Большая Полянка. Прогулки по старой Москве

Кроме того, в парке действовал военизированный лагерь однодневного отдыха – с физзарядкой, политинформацией и «военно-тактическими занятиями». И, разумеется, парашютная вышка, 35 метров высотою. Ю. Федосюк писал о ней: «В те годы усиленно популяризовался парашютный спорт как один из важных видов оборонной подготовки. Наряду со стахановцами, полярниками и отважными пограничниками – ловцами диверсантов, парашютисты-рекордсмены были героями страны. В связи с этим неподалеку от Крымского моста построили 30-метровую парашютную вышку. Однажды я отважился с нее спрыгнуть. На верхушку приходилось долго забираться по крутой винтовой лестнице. Снизу верхушка башни, откуда спрыгивали, казалась высокой, сверху же земля показалась глубокой пропастью – любопытный оптический эффект. Спрыгнул легко и не без удовольствия. Внизу псевдопарашютистов (прыжок со столь короткого расстояния, разумеется, амортизировался прикрепленным к парашюту краном-рычагом) встречал плотный круг зевак.

Во второй раз случился небольшой конфуз. Придя в парк с приятелем, я предложил, чтобы и он, и я спрыгнули с вышки. Приятель отказался, тогда я взобрался на вышку один, а он наблюдал за мной снизу. Надели на меня лямки, подвели к краю, я глянул вниз, с высоты десятого этажа, – и тут ноги мои словно приросли к помосту, сделалось страшно. Но позади ждали своей очереди другие – нерешительные отнимали время, срывали план; мои раздумья длились недолго – мощный толчок в спину бывалого инструктора тут же низверг меня на землю. К великому моему счастью, ни мое замешательство, ни толчок не были замечены ни моим приятелем, ни другими наблюдавшими за прыжками снизу, и я вышел из круга, освободившись от парашюта, с гордо поднятой головой отчаянного смельчака».

С парашютной вышкой совмещен был так называемый «спиральный спуск» – по нему съезжали вниз на специальных ковриках.

– Вот если бы вы видели, как я падал со спирального спуска в Парке культуры и отдыха! – хвастался фоторепортер Меньшов из уже упомянутого «Золотого теленка».

Имелись и мирные аттракционы. Например, «Параболоид чудес» – быстро вращающийся шар. В нем создавалась невесомость, и люди стояли на стенах головами друг к другу. Или «Летающие люди» – он имитировал «мертвую петлю» на самолете.

Не забыли и программу краеведческую. То есть экскурсии по парку, по Москве-реке на катерочках, загородные вылазки и подъемы на так называемые «краеведческие вышки». Любопытствующие забирались вверх по лестнице, а там маститые историки, цвет творческой интеллигенции, показывали Кремль, место, где строится Дворец Советов, и тыкали указочкой в ту сторону, где находилась родная деревня гостей.

Устраивали карнавалы с лозунгами «Скучать публично – неприлично», «Забудь о скуке, всяк сюда входящий», «На карнавале нет одиночек» и «Каждый знаком с каждым».

Задачи перед здешними массовиками ставились вполне ответственные. Следовало изобрести новые досуговые формы, которые, во-первых, были бы предельно идеологизированными, во-вторых, не поощряли бы так называемые вредные привычки (пьянство, например), а в-третьих (и, пожалуй, это главное), полностью отвергали бы мировой (а значит, буржуазный) опыт.

Издавалось множество различных книг и методичек, разъясняющих клубным работникам, как именно нужно решать подобные задачи. Примеры приводились более чем странные. Вот, например, жанр скетча, то есть небольшой и живой эстрадной сценки. В первую очередь, конечно же, опровергался заграничный скетч: «Американцы довели формы скэтча до совершенно дикого тупика, в погоне за все более оригинальными возможностями… Конечно, и намека на подобное безобразие не должно быть на нашей эстраде».

