошли через сени, через две комнаты в кухню. Нигде ни души: семейство садовника потихоньку сбежало куда-то, видно, во флигель.

Положив тело Осмулки у стены, мы подошли к лазу в стене. Из дверцы торчали босые, окоченелые ноги.

Вытащили тело другого нашего несчастного товарища и положили на полу рядом с Осмулкой.

— Видишь маленькие ранки на висках у обоих? — спросил Калина глухо. — Это его знак. Так он убивает свою жертву. Белый вырак, белый вырак, — твердил он.

— Надо бы добить, — сказал я со злобой. — Вдруг не сдох.

— Сомневаюсь. Он свое получил — не переносит света. Впрочем, посмотрим.

Заглянули в отдушину. Калина принялся что-то вытаскивать…

Белый ком медленно спускался из темноты дымохода, снежно-пушистое руно уже находилось у самой вентиляционной дверцы.

Но приближаясь к свету, белый ком таял. Когда, наконец, Калина вытащил шест, на железном наконечнике висел небольшой молочно-белый клубок какого-то странного вещества: кристаллики напоминали мелкие лепестки и казались пушистым, легким белым мехом либо пухом или мелом — точь-в-точь ком сажи, только ослепительно белый, снежно-белый…

Внезапно клубок соскользнул с крюка и упал на пол. В мгновение ока клубок сделался угольно-черным, и у наших ног рассыпалась большая, металлом отливающая куча, черной, как смола, сажи.

— Только и осталось… — задумчиво шепнул Калина.

И немного погодя, будто разговаривая сам с собой, добавил:

— Сажа тебя породила, в сажу и обратишься.

Положив на носилки останки наших товарищей, мы направились в город. На следующий день у меня и у мастера Калины по коже пошла какая-то странная сыпь. Все тело покрылось большими белыми пупырями, словно перловыми крупинками, продержалась сыпь несколько дней. И вдруг неожиданно и быстро исчезла.

Фрэнк Б. Лонг

ОКЕАНСКАЯ ПИЯВКА

Пер. В. Барсукова

1

Бак замолотил голыми кулаками в дверь каюты, и ветер завыл в щелях. Мне не понравилось ни то, ни другое. Я распахнул дверь. Вошел Бак, а вместе с ним ворвался яростный порыв ветра. Бак, этот странный коротышка, чьи глаза были полны ветра и моря, изъяснялся по преимуществу жестами. Он указал на дверь и свирепо запустил пятерню в рыжеватые волосы, и я понял: что-то его чуть не прикончило — я имею в виду, прикончило морально, изранило душу, перевернуло весь его мир.

Я не знал, радоваться мне или ужасаться. Дикие выразительные жесты и горящие глаза Бака тронули меня, но я и понятия не имел, что он увидел там, наверху. Очень скоро я это узнал.

Матросы с бессмысленным видом сидели на палубе по двое и по трое. Никто даже не пошевелился, когда я выступил из тени спутанных снастей в яркую полосу лунного света.

— Где боцман? — спросил я.

Несколько человек услышали вопрос, но лишь повернулись и уставились на меня, не отвечая.

— Оно забрало боцмана! — сказал Оскар.

Оскар редко с кем-либо разговаривал. Он был высоким и тощим, по бокам желтой лысой головы топорщились светлые волосы. Я отчетливо помню пронзительный взгляд его темных глаз и эти волосы, блестевшие под светом луны. Прочие его черты стерлись из памяти — Оскар стал далеким, смутным призраком. Любопытно, ведь остальные подробности и события той поразительной ночи запомнились мне совершенно ясно…

Оскар стоял рядом со мной. Внезапно я повернулся и схватился за его руку. Прикосновение к сильной, мускулистой руке Оскара подействовало на меня успокаивающе. Но я, видимо, причинил ему боль: он дернул плечом и укоризненно глянул на меня. Полагаю, Оскар считал, что я должен держаться на своих двоих. Но впрочем, он тут же широко повел рукой: дескать, не имеет значения. Ветер свистел у нас в ушах, изорванные паруса полоскались и хрипло голосили. Паруса, знаете ли, умеют разговаривать. Я слышал, как они хором протестовали, и у каждого паруса был свой, немного отличавшийся от других голос. Со временем начинаешь понимать их язык. Чудесно тихим утром выйти на палубу и услышать, как они перешептываются. Паруса и жестикулировать умеют, а когда устают, жалобно покачиваются на фоне неба.

