Осталось чуть. Альтернативная история Гражданской войны в Америке

- Не понимаю, как частная сделка между Мексиканской Империей и Конфедеративными Штатами Америки может стать предметом беспокойства со стороны Соединенных Штатов, - ответил Джексон.

- Не будьте лицемером, - резким тоном произнес Хэй. – Президент Лонгстрит целых два часа умащивал меня, но я уже устал от этого. Если Вы не понимаете, каким образом добавление нескольких сотен миль к нашей общей границе касается нас, сэр, тогда вы не достойны носить на воротнике эти оплетенные звезды.

Не дав Джексону возможности ответить, он взобрался в свое ландо. Негр, который до этого обслужил генерала Конфедерации, отвязал лошадей, кучер отложил газету и хлестнул поводьями, и экипаж, стуча колесами по мостовой, укатил прочь.

Джексон даже не повернул головы, чтоб посмотреть вслед нему. Дипломатия – это не его забота, по крайней мере, не непосредственная – он вступал в дело, когда она оказывалась бессильна. Прямой, как палка, он скорым шагом прошел вверх по лестнице президентского особняка.

Руководитель аппарата президента Лонгстрита Джилберт Моксли Соррел поприветствовал его сразу за дверями.

- Доброе утро, генерал Джексон, - поприветствовал он визитера тоном, в котором звучала такая же настороженность, которую Джексон уже слышал в голосе Хэя.

- Доброе утро, - Джексон попытался сделать свой голос абсолютно нейтральным.

- Президент встретится с вами сей же час, - Джексону показалось, что Соррел сделал излишнее ударение на слове «президент». Глава президентского аппарата с начала Войны за Отделение служил под началом Лонгстрита и продолжал служить все то время, в течение которого Лонгстрит и Джексон на должностях командующих корпусами под командованием Ли были в некоторой степени соперниками, оставаясь при этом товарищами. И все прошедшие годы Джексон видел, что Лонгстрит не забывает о былом соперничестве, а то, о чем помнил Лонгстрит, помнил и Моксли Соррел.

Не зная, о чем говорить, Джексон просто молчал, покуда Соррел заводил его в кабинет президента Лонгстрита.

- Господин Президент, - поздоровался Джексон и отдал честь.

- Присаживайтесь, генерал, присаживайтесь пожалуйста, - Джеймс Лонгстрит указал рукой на мягкое кресло, обитое темно-бардовым узорчатым бархатом. Несмотря на мягкие подушки, Джексон сел так же прямо, как сидел бы на табуретке –словно аршин проглотил. Лонгстрит привык к этому обычаю генерала, и поэтому никак его не прокомментировал. Он только спросил:

- Мне приказать ниггеру принести вам кофе?

- Нет, благодарю вас, сэр. – По своему обычаю Джексон сразу же перешел к делу. – По пути сюда я повстречался с мистером Хэем. Если его манера поведения отражает реальное положение вещей, Соединенные Штаты займут жесткую линию по отношению к нашим новым приобретениям в Мексике.

- Полагаю, что вы правы в этом, - Ответил Лонгстрит.

Он почесал подбородок. Его борода, в которой уже отчетливо была видна седина, достигала груди. Он был на несколько лет старше Джексона и хотя он по сравнению с генералом, главнокомандующим войсками Конфедеративных Штатов, несколько прибавил в теле, его фигура все еще излучала силу и мужественность .

- Республиканцы-негролюбы продолжают противиться самому факту нашего существования, мы у них, как колючка под хвостом. Как жаль, что Тилдена не переизбрали – тот бы не поднимал неуместную шумиху. Но мир таков, каков он есть, а не таком, каким мы хотели бы его видеть.

- Мир таков, каким хочет его видеть Господь, - заявил Джексон о том, что было ему очевидно.

- Да, конечно, но понять Его волю – это уже наше дело, - ответил Лонгстрит, и маска согласия, которую он натянул на свое лицо – в этом он был мастак! – никак не вязалась с его словами.

И прежде, чем Джексон смог разобраться в том, к чему клонит Лонгстрит, тот продолжил:

- И Чихуахуа с Сонорой – наши провинции, и наше дело, клянусь Богом! И клянусь Богом, мы сохраним их за собой, нравится это Соединенным Штатам или нет!

Джексон нахмурился.

- Ничего не знаю об этом, Ваше превосходительство. Я придерживаюсь мнения, что Армия Северной Вирджинии имеет некоторое маленькое отношение к вышеуказанной независимости. – Он задумался на мгновение, являя собой живую картину работающей мысли. – В голову почему-то приходит битва при Кэмп-Хилле .

При виде такого редкого для Джексона приступа игривости Лонгстрит позволил себе улыбку.

- Кэмп-Хилл был необходим, генерал, необходим, но, полагаю, его было мало. Без храбрости, проявленной нашими солдатами, Англия и Франция никогда не были бы в состоянии признать нашу независимость и силой заставить режим Линкольна принять нашу независимость.

- Это то, о чем я и говорил, сэр, разве не так? – Пророкотал Джексон.

Но президент КША лишь покачал головой на это.