А дальше – образец для подражания: «Советский скэтч очень весомо и ловко может в пятиминутной сценке разрешить и политическую тему, примером чего является типичный скэтч „Советская репка“. Посреди сцены на грядке (обыкновенная низкая ширма или ящик) растет советская репка – большой красноармейский шлем-буденовка, концом кверху. Буржуй пытается вытащить репку, ничего не выходит. С танцем и куплетами он призывает белогвардейца. Они тянут вдвоем, потом зовут польского пана и т. п. В конце концов вызывают какого-нибудь английского министра. Общее напряжение и – ух! шлем-репка вскакивает, оказывается красноармейцем с винтовкой. Все разбегаются».

Даже танцы в новых клубах требовались новые. К примеру, вот такие: «Один из танцев – „труба“ начинает внедряться в рабочую окраину (в то время улица Лесная была именно такой окраиной – АМ). Этот организованный самими ребятами танец характерен тем, что проводит путем импровизации все этапы постройки заводской трубы. Вальсирующие парочки под дробь чечетки и ритмичный стук каблуков (подражание стуку молотков) становятся постепенно в таком порядке, что получается вереница – форма конуса. Последняя парочка производит эффект тем, что зажигает фейерверк, и расходящиеся с живого конуса струйки дыма производят впечатление настоящей заводской трубы».

Но главная цель, которую преследовали культработники, конечно, заключалась в том, чтобы разрушить традиции досуга мира старого и заменить их вновь изобретенными.

Изобретателей хватало. Как, впрочем, и изобретений. Вот, например, одно из них – «машинная инсценировка». Они строились, как сообщало руководство по досугу тех времен, «на имитации работы машины, парового молота, поезда. Под музыку и счет „живая машина“ работает, причем каждый участник ее или индивидуально или в группе изображает отдельную часть механизма (регулятор, поршни, рычаги, маховики, шатуны, колесо, донки, молот, наковальню и т.д.) … Машинная инсценировка сопровождается коллективной декламацией производственных стихотворений, четкими выкриками, в промежутках – счетом».

Практиковались и так называемые новые танцы. Вместо устаревших польки и мазурки вводили танцы коллективные, свободные от пластики и хореографии, как от вещей, для пролетария вредных. Вот схема одного из танцев:

«1. Марш свободный.

2. Марш на прямых ногах, руки за спину…

3. Руки в сторону, скачки с согнутыми коленями.

4. Марш; руки к плечам, вытягивание рук вверх…

5. Руки на бедрах; нагибание туловища направо и налево.

6. За руки с соседом; галоп бегом.

7. Руки за голову, марш задом».

Для повышения сознательности практиковалась и так называемая «игра в лозунги». Правила были такие. Один из играющих уходит в соседнюю комнату. Остальные загадывают какую-нибудь политически корректную речевку и распределяют между собой ее слова. После этого входит водящий, и участники по знаку, данному руководителем, «в один дух» произносят слова лозунга. Разумеется, каждый свое.

Задача же ведущего – как-нибудь разобраться в этом шуме и реконструировать задуманный рабочими товарищами лозунг.

* * *

Культура, а также и отдых не могли находиться в отрыве от социума. Особенно в то веселое и опасное время. Поэты слагали стихи в память о посещении парка отцом всех времен и народов:

Здесь старые дубы и кленыВеликую память хранят,Здесь Сталин прошел, окруженныйВеселой ватагой ребят.

И уж совсем в контексте времени – рапорт директора Кс. Ивановой в газете «Рабочая Москва»: «Первоочередная наша обязанность – ликвидировать последствия вредительской работы врагов народа, орудовавших в парке. Враги народа запутывали хозяйство и планирование, разбазаривали государственные средства, тормозили рост и развитие парка».

«Объекты» борьбы были весьма разнообразны. От бухгалтеров до графолога Л. Кожебаткина, который по почерку и по линиям ладони угадывал прошлое, предсказывал будущее и определял характер.

Промысел его закончился плачевно. Наркомпрос постановил: «хиромантия Кожебаткина ничего общего с наукой не имеет и является обманом населения». Самого графолога арестовали.

А в остальном парк (получивший имя Горького за то, что писатель посадил на здешней клумбе несколько цветочков, привезенных с личной дачи) славился как место чудное, и москвичи его любили. Здесь катались на коньках. Здесь был самый лучший в городе кинотеатр. Здесь танцевали. Пьянствовали в ресторанах. И даже – экое барство – действовал в том парке штат посыльных, которые за незначительную плату разносили письма и цветы.