Я прошелся по палубе, наорал на людей и велел им убираться к дьяволу. Потом достал трубку и начал выдыхать в холодный воздух причудливые облака дыма. Желтые дымные образы плясали в лунном свете, и наше положение казалось совсем безысходным. Наконец я возвратился к Оскару и прямо спросил, что он имел в виду, сказав «оно». Оскар не ответил. Он просто повернулся и указал рукой.

Что-то белое и студенистое перетекало через планширь и двигалось или скользило по палубе. Оно уже успело покрыть несколько футов, когда из темноты показалось нечто более грузное и нависло над черным ахтерштевнем. Второй предмет гулко шлепнулся на палубу и двинулся по касательной к первому по гладким отполированным доскам.

Два матроса быстро вскочили на ноги. Я услышал, как Оскар выкрикнул отрывистую команду.

Это нечто на палубе вытянулось, расширилось у основания и выбросило в воздух мертвенно-синюшный отросток, окруженный чудовищными розовыми присосками. В лунном свете мы видели, как отвратительные присоски раскрывались, сокращались и разжимались снова. Нас накрыла волна непонятного сладковатого зловония, вызывавшего непреодолимое чувство физической тошноты. Один из людей качнулся назад и упал на доски. Затем, как слабоумный, рухнул второй, а третий… третий на четвереньках, будто завороженный, пополз к омерзительному отростку.

Мне показалось, что луна опустилась ниже — накренилась в небе и повисла прямо над снастями. Вперед, как оборвавшиеся стальные тросы, вдруг выскочили бесформенные щупальцы, врезавшись в ближайшую мачту. Я услышал треск и громоподобный звук удара. Щупальцы дрожали и словно метались во все стороны, а после снова упали за борт.

Я поглядел на черные верхушки мачт и очень тихо спросил Оскара:

— Это оно забрало боцмана?

Оскар кивнул, переминаясь с ноги на ногу. Люди на палубе шептались между собой, и я инстинктивно чувствовал, что назревает бунт. Но Оскар решил снять с меня бремя вины.

— Где бы мы были, не приведи вы нас сюда? Мотались бы, верно, по волнам без руля и парусов. Наши паруса, может, и выглядят, как шкура утопленника, но еще сгодятся, как только мы починим мачты. Лагуна выглядела вполне безопасной, и большинство из нас было за то, чтобы править сюда. А теперь они скулят, как желторотые щенки, и винят во всем вас. Идиоты! Скажите хоть слово и…

Я остановил его: не стоило позволять людям отнестись к его предложению всерьез, а говорил он достаточно громко, так что все слышали. Матросов, подумал я, обвинять не в чем — при таких-то обстоятельствах!

— Сколько раз эта тварь заползала на борт? — спросил я.

— Восемь! — ответил Оскар. — На третий раз она схватила боцмана. Он завизжал, стал размахивать руками и весь пожелтел. Она обвилась вокруг его ноги, и в него впились эти громадные розовые присоски. Мы ничего не могли сделать — ничего! Мы пробовали освободить его, но вы не можете даже представить силу этой белой лапы. Из нее текла слизь — покрыла и боцмана, и всю палубу. Потом она плюхнулась в воду и унесла его с собой.

После этого нам пришлось вести себя осторожнее. Я приказал людям спуститься вниз, но они только бросали на меня сердитые взгляды. Эта тварь их завораживает. Сидят там и ждут, когда она вернется. Вы же видели, что сейчас произошло. Она бросается, как кобра, и присасывается, что твоя минога. Но эти идиоты не желают ничего слушать. Когда я думаю о тех дрожащих розовых присосках, мне становится жаль их — и себя! Боцман-то, понимаете, не издал ни звука, лишь стал бледным, как смерть, и жутко вывалил язык. И прежде, чем он исчез за бортом, я заметил, что губы у него почернели и распухли. Но, как я уже вам сказал, он был покрыт желтоватой слизью, липкой грязью и, видать, сразу распрощался с жизнью. Я уверен, что он почти не страдал. Это нам, с Божьей помощью, предстоит страдать.

