Большая Полянка. Прогулки по старой Москве

Многие обвиняют Ивана Шмелева в избыточной идеализации дореволюционного православного быта. И зря – ведь он всего лишь вспоминает о своем счастливом детстве. И нет, конечно, его вины в том, что оно прошло именно так. Писатель абсолютно честен, ничего не придумывает и не привирает.

«О, незабвенный вечер, гаснущий свет за окнами… И теперь еще слышу медленные шаги, с лампадкой, поющий в раздумье голос – Ангели поют на не-бе-си-и…

Таинственный свет, святой. В зале лампадка только. На большом подносе – на нем я могу улечься – темнеют куличи, белеют пасхи. Розы на куличах и красные яйца кажутся черными. Входят на носках двое, высокие молодцы в поддевках, и бережно выносят обвязанный скатертью поднос. Им говорят тревожно: «Ради Бога, не опрокиньте как!» Они отвечают успокоительно: «Упаси Бог, поберегемся». Понесли святить в церковь… В ограде парусинная палатка, с приступочками. Пасхи и куличи, в цветах, – утыканы изюмом. Редкие свечечки. Пахнет можжевельником священно. Горкин берет меня за руку… Он ведет меня в церковь, где еще темновато, прикладывает к малой Плащанице на столике: большую, на Гробе, унесли. Образа в розанах. На мерцающих в полутьме паникадилах висят зажигательные нитки. В ногах возится можжевельник. Священник уносит Плащаницу на голове. Горкин в новой поддевке, на шее у него розовый платочек, под бородкой. Свечка у него красная, обвита золотцем».

Этот храм снесли сравнительно недавно – в 1972 году.

Иоаннов приход

Церковь Иоанна Воина (Большая Якиманка, 46) построена в 1717 году по проекту императора Петра Великого.

По преданию черновые чертежи этого храма набросал сам Петр I. Не удивительно.

Самодержавною рукойОн смело сеял просвещенье,Не презирал страны родной:Он знал ее предназначенье.То академик, то герой,То мореплаватель, то плотник,Он всеобъемлющей душойНа троне вечный был работник.

Так писал Пушкин про Петра Великого.

И вправду, император был охоч до всевозможных экзотических ремесел. Архитектурное – еще не самое опасное из них. Известно, например, что Петр очень любил дергать зубы. Царю при этом было совершенно все равно – здоров зуб или нет, нуждается он в удалении или достаточно менее радикальных мер. Петр дергал зубы у своих придворных пьяненький, на ассамблеях – за провинность или же, наоборот, в знак уважения. А тут – всего лишь церковь сочинил. Тем более что надзирали за строительством все-таки настоящие, профессиональные архитекторы.

А громадный сад при этом храме заменял жителям Замоскворечья парк или бульвар. Ни того, ни другого, увы, не водилось, и моционы устраивались прямо под стенами церкви.

Кстати, здесь, в домике причта жил в 1848 году художник Алексей Саврасов.

А в 1922 году здесь был произведен один из многочисленных в то время арестов духовенства. Он вошел в историю, собственно, процедурой. Священник Христофор Надеждин сидел в трапезной и пил чай. Он понимал, к чему все идет, и, как говорится, был готов.

В какой-то момент в трапезную вошли сотрудники ЧК.

– Дайте хотя бы допить чай, – спокойным голосом сказал священник.

Пришедшие опешили настолько, что исполнили его странную просьбу.

Отец Христофор был расстрелян в том же 1922 году.

* * *

А за храмом – знаменитый ЦДХ, Центральный дом художника. Возвели его в семидесятые, но авторы наделали столько ошибок, что сразу же после официального открытия комплекс закрыли на большую реконструкцию. Во-первых, в здание проник грибок и начал портить живопись соцреалистов, а во-вторых, довольно скверной оказалась планировка.

Правда, после реконструкции Центральный дом художника стал одним из самых популярных мест в среде московской творческой интеллигенции. А ведь его могло вообще не быть. После войны здесь планировалось возвести новое здание Академии наук и автором его должен был стать сам архитектор Щусев. Постройка виделась как здоровенный восьмиэтажный дом с ротондой, портиком, большим количеством внутренних двориков и двадцатиэтажной башней посередине. Кажется, церетелиевский Петр I создавался в память о неосуществленном монстре Алексея Щусева.