«Парк вошел в плоть и кровь пролетарской Москвы, стал ее неотъемлемой частью», – писала «Правда». И в этом случае была действительно права.

Разумеется, находились и недостатки. Например, стертые зеркала в «Комнате смеха». Или устрашающие лозунги вроде «Превратим парк в кузницу выполнения решений съезда профсоюзов».

«Что может быть печальней такой перспективы! – ерничали Ильф с Петровым. – Как это нелучезарно! Какое надо иметь превратное понятие об отдыхе, чтобы воображать его себе в виде кузницы. Хотя бы даже кузницы выполнения решений».

Эти мастера сатиры вообще были охотники побрюзжать по поводу главного парка государства: «Великолепна, например, идея организации Центрального парка культуры и отдыха для московских пролетариев. Превосходна территория, отведенная под этот парк. Велики траты на его содержание.

Но почему на иных мероприятиях парка лежит печать робости, преувеличенной осторожности, а главное – самой обыкновенной вагонной скуки?»

Действительно, «в лучшем и самом большом парке нашей страны, куда приходят сотни тысяч людей, есть два аттракциона: ярмарочное перекидное колесо и сенсация XIX века – спиральный спуск. Впрочем, если хорошо разобраться, то не очень он уж спиральный и вовсе не какой-нибудь особенный спуск. В сооружении его сказалась та робость, которая так свойственна парковым затеям. Спирали спуска сделаны такими отлогими, что вместо милой юношескому сердцу головокружительной поездки на коврике (в XIX веке это называлось сильными ощущениями), веселящаяся единица, кряхтя и отпихиваясь от бортов ногами, ползет вниз и прибывает к старту вся в поту. И только крупный разговор с начальником спуска дает те сильные ощущения, которые должен был принести самый спуск.

Аттракционов в парке меньше, чем было в год его открытия».

Особенно звездных соавторов расстроил демонтаж уже упоминавшейся комнаты с крутящимися стенами, полом и потолком: «Куда, кстати, девалась «чертова комната»? То есть не чертова (черта нет, администрация парка это учла сразу, – раз бога нет, то и черта нет), а «таинственная комната»?

Комната была не ахти какая, она не являлась пределом человеческой изобретательности. Но все же оттуда несся смех и бодрый визг посетителей. Она всем нравилась. А ее уничтожили».

Видимо, Ильфа и Петрова связывало с тем аттракционом что-то личное.

* * *

Впрочем, эти недостатки только подчеркивали благополучие сего культурного объекта. И в 1947 году вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «За образцовую работу по культурному обслуживанию населения столицы наградить Центральный парк культуры и отдыха им. Горького орденом Ленина».

В общем, заслуженно. Парк со своей задачей справлялся. Да и не мог не справляться. Вечный праздник в самом центре города, но на природе – этого достаточно, чтобы завоевать у москвичей искреннюю и беззаветную любовь. Юрий Трифонов писал: «Это вот что: шаркающая толпа на знойном асфальте, гул голосов, клочья музыки отовсюду, ее пух, ее сор, музыкальные перышки летают в воздухе, невидимые оркестры где-то выбивают свои перины, обертки мороженого под ногами, в урнах сам собой загорается мусор, растекание толпы, человеческий вар в лабиринтах аллей, краткие спазмы, тугая пульсация, запахи листвы, сигарет, потных тел, шашлыков, гниловатой воды пруда, вокруг которого валунами сидят бетонные лягушки, тихая поднебесная жизнь гигантского колеса, закупоренные в люльках счастливцы, чье-то бормотание в микрофон, хохот перед зеркалами, в которых страшно себя узнать, гром динамика над площадкой, охотничий бег милиционера, ныряющего в толпе, постепенная тишина, шепот деревьев, одинокие озабоченные собаки в пустынных аллеях, запах реки и лип, из-за куста рябины выпадение серолицего человека со спущенными штанами, хлопок выстрела, надвигается вечер, прохладой дышит овраг, лучше обойти его стороной, все это неизведанный континент, здесь есть свои джунгли, свои пещеры, свои коварные туземцы, добрые незнакомцы, здесь сочится, пресекаясь, чахлым ручейком мое детство».

