Царский суд

Суббота, в смущении, молча устремил глаза — и, читая про себя всё значащееся в кабале, вдруг оживился, дочитав до имён послухов.

Перед именем кабального вставлена была оговорка, что за неуменьем им грамоты поставлены три креста.

   — Заведомая ложь! — вскрикнул радостно Суббота. — Грамоте разумею я, может, почище того, кто строчил кабалу эту. Сам ты, господин дьяк, коли дашь мне перо, увидишь, как я разводить им стану.

Дьяк задумался. Выяснилось обстоятельство, которого он сперва не принимал в соображение. Стала казаться вероятной подложность кабалы, и при этом, разумеется, возвысилась положительность заявлений Субботы. Невольный вздох вырвался из груди дьяка. Во вздохе этом отзывалось обманутое ожидание потехи. Принужденьем на мнимого кабального мудрено было подействовать, когда как паутина прорывались сети хитреца хозяина, залучившего молодца во власть свою подделкой кабалы. Хитрость внушила, впрочем, дьяку мысль: уговорить молодца потешить его пляской с медведями, хоша в последний раз. За такое удовольствие дьяк вздумал обещать Субботе своё содействие — выпутаться из-под власти ватажника. Способ повести это щекотливое дело сложился в уме дьяка мгновенно с приходом мысли, и он движением руки дал знать мнимому слепцу, чтобы тот оставил его один на один с Субботой в избе. Старик нехотя повиновался, а удаляясь, не раз оглянулся, желая отгадать по движениям остающихся, чего можно было ему ожидать от беседы их.

Дьяк подозвал Субботу и на ухо ему стал шептать:

   — Дело, братец, твоё такого свойства, что вести его тебе со старым псом нужно озираючись. Потешь, друг, меня пляской-от с мишуками; право слово, помогу. Благодари Бога, что на меня напал... я те ослобоню неотменно... только уважь теперя-тко...

   — И вправду, дядюшка, не обманешь? — схватив за руку предлагавшего содействие, с живостью вполголоса отозвался Суббота. — Изволь, потешу в последний раз... Верь Богу, прискучили мне эти проклятые кобенянья. Да ещё кабалу выдумал на меня... боярского сына!..

   — И взаправду, дружок, ты из боярских детей... из Водской?.. — пытливо уставив маленькие глазки на вопрошаемого, чуть слышно заговорил, ещё ближе к нему прислоняясь, дьяк. Он уже не сомневался в том, что потеха удовлетворит горячему ожиданию.

   — Взаправду... Отец мой Осорьин Захар, в присуде Спасском на Дятлове живёт... выставки корчемные держит.

   — Вот оно что! Понимаю, какая ты птица... — отозвался дьяк не без волнения, и при этом в глазах его загорелось что-то зловещее, неприятное.

Этого, впрочем, Суббота не мог заметить, смотря в пол и не подозревая, кому он открывается: другу или врагу. По несчастью, горячо ожидавший медвежьей пляски был один из дельцов, подстроивших отказ Удаче от сбора корчемного, заведомый друг Нечая и губного Змеева. Возвращался дьяк из Москвы, по подаче описных и счётных книг, в приказ Новагородской чети.

При словах Субботы дьяку пришли на память и Нечай, и обида губного, и начатая Удачею борьба с ними, приказными, неизвестно чем могшая кончиться, — и пробудилось желанье насолить ворогу, усудобив сынка в доброе место. За решением же опять не замедлило, под видом дружеского участия, внушение Субботе явиться самолично к ним, дьякам, в приказ в Новагороде. «А как придёшь, — думал дьяк, — уж сумеем тебя, за нахожденье в бегах да в прогуле, лет на шесть, на семь бессменно на низовую службу... Там и узнаешь кузькину мать... в чём она ходит... Кабала заведомо воровская... нече говорить... А со старика ватажника опять же не сорвать щетинки — нельзя... обидно будет...» — рассчитывал в мыслях своих делец и затем обратился к Субботе, ожидавшему обещанного дружеского совета:

   — Я велю старику явить кабалу безотменно в Новагороде и к нам... ты не перечь. Тут, наклонив к себе голову Субботы, советчик и в ухо ему шепнул: — Там мы старого чёрта скрутим, а тебя высвободим... как есть. А ты по те места не упрямься. А ватажнику накажу я в город идти и стать у нас в приказе в неделю, на крайний срок... А теперя ты, дружок, попомни просьбу нашу и уважь...