* * *

Рядом с ЦДХ разбит не менее известный Парк искусств, представляющий собой в первую очередь собрание произведений социалистического реализма. Главный же экспонат этого парка – памятник Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому работы скульптора Е. В. Вучетича.

Поначалу памятник стоял в центре Лубянской площади, там, где еще с 1835 года красовался водоразборный фонтан работы скульптора И. П. Витали. В 1931 году его перенесли на площадь перед зданием Президиума Академии наук СССР (Ленинский проспект, 14). В 1948 году на этом месте разбили клумбу. А спустя десятилетие – открыли памятник.

Его открытие стало событием. Газета «Московская правда» писала 21 декабря 1958 года: «Летом здесь цвели еще огненные канны, а сегодня воздвигнут памятник замечательному человеку, выдающемуся деятелю Коммунистической партии и Советского государства, Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому».

Памятник сразу же вошел в фольклор:

– Почему Дзержинский стоит спиной к зданию ЧК, а лицом – к Кремлю?

– Потому, что он считает: за этих я спокоен, а за теми – глаз да глаз.

Екатерина Шевелева в 1970-е годы посвятила памятнику стихотворение «У памятника Дзержинскому»:

…Будто вышел ониз Комитета,Отодвинув совещаний гул;Будто встал под куполом рассветаИ в грядущий полдень заглянул;Будто, бури выдержав и грозы,Ленинскую зоркость сохраня,Он – такой большой, такойиз бронзы —С пьедестала разглядел меня;

Вадим Семернин писал в «Метропоэме»:

Идут ребята в «Детский мир»,глядят – стоит Солдат,народа совесть и кумир:шинель, горящий взгляд…

В народе этот памятник, стоящий перед зданием ВЧК/КГБ, как и вся площадь Дзержинского, сразу же сделался символом государственного террора. А еще говорили, что это – единственный памятник, к которому можно возложить цветы только за деньги – к нему нельзя было пробраться, не нарушив правила дорожного движения.

После провала августовского путча 1991 года памятник Дзержинскому сняли с постамента и отвезли к Центральному дому художника (Крымский вал, 10). Постамент же прозвали Мавзолеем Крючкова (тогдашнего руководителя КГБ), и некоторое время он был местом разнообразных стихийных акций.

14 сентября 1991 года около полусотни мужчин (шестеро из них были в форме курсантов погранвойск) собрались на площади Дзержинского, отмыли постамент от гневных надписей и рисунков, ранее изображенных «победившими демократами», и написали белой краской: «Извини, не уберегли!», «Феликс жив!» и «Феликс с нами!». После чего возложили цветы, почтили чекиста минутой молчания и разошлись.

В феврале 1992 года участники движения «Живое кольцо» установили на постаменте многометровый деревянный крест. Их оштрафовали за переход улицы в неположенном месте и за несанкционированную установку «малого архитектурного сооружения». А ночью крест исчез.

В марте 1992 года на постаменте появилась неизвестно кем выполненная надпись «Сим победиши».

И это далеко не полный перечень акций Лубянской площади.

В конце 1992 года памятник, до того лежащий на земле, решили установить на постамент. К тому времени рядом с Центральным домом художника уже образовалось объединение «Музеон», которое приняло под свою опеку немало памятников монументальной и прочей скульптуры. В ночь перед поднятием памятника прошел сильный дождь, и когда статую устанавливали на постамент, из пустых глазниц Дзержинского текла вода, словно Феликс Эдмундович вдруг начал плакать.

В первые годы пребывания памятника Дзержинского на Крымском валу от иностранцев (в первую очередь американцев) регулярно поступали предложения приобрести статую. Все они были отвергнуты. В том числе и предложения приобрести копию памятника.

А в сентябре 1993 года старый постамент на Лубянской площади убрали и на его месте разбили клумбу.