Как можно было такой парк не полюбить?

* * *

После войны жизнь Парка Горького, конечно, забурлила с новой силой. Уже в августе 1945 года здесь состоялся смотр художественной самодеятельности Москвы. Газета «Правда» сообщала: «Почти три тысячи лучших исполнителей, отобранных из 70 тысяч человек, выступавших на предварительных смотрах, продемонстрировали свое мастерство. Словно драгоценные самоцветы сверкают многокрасочные таланты нашего народа. Вот сестры Шмелевы. Подлинно народно, с характерными интонациями и особой манерой передачи, присущей русской песни, они исполняют „Калинушку“. Глубокое впечатление оставил хор ткачих комбината Трехгорной мануфактуры, исполнивший русскую песню с пляской „Калинка“. Слушаешь их песни и кажется, что поет душа самого народа. А как они пляшут! Степенные и задорные, горделиво подбоченившись, молодые и старые ткачихи выделывают замысловатые „коленца“. В быстром темпе движутся ноги, а корпус словно плывет, как лебедь. Хорошо переданы здесь удалое веселье и благородство русской народной пляски. Красочно, подлинно народно творчество грандиозного хора русской народной песни, объединяющего в себе большое число заводских и фабричных коллективов столицы. Заключительный концерт самодеятельности столицы вновь показал, какое множество и разнообразие талантов-самородков вырастил и растит наш народ».

«Московский большевик» выступил с дополнением: «Удачно был представлен в программе жанр художественного чтения. Одаренный студент А. Хазанов, исполнявший „Ледовое побоище“ К. Симонова, обладает замечательным мастерством. Медсестра В. Балашова тепло, впечатляюще прочитала рассказ Е. Кононенко „Цыганский мальчик“. Отлично работают физкультурно-цирковые актрисы художественной самодеятельности Р. и Ю. Бедницкие (жонглеры), С. Белова и маленькая Нина Белова (акробатика)».

А вот скетчи и частушки не прошли. Их объявили низкопробными.

И уж, конечно, Парк культуры пользовался популярностью у редких, но случавшихся тогда в Союзе иностранцев. Джон Стейнбек писал в «Русском дневнике»: «В воскресенье мы пошли посмотреть на военные трофеи, выставленные на набережной реки около парка Горького. Здесь были немецкие самолеты всех видов, немецкие танки, немецкие пушки, пулеметы, тягачи, противотанковые пушки и другие виды немецкого оружия, захваченного Советской Армией. Около экспонатов проходили военные с женами и детьми и профессионально все объясняли. Дети с удивлением смотрели на технику, которую помогли захватить их отцы.

На реке проходило соревнование лодок – маленьких водных скутеров с подвесным мотором, и мы заметили, что многие моторы были марки «Эвинруд», а также других американских марок. Соревнования проходили между клубами и группами рабочих. Некоторыми лодками управляли девушки. Мы болели за одну особенно красивую блондинку, просто потому, что она была красивой, но она не выиграла. Во всяком случае, девушки были более сильными и способными гонщицами, чем мужчины. Они более рискованно разворачивались и отважно управляли лодками».

Такое уж дело – коня на скаку остановит, в горящую избу войдет.

* * *

Правда, потом его прозвали «Крах культуры». Когда вместе с цветочными портретами вождей и военизированными лагерями исчезли и посыльные, и чистота, рестораны стали много хуже, поуменьшились числом, а цены в них, напротив, поднялись. Лед катка стал похож на морскую зыбь в ветреную погоду, и работники время от времени очищали его от проволоки. Проволока же сыпалась с машин, которые в свою очередь предназначались для чистки льда.

А коньки в прокате затупились.

Владимир Высоцкий не без иронии пел:

Тут стоит культурный парк по-над речкою,В нем гуляю и плюю только в урны я,Но ты, конечно, не поймешь, там, за печкою,Потому ты – темнота некультурная.