Движением пальцев он докончил смысл услуги, ожидаемой от Субботы за благодарность, и махнул ему рукою, чтобы вышел, когда из двери просунулась в избу голова старого ватажника.

Старик внёс на широкой доске, покрытой полотенцами, обильную закуску, где фляги с настойками занимали не последнее место между блюдцами с рыбкой, грибками, блинцами, икоркой и хворостом.

   — Ужо, милость твоя, как подкрепишься, мы те удальство Субботино покажем. А Михайлы Иванычи и Марьи Ивановны сослужат служебку на отличку: я им пенничку волью в питьецо.

   — А насчёт малого не сумневайся, старина. Я его в чувствие привёл и всё... как есть, наказал из послушанья твоего не выходить. А кабалу ты непременно яви нам в городе, в приказе, неделю с днём преминувши, не больше. Там мы тебе его прикрепим надёжно... А как нам привезёшь — смотри, чтобы чего самому на ся не всклепать, коли упрётся, что рука не приложена да что он... сын боярский!

Умиротворив по наружности обе стороны, находчивый дьяк получил желаемое удовольствие — и, схватившись за бока, не переставал заливаться самым заразительным смехом во всё время представления. Удаль двуногого соперника косматых обитателей леса вырывала не раз крики одобренья дьяка, но раз принятое решение осталось во всей своей силе. С приездом в Новагород опытного кривителя весов правосудия сделаны надлежащие приготовления и приняты надёжные меры, чтобы ни старик ватажник, ни плясун Суббота не избежали расставленных для них дьячьими руками силков.

В отчине Святой Софии перед тем только получен был указ о наборе на царскую службу к дальним тамбовским засекам не меньше сотен двух детей боярских, бывавших в нарядах и смышлёных, чтобы проведывать ожидаемого наезда крымцев.

   — Государь, княже милостивый, — докладывая наместнику государеву исполнение по этому наказу, поспешил ввернуть словцо находчивый делец, — теперя-ко ждём мы явки воровской кабалы на одного сынишку боярского... Повели, как явится, приудержать того самого парня у нас в колодничьей... верь Господу, угар такой и проходимец, что лучшего на низовую службу, почитай, и в Москве не найти... А человек, вестимо, заворовался, коли спроворил на себя, на дворянску кровь, кабалу настрочить за одиннадцать рублёв московских... мужику.

   — Это беззаконье!.. Как Господь грехи только терпит?! — крестя рот, проговорил простоватый наместник. — За одно за это самое художество достоин бити батоги и послать не в очередь в дикие поля... пусть исправится непутный...

   — Я тоже бы думал, что поучить не мешало... да не смел милости твоей докладывать: как показаться мог мой совет холопий.

   — Чего показаться тут?.. Вестимо, батоги и батоги... Штобы честь не порочил родительскую и холопство выбил из башки непутной.

   — Так изволишь и приговор писать?

   — Почему бы нет?.. Я художеству не потатчик.

   — Слушаю и выполню... Да и того мужлана не поучить нельзя же... Тако явен воровской его умысел... брать в кабалу человека не по рылу дурацкому. Судебник гласит, что сын боярской теряти вольности не должон, окромя воли великого государя... и кабала на вольного человека, кольми паче на сына боярского, в кабалу не вменится... Значит, яко противнику государевых уставов, кнут мужику-явителю кабалы заведомо воровской...

   — Говорить нече!.. — молвил, зевнув, наместник, — Его, мошенника, бити и обивки вбити... да доправить за утружденье наше воеводское и приказное толикое же количество рублёв, сколько поставил воровски...

   — И вдвое бы не мешало, государь князь... понеже вор-грабитель людей обирает бездельной потешкой... медвежьими плясками...

   — А?! — зевнув во весь рот, изрёк наместник. — И медведи у него... важные? Я, братец ты мой, до мишуков охотник, надо тебе сказать.