Культурный парк

Центральный парк культуры и отдыха имени Горького (Крымский вал, 9) открыт в 1928 году.

Напротив Центрального дома художника – другой, не менее известный досуговый объект – парк Горького. Что, кстати, очень удобно – посетив очередную выставку, москвич сразу идет туда «догуливать», и день его в конце концов оказывается и завершенным, и счастливым.

До революции здесь были пустыри и огороды. Иван Шмелев писал в рассказе «Светлая страница»: «Как будто еще недавно было все это… Огороды с грядками сизой капусты, шумные стаи ворон, густой лесок спаржи… Да, когда имеешь вершков двадцать росту, – и спаржевая посадка кажется лесом. В этих привольных местах мы с Васькой проводили очень хорошие часы, поедая столбунцы и стебельки горьковатой свербинки, благославляя судьбу, пославшую нам такую чудесную рощу, и где же!.. В городе!

Да, еще не так давно в Москве, бок о бок с громыхающей мостовой, существовало заманчивое тишиной и привольем царство. И мне, и Ваське казалось, что только вороны да мы и знаем прелести этого открытого нами уголка… Проходя со стороны Замоскворечья к Крымскому мосту, я и теперь еще вижу по обе стороны улицы выкрашенные в красную краску перила. Они все те же, только стали как будто пониже. По левой стороне они еще выполняют свое назначение, охраняя зевак, особенно по ночам, ибо тротуар круто обрывается за ними, сбегает откос и внизу тянутся огороды… Мы пропадали в зарослях лопуха, крапивы и конского щавеля, разыскивая «просвирки» и сладкий дудочник. Вешним воскресным утром нежились мы среди золотого моря крупного одуванчика, во все щеки дуя в пискливые трубочки, которые Васька ловко умел мастерить из пустых стебельков. Следили, как воробьи путались в пушистых ветвях спаржи, как вороны и галочки разрывали мусорные кучи. Летними вечерами наблюдали мы с пугливым вниманием, как подозрительные фигуры сползали с откоса на огороды и что-то искали с фонариками на грядках. Васька уверял, что это жулики закапывают клад или отыскивают уже зарытый. Но скоро оказалось, что это мирные рыболовы собирают выползков, крупных червей, выбирающихся к ночи на грядки».

Мир одуванчиков и спаржи был разрушен сначала с правой стороны от современного Крымского вала (там, где сегодня ЦДХ), а потом – с левой (там, где ныне Парк культуры).

В принципе, парк появился в 1923 году. Только тогда он еще не был парком. На городскую свалку, что рядом с Нескучным садом, пришли герои первых пятилеток. Быстро навели порядок и открыли Всероссийскую сельскохозяйственную и кустарно-промышленную выставку.

Понаставили ветряных мельниц, торфяных агрегатов, юрт с показательными обитателями и прочих экзотических вещей. Валентин Катаев вспоминал: «Мы посещали первую Сельскохозяйственную выставку в Нескучном саду, где толпы крестьян, колхозников и единоличников, из всех союзных республик в своих национальных одеждах, в тюбетейках и папахах, оставя павильоны и загоны с баснословными свиньями, быками, двугорбыми верблюдами, от которых исходила целебная вонь скотных дворов, толпились на берегу разукрашенной Москвы-реки, восхищаясь маленьким дюралевым «Юнкерсом» на водяных лыжах, который то поднимался в воздух, делая круги над пестрым табором выставки, то садился на воду, бегущую синей рябью под дряхлым Крымским мостом на том месте, где ныне мы привыкли видеть стальной висячий мост с натянутыми струнами креплений.

«И чего глазеет люд? Эка невидаль – верблюд! Я на «юнкерсе» катался, да и то не удивлялся»».

Репортаж с той выставки писал сам Михаил Булгаков: «Чешуя Москвы-реки делит два мира. На том берегу низенькие, одноэтажные, красные, серенькие домики, привычный уют и уклад, а на этом – разметавшийся, острокрыший, островерхий, колючий город-павильон.