— Оскар, — сказал я, — я хочу, чтобы был со мной полностью откровенен. Говори прямо. Ты можешь объяснить, что это такое? Без всяких паршивых теорий, Оскар. Дай мне точку опоры, Оскар, что-то, из чего можно исходить. Я очень устал, и у меня здесь немного власти. Ну да, я вроде бы командую, но что я могу им сказать, если сам ничего не понимаю? Как я могу их заставить спуститься в кубрик? Мне так жаль их. Как ты думаешь, что это такое, мой друг?

— Эта тварь — явно головоногое, — начал Оскар. Но в его глазах застыли стыд и ужас, и это мне не понравилось.

— Осьминог, Оскар?

— Возможно. Или гигантский кальмар! Или какой-нибудь чудовищный неизвестный вид!

Лик луны скрыла зеленоватая вуаль тучи. Я увидел, как один из матросов пополз на четвереньках по палубе. С внезапным вызывающим воплем он подбежал к планширю и протянул руки. По всей длине планширя пробежала белая рябь. Она поднялась и задрожала в бесконечных тенях, а после мерзким потоком хлынула через шпигаты и обволокла дергающуюся фигуру несчастного. Бедный глупец попытался высвободиться. Он закричал, и его лицо исказилось от ужаса. Он упал на палубу и силился ползти, цепляясь руками. Пальцы его хватались за гладкую скользкую поверхность, но тварь обвила его ногу своими адскими щупальцами и потащила — потащила медленно и ужасно.

Его голова ударилась о борт, и пурпурная струйка, не шире шкота, побежала по палубе, растекаясь лужицей у ног Оскара. Одна присоска прижалась к виску несчастного, другая заползла под рубаху и приникла к его голой груди. Я бросился было к нему, но Оскар вцепился мне в руку, ничего не объясняя. Тело матроса изменилось у нас на глазах, побелело и сделалось склизким. Никто и не подумал вмешаться. Внезапно, пока мы смотрели, мертвец, глаза которого уже остекленели, резко дернулся к шпигатам, снова и снова.

Но тело не проходило в отверстие. От ударов голова вскоре расплющилась и стала напоминать нечто непредставимое, о чем нам не хотелось даже и думать. Нас мутило. Но мы продолжали зачарованно смотреть, хоть и испытывали бесконечное отвращение. Мы видели что-то жестокое и полное невероятной жизни, видели всю его беспредельную силу. Здесь, под сокрытой саваном луной, в фосфоресцирующей пустыне экзотических вод, мы видели, как законам человеческим бросало вызов нечто немое, бесформенное, кощунственное; видели работу напряженной, бездумной, самодостаточной материи, подчинявшейся законам, что были старше человека, старше морали, старше греха. Одна жизнь поглощала другую — и делала это настойчиво, без малейших укоров совести, становясь с каждым мигом все более сильной и торжествующей.

И все же твари не удалось протащить тело сквозь шпигат. Она тянула, тащила и в конце концов бросила мертвеца. Ветер утих, и тварь с неожиданным и зловещим всплеском, разжав щупальца, погрузилась в мертвенно-спокойную воду. Мы кинулись вперед и обступили тело. Казалось, оно плавало в реке из белого желе. Оскар приказал принести все необходимое, и мы, как полагается, завернули тело и сбросили за борт. Оскар, правда, механически прочитал из маленького черного молитвенника несколько слов, которые счел подобающими. Я стоял и смотрел в темный люк на баке.

До сих пор не понимаю, как я сумел загнать людей в этот люк. Но я это сделал — с помощью Оскара. Я воочию вижу Оскара на палубе: его голова блестит под луной, вырисовываясь на фоне безмолвной пустыни звезд. Вижу, как он грозит кулаками этим жалким трусам на палубе и выкрикивает команды. А может, ругательства, оскорбления? Помню, что я выступил вперед и присоединился к нему. Должно быть, я поработал кулаками — позже я заметил, что костяшки пальцев были исцарапаны и ободраны, и Оскару пришлось их забинтовать. Странно, что Оскар стерся из памяти, ведь я очень его ценил, несмотря на его странные манеры, большие страстные глаза и вечно растрепанные светлые волосы. Он помог мне загнать людей в носовой кубрик. Он и Бак. Бак, с белым от ужаса лицом и дрожащими губами, не способными толком произнести ни слова!

Мы гнали их, как овец — с той разницей, что овцы порой бунтуют и причиняют немало беспокойства. Мы собрали их всех там, и после обернулись и глянули на израненные мачты, мерно раскачивавшиеся средь мрачного безжизненного спокойствия моря и неба, на провисшие канаты и паруса, на длинные, залитые лунным светом релинги и багровые шпигаты. В кубрике, обращаясь к людям, идиотически бормотал Бак. Затем вода пошла отвратительными пузырями, и мы услышали громкий всплеск.