   — Так не изволишь ли, государь, медведей у мужика отобрать всех сполна?.. Почём знать... может, у такого вора и звери краденые... Не душегубец ли ещё... чего доброго? Копни только его... может, откроется и невесть ещё што...

   — Да отправь, друг, в наш посёлок, на Шелонь. А мужика посадить до выправки, как следует.

   — А не то вдвое кабальной цены доправить тоже не мешает, ваша честь, княже милостивый...

   — Своим чередом, — изрёк наместник, отсылая дельца и растягиваясь на лавке.

Дьяк Суета не опускал воеводских повторений — и как только, не смея ослушаться, прибыли истец-ватажник, разыгрывавший слепого, и ответчик Суббота, он приступил к решению дела их по существу.

Гневно взглянул на подносившего поминок ватажника распалившийся Суета Дементьевич и, словно не узнавая своего недавнего угощателя, величественно спросил его:

   — Кто ты такой, человек?

Ватажник смутился и, вытаскивая из-за пазухи кабалу, положил её на поминок; потом, поминок подняв, сунул под него кабалу, а дьяк всё смотрит и примечает. Да как крикнет на опешившего старика:

   — Што ж не отвечаешь, мошенник? Что суёшь!.. Давай сюда. Что там такое?

Дьяк взял поминок; вынул кабалу, прочёл её, будто в первый раз видит, да брюзгливо спросил:

   — Послухи где?

   — Запамятовал, хоть ты што хошь, запамятовал их привести...

   — А! А это кто? — указал его милость дьяк на Субботу.

   — Кабальный...

   — Врёшь! — резко отозвался Суббота, обнадеженный обещаниями дьяческими.

   — Кто же ты такой? — спрашивал Суета.

   — Сын боярский, Суббота Осорьин.

   — Подьячий! — крикнул Суета. — Пиши, братец, что приведён в приказ неизвестный детина, называет себя сыном боярским Субботой Осорьиным. Где помещён... коли подлинно из боярских детей?..

   — Батюшка мой, Удача Осорьин, в выставке Дятлово живёт, в Спасском присуде.

   — Подьячий! Запросить губного Змеева, есть ли в его губе по десятням Осорьин, где? Послать сейчас по Змеева.

   — Чево посылать, он и сам налицо... — входя случайно в приказ, отозвался Змеев и, увидя Субботу, чуть не остолбенел от неожиданной радости: возможности насытить злобу над человеком, навлёкшим на себя его ненависть.

   — А я по тебя посылал... Вот неизвестного звания молодец приведён, якобы кабальный, этим старым плутом, а про себя говорит, будто из детей дворянских твоей губы.

   — Это правда... Осорьиным, кажись, прозывается... Да спросить надо только его, где пропадал он по сей день.

   — Это уже наше дело.

   — А чего не моё?

   — Воевода нам велел!

   — Да ему какое дело?..

   — Опять же не тебе знать, коли не спрашивают. Отвечай, коли спросят.

   — Не моё дело это — нече и спрашивать.

   — Окромя того, что требуется. Так ты вправду Осорьин! Губной признал, — обратился Суета к Субботе, а от него к ватажнику и крикнул:— Стало, ты, старый вор, кабалу явил облыжную... А в Судебнике стоит... за облыжное показание...

   — Помилуй! — крикнул, грохнувшись на колени, ватажник.

   — Не перечь... и то ещё бить не велел... Это после будет... говори: за сколько рублёв долгу писана кабала?..

   — За одиннадцать... кажется.

   — Вишь, мошенник... со счёту даже сбиваешься, ясно, своровать хотел... Вынимай дважды одиннадцать рублёв, коли в колодку не хочешь... за облыжное воровство... Подьячий, пиши. С вора доправить следует по боярскому веленью, чтобы воровать было неповадно, пени за воровскую кабалу вдвое — сиречь двадцать рублёв и два рубля, бездоимочно... Каким промыслом живёшь?

   — Мы медведей водим.

   — Много ли их?

   — Пять медведей: три мишука, две медведицы.

   — Изрядно. Где стоишь?

   — На улице на Рогатице, у Климки у Онуфрева на дворе.

   — Ярыга! Эй, кто здесь дневальный?