Из трамвая, отдуваясь, выбирается фигура хорошо и плотно одетая, с золотой цепочкой на животе, окидывает взором буйную толчею и бормочет:

– Черт их знает, действительно! На этом болоте лет пять надо было строить, а они в пять месяцев построили! Манечка! Надо будет узнать, где тут ресторан!».

Самым популярным павильоном был так называемый «Кустарный». Михаил Афанасьевич радовался: «Трехсветный, трехэтажный павильон весь залит пятнами цветных экспонатов по золотому деревянному фону, а в окнах синеющая и стальная гладь Москвы-реки.

«Sibcustprom» – изделия из мамонтовой кости. Маленький бюст Троцкого, резные фигурные шахматы, сотни вещиц и безделушек».

Не забыли и об удовольствиях гурманского плана: «По дорожкам народ группами стремится к Туркестанскому павильону, входит в него толпами. Внутри блестит причудливая деревянная резьба, свет волной. Снаружи он расписан пестро, ярко, необыкновенно.

И тотчас возле него начинает приветливо пахнуть шашлыком… За туркестанским хитрым, расписным домом библейская какая-то арба. Колеса-гиганты, гигантские шляпки гвоздей, гигантские оглобли. Арба. Потом по берегу, вдоль дороги, под деревьями навесы деревянные и низкие настилы, крытые восточными коврами. Манит сюда запах шашлыка москвичей, и белые московские барышни, ребята, мужчины в европейских пиджаках, поджав ноги в остроносых ботинках, с расплывшимися улыбками на лицах, сидят на пестрых толстых тканях. Пьют из каких-то безруких чашек. Стоят перетянутые в талию, тускло блестящие восточные сосуды».

Одним из самых странных на той выставке был «Дом крестьянина»: «В Дом крестьянина – большой двухэтажный дом – вовлекла толпа экскурсантов.

Женщина с красной повязкой на рукаве шла впереди и объясняла:

– Сейчас, товарищи, мы с вами пройдем в Дом крестьянина, где вы прежде всего увидите уголок нашего Владимира Ильича…

В Доме такая суета, что разбегаются глаза, и смутно запоминаются лишь портреты Ленина, Калинина и еще какие-то картинки».

Этот очерк был заказан Михаилу Афанасьевичу редакцией газеты «Накануне». Текст произвел на заказчиков самое благостное впечатление. Финансовый директор предложил Булгакову оплатить все расходы, связанные с подготовкой материала. И на стол сразу же лег заранее составленный пространный счет – с перечнем дегустаций вин, блюд национальной кухни и так далее, так далее, так далее.

Финансовый директор, разумеется, рассчитывал максимум на трамвайные билетики. С ужасом просмотрел весь счет и смог спросить только одно – а почему все эти блюда фигурируют в двух экземплярах? Не съедал же автор всякий раз два шашлыка, два хачапури, две шурпы.

– А извольте-с видеть, Семен Николаевич, – ответил Булгаков. – Во-первых, без дамы я в ресторан не хожу. Во-вторых, у меня в фельетоне отмечено, какие блюда даме пришлись по вкусу. Как вам угодно-с, а произведенные мною производственные расходы прошу возместить.

И несчастный Семен Николаевич сдержал свое слово.

Комендантом же той выставки был некто М. Калинин. Но не «всесоюзный староста», а дальний родственник или, вообще, однофамилец. Для Калинина выдумали специальную форму – поддевку, шаровары, лаковые сапоги. А на рукаве – большой зеленый ромб. Сегодня это сочетание смотрелось бы весьма комично, но тогда, во времена буденовок, кожаных курток, френчей, галифе, папах, маузеров в деревянной кобуре и прочей экзотической галантерее, такое немыслимое одеяние было, в общем, в порядке вещей.