— Оно поднялось снова, — сказал Оскар. В его голосе звучало отчаяние.

2

Я сидел у себя в каюте и читал. Оскар перевязал мне руки и ушел, пообещав не беспокоить меня.

Я пытался понять смысл маленьких печатных знаков на белой странице, но они не вызывали никаких образов, никакого отклика. Они отказывались складываться в слова, и я не понимал, были ли глупые фразы, смысл которых я так старался постичь, частью статьи или рассказа. Не помню сейчас названия книги, но кажется, в ней говорилось о кораблях и море, о брошенных моряками судах и опасностях, подстерегавших слишком хитроумных шкиперов. Мне чудилось, что я слышу, как вода бьется о борт корабля, и время от времени доносился громкий всплеск.

Но я понимал, что какая-то часть моего мозга решительно отвергала и тот, и другой звук, и я убеждал себя, что изнурительное нервное возбуждение было лишь физическим и кратковременным, не будучи никак связано с психикой или какими-либо внешними причинами. Мои чувства были в расстройстве и я испытывал теперь естественную реакцию на потрясение, но никакие новые опасности мне не грозили.

Раздался стук в дверь. Я поспешно вскочил на ноги. В эту минуту я даже не вспомнил, что Оскар пообещал никого ко мне не подпускать.

— Что вы хотите? — спросил я.

Я не услышал прямого или удовлетворительного ответа, но за дверью послышался странный булькающий звук, и мне почудился быстрый вдох. Меня жестоко скрутило от жуткого, необоримого страха.

Я с диким ужасом смотрел на дверь, а она вся сотрясалась, как рея во время шторма, и вдруг прогнулась внутрь под ужасающим ударом.

Гулкий удар следовал за ударом, точно какое-то чудовищное тело бросалось на дверь, отступало и, набравшись сил, снова кидалось вперед. Я подавил готовый вырваться крик и только стоял, открывая и закрывая рот. Затем я подскочил к двери, чтобы убедиться, что запер ее на засов. Удовлетворенно ощупал засов и стал пятиться назад, пока не уперся спиной в противоположную переборку.

Дверь выгнулась сильнее и сразу вслед за этим раздался страшнейший удар. Дерево затрещало, раскалываясь, петли застонали. Дверь подалась, рухнула внутрь и вздыбилась на чем-то белом и неописуемом. То, что было под ней, яростно отшвырнуло дверь к стене и поползло вперед с ужасной и все нарастающей быстротой. Это была длинная студенистая конечность, бесформенное щупальце с розовыми присосками, которое скользило или текло ко мне по гладкому полу.

Я стоял, прижавшись спиной к переборке, и лишь хриплое, затрудненное дыхание защищало меня от твари. Но это щупальце, безусловно, ничуть меня не страшилось и все скользило ко мне, длинное и белое. Понимаете, о чем я? А Оскар к тому же забинтовал мне руки, и они превратились в слабые, ни на что не годные отростки. Тварь явно желала добиться своего, и глаза ей для этого были не нужны.

Вместе с ней в каюту проникло невообразимое сладковатое зловоние; оно лишило меня сил еще до того, как щупальца дотянулись до меня. Забинтованными руками я пытался сбросить с себя громадные омерзительные кольца, но мои искалеченные пальцы погружались в студенистую массу, как в мягкую грязь. Эта дрожащая живая материя была словно лишена всякой телесности. Она растекалась под пальцами, и это было ужасно. Растекалась! Руки проходили прямо сквозь нее, и в то же время она была эластичной и, схватив меня, могла сжимать свою хватку. Тварь душила меня. Я задыхался. Я изгибался и выворачивался, но она обвилась вокруг меня и крепко держала, и я ничего не мог поделать.

Помню, как я кричал и звал Оскара, пока не охрип, а потом меня безжалостно потащило по полу, через разбитую дверь и вверх по лестнице. Голова моя билась о ступеньки, когда мы так поднимались, я и тварь. Кажется, у меня из головы текла кровь, три зуба были выбиты. На меня сыпались жесточайшие удары, когда я задевал за края ступенек, рамы дверей и гладкие твердые доски палубы.