Действительно, «культурная» направленность этого парка сохранялась теперь лишь в названиях и наличии урн.

Единственной отрадой был пивной ресторанчик «Пльзень» – с очаровательным открытым двориком, с редкостным в то время настоящим чешским пивом, с фирменными кружками и со шпикачками. Однако и он оказался не вечным.

Парк все равно любили. Куда ж деваться, надо что-нибудь любить.

Юрий Карабчиевский писал:

Холодный парк изысканно красив,как пасмурный инопланетный город,как прошлое, покинутое нами.Как прошлое, где каждая минутасущественна не меньше предыдущей.Как прошлое, где всякая печальпронзительна до боли и желанна.Как прошлое, в котором мы живемтомительной потусторонней жизнью.

Американский же писатель-беллетрист Мартин Круз Смит посвятил парку целый роман, который так и назвал – «Парк Горького». Главный герой его романа тоже был пусть по-своему и обаятелен, но, в общем, нелицеприятен: «Солнце село в клубы облаков. Аркадий побрел к площадке аттракционов… Сегодня детей было мало. Два старика в сгущающихся сумерках стучали костяшками домино. Лоточницы в белых колпаках и передниках сбились в кучу. Учившийся ходить карапуз испытывал прочность эластичного поводка, концы которого были в руках бабушки.

На краю площадки в кабинке колеса обозрения где-то на полпути повисла дряхлая супружеская пара. Дежуривший у колеса прыщавый парень листал журнал с картинками мотоциклов, не пускать же колесо ради каких-то двух пенсионеров. Ветер усиливался, раскачивая кабину, и старушка в страхе прижималась к мужу.

– Включай, – Аркадий предъявил билет и забрался в кабинку. – Ну!»

Да, без передергивания, разумеется, не обошлось. Никто, конечно же, в то время не оставлял несчастных старичков висеть в кабинке остановленного «чертова колеса». Однако атмосфера парка того времени передана абсолютно.

Но время снова изменилось, и сегодня Парк культуры – задорен, весел и сердит.

Резиденция барона Туалета

Здание усадьбы Лопухиных (Ленинский проспект, дом 6) построено в 1802 году по проекту архитектора А. Бакарева.

Улица Большая Якиманка переходит в Ленинский проспект. Именно здесь проживало семейство Шмелевых, именно здесь маленький Ванечка и будущий писатель сформировался как личность.

«Я просыпаюсь от резкого света в комнате: голый какой-то свет, холодный, скучный. Да, сегодня Великий Пост. Розовые занавески, с охотниками и утками, уже сняли, когда я спал, и оттого так голо и скучно в комнате. Сегодня у нас Чистый Понедельник, и все у нас в доме чистят. Серенькая погода, оттепель. Капает за окном – как плачет. Старый наш плотник – «филенщик» Горкин, сказал вчера, что масленица уйдет – заплачет. Вот и заплакала – кап… кап… кап… Вот она! Я смотрю на растерзанные бумажные цветочки, на золоченый пряник «масленицы» – игрушки, принесенной вчера из бань: нет ни медведиков, ни горок, – пропала радость. И радостное что-то копошится в сердце: новое все теперь, другое. Теперь уж «душа начнется», – Горкин вчера рассказывал, – «душу готовить надо». Говеть, поститься, к Светлому Дню готовиться.

– Косого ко мне позвать! – слышу я крик отца, сердитый».

Дальше – еще интереснее: «Отворяется дверь, входит Горкин с сияющим медным тазом. А, масленицу выкуривать! В тазу горячий кирпич и мятка, и на них поливают уксусом. Старая моя нянька Домнушка ходит за Горкиным и поливает, в тазу шипит, и подымается кислый пар, – священный. Я и теперь его слышу, из дали лет. Священный… – так называет Горкин. Он обходит углы и тихо колышет тазом. И надо мной колышет.

– Вставай, милок, не нежься… – ласково говорит он мне, всовывая таз под полог. – Где она у тебя тут, масленица-жирнуха… мы ее выгоним. Пришел Пост – отгрызу у волка хвост. На постный рынок с тобой поедем, Васильевские певчие петь будут – «душе моя, душе моя» – заслушаешься».