* * *

Правда, были и скептики. Прелюбопытнейшее описание выставки занес в свой дневник обыватель Н. Окунев: «В октябре я три воскресенья подряд ездил на «Всероссийскую сельскохозяйственную выставку»… Территория громадная и, чтобы обойти ее, с безостановочным прохождением по всем павильонам, – мне понадобилось целых три дня, или до 20 часов времени. За вход платил 250 р. (или миллионов), потом 300. Первое впечатление: шепчешь про кого-то: «Черт их возьми, и когда они успели нагородить все это?» Действительно, тут, конечно, много воровали, но работали на совесть. Немало грандиозных и красивых или оригинальных построек. Молодежь в восторге: она, насмотревшись на пятилетний разлом Москвы… и не помня или не существуя во времена бывших выставок, думает, что раньше этого никто и не видывал. И разевая рот от быстроты приготовления тут же на выставке папиросы или от размеров яблока, равного голове годовалого ребенка, будет думать, что, должно быть, правду говорят товарищи, что только советское хозяйство может производить такие чудеса. Но нас, стариков, этим не проведешь: мы еще со времен Крылова слыхали об огурце, «в котором двум усесться можно». И еще в 70-х годах знали, что на Парижской выставке показывали серебряного лебедя, который плавал как живой и хватал под водой серебряную же рыбку, а затем поднимал голову и проглатывал ее (см. Марка Твена).

Были, например, на выставке поражающих размеров дубовые или сосновые кряжи, но как их ставить в заслугу советской действительности, когда жития этим деревам было свыше 200 лет и когда мы знаем, что в Америке или где-нибудь в Австралии есть древесные пни, на которых устанавливается экипаж, запряженный двумя или тремя лошадьми. Нас гораздо более интересовали экспонаты, сделанные в революционные годы. И тут мы чаще всего находили «передергивания». Вот, например, чугунные статуэтки уральских горных заводов. Громадный успех, плакаты гласят: «Сделано в 1922 году». Смотрю: все эти тройки, собаки, венеры, борцы, олени знакомы мне не мене сорока лет, однако тогда на их пьедесталах не было никаких надписей, а теперь под фигурами двух схватившихся гладиаторов мы видим рельефные, литые слова: «За коммунизм». Какие же могут быть сомнения у «доброго русского народа», что эти фигуры на Урале в царские времена не могли производиться. Есть великолепные модели фабрик, мельниц, элеваторов, пароходов – названия их: «Имени Ленина», «Имени Карла Маркса» или «Чичерин», но посмотришь повнимательнее и увидишь: где-нибудь сбоку помечено самим автором – «исполнил инженер Замурлыцкий в 1909 г.»

И много-много чудесного, интересного и поучительного на выставке, но все это мы видели или на бывших «всероссийских» выставках, или… в музеях, а то так и – на старой Нижегородской-Макарьевской ярмарке. Что же касается мехов, кож, кружев, парчей или других богатых вещей, то мы еще не забыли оконные выставки Кузнецкого моста времен прошлого десятилетия. Но каждая выставка должна иметь какой-нибудь «гвоздь». И тут он тоже есть: это – громадный портрет Ленина, сделанный из разноцветных садовых растений. Произведение, действительно, художественное и делающее честь какому-то итальянцу, чье имя значится внизу портрета (если не ошибаюсь, Бенжамини).

Лично я полюбовался плакатами Никулина, графическими воспроизведениями некоторых рисунков Кустодиева, громадными деревянными статуями Коненкова и искусством иконописцев из Палеха (так называемых владимирских богомазов), которые, когда их товар не в спросе, стали на деревянных изделиях кустарного набора (на шкатулках, блюдах, столиках и т.п.) изображать иллюстрации к сказкам или песням, и, таким образом, бывшая мученица великолепно сходит за красную девицу, пленившую целителя Пантелеймона, а ныне – лихача Кудрявича».

Впрочем, и импортный товар не мил был въедливому посетителю: «Был на выставке и иностранный отдел, ничем особенным нас не удививший (послали к нам – «на тебе, Боже, что нам не гоже»). Зайдя там в уборную, я долго размышлял, кто к кому обращается с такой отчетливой просьбой: «С ногами не лазить». Иностранцы к нашему брату русскому-невеже; иль мы к ним, просвещенным мореплавателям? В таких же учреждениях на территории русских экспонатов воспитательные плакаты смиренно просят посетителей соблюдать там «чистоту и вежливость».