   — Чего изволишь, я — Митюк Абросимов.

   — Бери, Митюк, трёх человек стрельцов да шестерых понятых, веди на Рогатицу, на двор к Климке Онуфреву. Там остановились вредные люди, поводыри, бездельные мужичонки, да с ними пять голов мишуков, самцов с самками. Всю эту самую ватагу забери и веди на воеводский двор сего часу... всех, никого не упустя, ни единого, затем што оные воры, забывши крестное целование и диавольскую лесть излюбя, народ честной прельщают, у Чернова люда деньги за посмех обирают. Слышь... всё исполнишь, как повелено.

   — Слышу.

   — Иди же! А старого вора до взноса двадцати двух рублёв на правёж поставити... и колодки наложить теперя.

   — Господин честной, не тронь медведушек, трижды внесу.

   — Давай.

Старик стал распоясываться и из-под пояса добыл кожаную мошну с серебром и принялся считать. Отсчитав же, положил на прилавок к казначею.

Тот стал считать и, пересчитав, взглянул на дьяка.

   — Сколько внёс?

   — Двадцать два рубли, семь алтын, восемь денег новгородскими.

   — Не трижды, как хотел...

   — Видит Господь, в мошне осталось всего пять алтын...

   — Ну... Бог с тобой. Подручный у ярыги дневального есть?

   — Есть, — отозвался тот из-за перегородки.

   — Ступай сюда! Бери старого вора теперь и сведи его в город, в колодничью избу... да скрути понадёжнее, штобы не утёк...

   — Не боишься ты Бога, господин дьяк, коли обижаешь так бедных людей! — взвыл ватажник, которому подручный принялся руки крутить за спину.

   — Не боялся бы Бога, злых людей, тебе подобных, на волю бы выпускал, а то врёшь... шутишь... не уйти от нас... Веди скорее! — крикнул затем на подручного, и тот поволок старика вон из приказной избы.

   — Ну, брат, теперь твоя очередь, беглец!.. — кивнул Суета Субботе.

   — Я не бегал никуда.

   — Где же пропадал? Не слыхал, што ль, што баял губной? Отвечай же по чистой совести, не потая ничего, как на духу попу...

   — Я не думал пропадать. После обиды, что нам нанёс Нечай Коптев, я поехал с его двора и чуть не замёрз... в этом самом кафтане и без шапки... Нашли меня монахи Корнильевой пустыни... выпользовали от немощи... А потом я к весёлым попал... и от их... к ватажнику...

   — Чего же перечишь, что не бегал?.. Это самое твоё странствие за што же счесть, коли не за беганье от царской службы в явочную пору?

   — На службу явиться мне было не про што и не с чем... без коня я, без оружия и без брони...

   — И это всё пропил... в непотребстве... Так ведь? Коли медвежьим вожаком стал, мужика смутил... в кабалу к ему пошёл...

   — Не шёл я в кабалу... то чистая ложь...

   — Ну, ладно... всё ложь, а ты чище света солнечного... А великий государь воеводам гневное слово пишет, за ваши бездельные огурства да отлыниванья от службы, да от десятни... И то чините непригоже. И за такое воровство, указом князя, его милости наместника Новагорода Великого и Пскова и прочиих городов со пригороды, подлежишь ты, Суббота, опале государевой всемерно и кажненью тяжкому; но князь-государь наместник, вняв сродственному ему милосердию, повелением указал тебя, прогульника и вора, ради твоего исправления, отослать к полковым воеводам в Переяславль Рязанской и вписать в десятню бессрочных высылок, и быти тебе там до новой посылки.

   — Да с чем мне ехать?.. Домой нужно быть и отца отыскать да срядиться к сроку...

   — Отец твой в Москве теперя-тко; а пускать тебя в Белокаменную — опять сбежишь... — отозвался злой старик Змеев, нахально подсмеиваясь.

   — Не в Москву, а домой, к нам.

   — Да куда к вам, коли всё описано на великого государя? Как Бортенев ни ершился, да пришлось уступить нам, — прихвастнул, заведомо пускаясь лгать, Змеев, обращаясь к дьяку Суете.

   — Что же, у его своего и нетути теперя ничего, што ль? — спросил губного дьяк.