Атмосфера этого, как представляется, уютнейшего дома на земле, была волшебной, радостной и праздничной даже в Великий пост: «В доме открыты форточки, и слышен плачущий и зовущий благовест – по-мни… по-мни… Это жалостный колокол, по грешной душе плачет. Называется – постный благовест. Шторы с окон убрали, и будет теперь по-бедному, до самой Пасхи. В гостиной надеты серые чехлы на мебель, лампы завязаны в коконы, и даже единственная картина, – «Красавица на пиру», – закрыта простынею. Преосвященный так посоветовал. Покачал головой печально и прошептал: «греховная и соблазнительная картинка!» Но отцу очень нравится – такой шик! Закрыта и печатная картинка, которую отец называет почему-то – «прянишниковская», как старый дьячок пляшет, а старуха его метлой колотит. Эта очень понравилась преосвященному, смеялся даже. Все домашние очень строги, и в затрапезных платьях с заплатами, и мне велели надеть курточку с продранными локтями. Ковры убрали, можно теперь ловко кататься по паркетам, но только страшно, Великий Пост: раскатишься – и сломаешь ногу. От «масленицы» нигде ни крошки, чтобы и духу не было. Даже заливную осетрину отдали вчера на кухню. В буфете остались самые расхожие тарелки, с бурыми пятнышками-щербинками, – великопостные. В передней стоят миски с желтыми солеными огурцами, с воткнутыми в них зонтичками укропа, и с рубленой капустой, кислой, густо посыпанной анисом, – такая прелесть. Я хватаю щепотками, – как хрустит! И даю себе слово не скоромиться во весь пост. Зачем скоромное, которое губит душу, если и без того все вкусно? Будут варить компот, делать картофельные котлеты с черносливом и шепталой, горох, маковый хлеб с красивыми завитушками из сахарного мака, розовые баранки, «кресты» на Крестопоклонной… мороженая клюква с сахаром, заливные орехи, засахаренный миндаль, горох моченый, бублики и сайки, изюм кувшинный, пастила рябиновая, постный сахар – лимонный, малиновый, с апельсинчиками внутри, халва… А жареная гречневая каша с луком, запить кваском! А постные пирожки с груздями, а гречневые блины с луком по субботам… а кутья с мармеладом в первую субботу, какое-то «коливо»! А миндальное молоко с белым киселем, а киселек клюквенный с ванилью, а… великая кулебяка на Благовещение, с визигой, с осетринкой! А калья, необыкновенная калья, с кусочками голубой икры, с маринованными огурчиками… а моченые яблоки по воскресеньям, а талая, сладкая-сладкая «рязань»… а «грешники», с конопляным маслом, с хрустящей корочкой, с теплою пустотой внутри!.. Неужели и т а м, куда все уходят из этой жизни, будет такое постное! И почему все такие скучные? Ведь все – другое, и много, так много радостного. Сегодня привезут первый лед и начнут набивать подвалы, – весь двор завалят. Поедем на «постный рынок», где стон стоит, великий грибной рынок, где я никогда не был… Я начинаю прыгать от радости, но меня останавливают:

– Пост, не смей! Погоди, вот сломаешь ногу».

Не удивительно, что Николай Иванович Шмелев стал именно таким.

* * *

Начало проспекта – Октябрьская площадь и памятник Ленину, стоящий посреди бескрайнего пространства.

Первоначально на Октябрьской площади планировалось установить монумент «Октябрьская революция». Потом планы поменялись. Здесь поставили памятник Владимиру Ильичу, которому суждено было побить сразу два рекорда. Он – самый большой и вместе с этим самый последний из установленных в Москве.

Автор его, скульптор Кербель писал в 1988 году: «Памятник Владимиру Ильичу Ленину в Москве – да разве мог бы он хорошо смотреться на фоне пусть вполне симпатичных, но старых, не имеющих какой-нибудь эстетической, культурной ценности домов? Октябрьская площадь в ее нынешнем виде, на мой взгляд, не только достойно „обрамляет“ монумент, но составляет с ним органическое целое. На площади просторно, она открыта ветрам и в то же время как-то по-особому привлекательна. Здесь царит атмосфера приподнятости».