Из вежливости к выставке, в общем довольно симпатичной, я больше ничего про нее не скажу. Только разве еще две-три строчки. На экспонатах туркестанского плодоводства очень интересные названия: на одном яблоке «Император Александр», а на тыкве «Тайный советник». Подивишься, как могли сохранить такие наименования. Если тоже из вежливости, то к кому же, собственно?»

Тем не менее, выставка стала событием первейшей важно-сти. Газеты радостно публиковали письма простых жителей страны. Письма были приблизительно такого плана: «Наши деды жили в кабале, не видели света, мы же этого не хотим. Пусть поедет, посмотрит наш человек и по приезде нам расскажет».

А по окончании выставки те же газеты подводили итоги: «Тысячи экскурсантов-крестьян побывали в те дни в Москве. Как желанных гостей встречали их представители выставки на вокзалах, распределяли по общежитиям, заботились о питании, отдыхе, развлечениях. Дни проходили в беспрерывной смене впечатлений, спорах, обмене опытом. Украинцы, белорусы, якуты, татары, хивинцы, туркмены, грузины, азербайджанцы шли на заводы, фабрики, встречались с рабочими, слушали лекции, посещали театры».

Словом, что русскому здорово, то немцу смерть. Что у искушенного москвича вызывало насмешку, то жителя среднеазиатского кишлака приводило в восторг неописуемый.

Кстати, эта выставка была мероприятием настолько важным, что ее посетил больной Ленин. Прямо отсюда он поехал в Горки (ныне – Горки Ленинские) и более в Москву не возвращался. Умер.

* * *

Вскоре весь этот карнавал разъехался по своим маленьким родинам, а в 1928 году на праздной территории открыли парк. И поэт Мандельштам посвятил ему стихотворение:

Там, где купальни, бумагопрядильниИ широчайшие зеленые сады,На реке Москве есть светоговорильняС гребешками отдыха, культуры и воды.Эта слабогрудая речная волокита,Скучные-нескучные, как халва, холмы,Эти судоходные марки и открытки,На которых носимся и несемся мы.

Юрий Карлович Олеша назначал тут встречи иностранцам. Ему нравилась здешняя атмосфера: «Мы сидим на скамье в парке культуры и отдыха: профессор Колумбийского университета, переводчик и я.

Парк прозрачен. Деревянные части его окрашены в синее. Стоит высокая башня. Ее высота условна. Здесь высота сооружений делится на площадь огромной территории. Парк нежно реален. Некоторые детали его видишь сквозь ветки. Между собой и далекими купами Нескучного сада видишь двух летающих бабочек».

Парк сразу же сделался московским чудом. И своих посетителей, ясное дело, настраивал на сказочный лад.

* * *

Подробнейшее описание этого парка оставил краевед Юрий Федосюк: «В отличие от соседнего старого Нескучного сада новорожденный сад был беден зеленью; конечно, его украшали газоны и клумбы, но деревья-саженцы были еще низкорослы и тени не давали. Над ними возвышались стройные электрические фонари, на одной из аллей фонарные столбы имитировали форму ландышей. «До чего ж красиво!» – восхищались девочки. Против главного входа, у фонтана, установили большую скульптуру Шадра «Девушка с веслом». Обтянутая купальным костюмом, издалека кажущаяся нагой, женская фигура вызывала недовольство тогдашних пуритан и даже протесты в прессе. Вот какие тогда были строгие нравы.

Самым интересным в парке были аттракционы. Постепенно я посетил почти все. Крутился на центробежном кругу, с ускорением вращения которого всех стоящих на нем разбрасывало по сторонам. Ходил по «комнате смеха», где разного рода кривые зеркала превращали зрителей в забавных уродцев. Побывал в «таинственной комнате», с виду – самой обыкновенной, со столом, стульями, шкафами, кроватью, диваном. Посетители садились на мостике, нависшем над комнатой. Вдруг стены ее начинали вращаться, набирать обороты, ничего не падало, но сидящим казалось, что вращаются они вместе с мостиком, и некоторые, вообразив, что повисли над головой, кричали от страха… Много было в парке народных увеселений и игр, по нынешним временам весьма наивных и примитивных, но собиравших множество посетителей. На массовом поле устраивались соревнования: бег наперегонки на одной ноге, бег в мешках; победители получали премии. Разучивались под баян различные песни: массовик развертывал рулон с крупно написанным текстом песни, любители хорового пения старательно повторяли каждый куплет, потом пели всю песню в целом: «В путь-дорожку дальнюю я тебя отправлю, Упадет на яблоню спелый цвет зари. Подари мне, сокол, на прощанье саблю, Вместе с острой саблей пику подари». «Отлично, превосходно, – ободряет массовик, теперь перейдем к другой: «Сулико» – народная грузинская песня, любимая песня товарища Сталина», – и развертывает новый рулон: «Я могилу милой искал, но ее найти нелегко…»»

Этим развлечения, разумеется, не ограничивались: «В другом углу массового поля под баян разучивались танцы, но не бальные, а народные или псевдонародные. Потом этот вид культурного досуга стали называть «два прихлопа, два притопа, два прыжка и поворот». Это не пародия, а подлинная фраза, которую должны были повторять вслед за массовиком любители танцев. Мне запомнилась и другая, не менее забавная: «Играй громче, музыка, а мы спляшем гопака!». И что же – разучивали с превеликим старанием и плясали с упоением… Существовал большой Городок пионера и школьника с множеством развлечений и игр. Около набережной построили читальню, я нередко заходил в нее, листал журналы и книги. Много было «торговых точек» с простым и дешевым питанием, столовых, буфетов и чайных. Но нигде никакого спиртного – ведь это парк культуры, а не какой-нибудь буржуазный развлекательный Луна-парк.

В самом конце парка, около Нескучного сада, установили скульптурную галерею героев пятилетки, знатных стахановцев – плохо вылепленные гипсовые бюсты. Далее манил Зеленый театр, одно из чудес парка – как подчеркивалось, крупнейший в СССР театр: 20 тысяч зрителей, сцена, на которой могут поместиться три тысячи артистов. Он стоял под открытым небом, сиденьями служили простые скамьи. На огромной сцене чаще всего выступали входившие тогда в моду коллективы народного творчества, музыку и пение делали слишком мощные усилители. Дожди иногда нарушали представления, но никогда их не срывали: зрители закрывались зонтами или просто газетами. Публики в Зеленом театре всегда было полным-полно».

Парк, действительно, сразу же сделался и показательным, и популярным. Здесь было все, что нужно простому советскому человеку. От санитарного блока, где можно помыться и побриться, до выставки «Основные вехи жизни и революционной деятельности И. В. Сталина», портреты которого были выложены всюду из цветов и прочих неожиданных материалов во вкусе Феофана Мухина, прогрессивного художника из ильфо-петровского «Золотого теленка».

Основной задачей парка, разумеется, была идеологическая и прочая положительная пропаганда. Там, к примеру, стояла скульптурная группа под названием «Красноармеец, беседующий с ребятами».

Даже названия придумывали соответствующие – Автоаллея, Аллея пионеров, площадь Пятилетки, площадь Ударника, Массовое поле…

На специальных площадках стахановцы делились секретами своих достижений. Штукатур демонстрировал аппарат для обрешетки стен, маляр – приспособление для быстрой окраски зданий, каменщики-орденоносцы прилюдно клали кирпичи.

Действовал устный журнал «Хочу все знать», проводились тематические праздники «Самоотверженным трудом крепим дело мира». Сновали надоедливые массовики-затейники с добропорядочными байками да прибаутками на политическую тему. Репродукторы кричали: «Шире круг, шире круг, возьмитесь за руки…»

Время от времени тут устраивали национальные праздники малых народов. В эти дни парк украшали лозунгами на непонятных языках, на эстрадах занимались экзотической борьбой, а в читальнях выдавали соответствующую случаю литературу (которая, впрочем, успехом не пользовалась).

Не забывали и об оборонной пропаганде – каждый должен суметь дать отпор врагу. Самым странным развлечением была «Камера газоокуривания». Отдыхающие добровольно забирались в эту душегубку, а «организованным группам» даже платить приходилось.