В сентябре 1997 года общество «Молодежная солидарность» провело акцию по «переименованию» памятника – на нем установили табличку с надписью: «Щукину Б. В., сыгравшему роли Ленина в театре и кино». Разумеется, табличку вскоре сняли.

Памятник же по сей день живет своей монументальной жизнью.

* * *

Первая достопримечательность, поставленная на самом проспекте, – Горный университет. Здание, в общем-то, довольно неприметное. Не потому, что маленькое или некрасивое. Просто оно находится в одной из самых суетных частей Москвы, где никому и в голову-то не придет задрать вверх голову и, бросив все, осматривать архитектурные достоинства ближайших зданий. Иначе можно и без ног остаться – переедут их колесами сумок-тележек, или так отдавят.

А вместе с тем, здание университета (горного, естественно) весьма своеобразно. Фасад его оживлен большим числом скульптурных изваяний всяческих ученых. Это было сделано в те времена, когда это учебное учреждение именовалось скромно – институтом, но зато носило грозное имя Сталина.

Однако же в начале девятнадцатого века здание, хотя еще и совсем низенькое, без ученых, обращало на себя гораздо большее внимание. Во-первых, улица была потише, провинциальнее. А во-вторых, дворцом владели (а тогда он был дворцом) известные в Москве дворяне Полторацкие.

Семейство Полторацких присовокупило к своей собственности это здание, ранее принадлежавшее Лопухиным, в 1809 году. Василий Стасов, их знакомый архитектор, сразу принялся устраивать жилище по вкусу его новых обитателей. При этом донесения, которые Василий Стасов слал хозяевам, сводились к одной мысли – дескать, овес нынче дорог: «Всю поправку в доме и в службах, исключая столярной чистой работы, лакировки и слесарной, как увидите из посланной от конторы описи, со всем подрядчиковым материалом и работниками, отдали 5500 руб. Конечно, более тысячью против, если бы то было весною. Столярная по примеру будет стоить 1 500 руб., слесарная до двух, лаковая до 700 руб., вставка стекол и живописная до 500 руб. Итого примерно до 9200 руб., исключая непредвиденное».

Полторацкие покорно соглашались с доводами Стасова.

Дворец был полностью закончен накануне взятия Москвы французами. Владельцам так и не пришлось пожить в свеженьком обиталище – они эвакуировались под Рязань, в свое имение Истье. Дом обновил контуженный на Бородинском поле Петр Оленин. Товарищ его писал жалобы в Рязанскую губернию: «Расположены мы в вашем дворце, но кроме стен и нескольких стульев, ничего здесь не находится, и я беспрестанно ругаю вашего приказчика, который очень медленно нам все достает».

Затем, когда Москва была сдана, здесь, во дворце обосновался некий «неприятельский чиновник, барон Туалет». Возможно, что при Туалете упомянутый приказчик был порасторопнее.

Зато после войны жизнь Полторацких, наконец, наладилась. И в 1814 году здесь состоялось торжество общемосковского масштаба – праздник по поводу того, что «Росс, в венцах, в Париж взлетел». Было приглашено самое именитое дворянство города.

Основной частью программы была пьеса «Храм бессмертия», сочиненная к этому празднику неким Алексеем Михайловичем Пушкиным, дальним родственником, однофамильцем знаменитого поэта. Трудность состояла в том, что, по велению пушкинского гения, самые именитые дворянки должны были представлять в той «мелодраме» разные страны Европы. Россию, например, играла жена князя П. А. Вяземского (платье, сшитое к той роли, стоило две тысячи рублей, бриллиантов же использовалось на полмиллиона), и здесь никаких проблем не встало (в том числе, похоже, и материальных). Зато Францию и Польшу не хотел играть никто – из патриотических соображений.

После действия был бал до утренней зари. При этом не забыли и простонародье – его, конечно, в залы не пустили, зато в саду устроили общедоступные качели, балаганы и фейерверк.