- Нет, не совсем. Помните ли вы, сэр, что я несколько в большей степени имел отношение к военным уполномоченным от Соединенных Штатов, чем вы, когда мы выбивали условия, при которых каждая сторона отведет свои войска с территории дрогой.

- Да, помню, - согласился Джексон. – Я никогда не претендовал на то, что я дипломат, а генерал Ли не принадлежал к людям, которые назначают людей на должности, которым те не соответствуют.

Это был камень в огород Лонгстрита, который был настолько скользок, что с равным успехом мог бы стать республиканцем-негролюбом, живи он в Соединенных Штатах, а не в Конфедерации. Хотя скользкость Лонгстрит возможно воспринял как комплимент. Поэтому Джексон задал следующий вопрос:

- И что там было, сэр?

- А было там то, что каждый офицер-янки, с которым я говорил, клялся и божился на стопке Библий ростом с себя, что Линкольн никогда не прекратил бы войну, если бы он сражался только с нами, - ответил Лонгстрит. – Этот человек был фанатик, да он и сейчас остается фанатиком, который разъезжает по США, как Сатана из Книги Иова, поднимая бучу везде, где он появляется. Единственная причина, заставившая его прийти к убеждению, что Соединенные Штаты потерпели поражение – единственная причина, генерал – это было вмешательство Англии и Франции на нашей стороне. Без этого он продолжал бы войну, невзирая ни на какие наши успехи.

- У него бы лучше получилось, если бы он убедил своих генералов в правоте своего дела в той же степени, в которой он сам был убежден. – Заметил Джексон. – И на наше счастье, это ему не удалось.

- Да, на наше счастье, - Лонгстрит кивнул своей большой львиной головой. – Но не в этом дело. Дело в том, что англичане и французы в силу услуг, кои они оказали нам и могут оказать в грядущем, имеют к нам сильную и четко обозначенную претензию.

- Подождите, - Джексон отнюдь не кривил душой, когда говорил, что он не дипломат – ему требовалось некоторое время, чтобы вникнуть в суть вещей, которые становились очевидными для таких людей, как Лонгстрит, в мгновение ока. Но, как и в годы преподавания оптики, акустики и астрономии в Вирджинском Военном Институте, упорный анализ позволил ему добиться того, что он не мог ухватить сразу.

- Вы утверждаете, Ваше превосходительство, что мы до сих пор обязаны нашим союзникам и при формулировании нашей политики должны принимать во внимание их желания?

- Да, я это утверждаю. Как бы я хотел, чтобы это было не так, но дела обстоят именно таким образом, - ответил Лонгстрит.

Джексон хотел было что-то сказать, но президент поднял руку, призывая его к молчанию.

- Погодите, сэр, до тех пор, пока не ответите на один вопрос: слишком ли привлекает вас перспектива сцепиться с Соединенными Штатами по поводу мексиканских провинций в одиночку, без помощи?

- Это можно сделать, - незамедлительно ответил Джексон.

- Ни секунды в этом не сомневаюсь, но это не тот вопрос, который я вам задал, - отозвался Лонгстрит. – То, о чем я вас спросил – это сильно ли привлекает вас эта перспектива? Что предпочли бы вы – чтобы мы воевали против США сами по себе или все же в компании двух ведущих европейских держав?

- Последнее, конечно же, - признал Джексон. – Соединенные Штаты всегда были больше. У нас сейчас больше людей и намного больше фабрик, чем в самых моих смелых мечтах, но они все равно больше. Если когда либо у них появятся лидеры и дух, соответствующие их ресурсам, они станут грозным врагом.

- Я так же оцениваю ситуацию. – Лонгстрит забарабанил пальцами по своему рабочему столу. – А Блейн, как и Линкольн, когда речь заходит о нашей стране, чувства меры не знает. И если таков будет его выбор – а я думаю, что случится именно так – он доведет свою страну до исступления, очень быстро настроив ее против нас. А это меня беспокоит. Что также беспокоит меня – так это цена, которую предъявили Лондон и Париж для возобновления нашего союза. И именно необходимость взвесить эти соображения относительно друг друга и есть причиной того, что я сегодня пригласил вас.

- Цена за продолжение дружбы? И какую цену назначили британцы с французами за то, чтобы сделать то, что и так явно в их интересах? – Задав этот вопрос, Джексон дал понять свою дипломатичность.

- О, конечно, - после паузы произнес он. – Они намереваются оказать на нас давление, чтобы мы отказались от одного специфического института, который мы практикуем.

- Именно так! – Согласился Лонгстрит. – Как и британский, так и французский посланники дали совершенно недвусмысленно понять, что их правительства не окажут нам помощи в случае конфликта с Соединенными Штатами, если мы заблаговременно не согласимся освободить рабов не позднее, чем через год после окончания военных действий. По этому вопросу они действуют согласованно, и судя по всему, они твердо намеренны делами подтвердить свои слова – не то, что ранее, как бы нам не хотелось обратного.

- Ну и пусть! – Прорычал Джексон в таком гневе, как будто Британия и Франция были врагами, а не наилучшими друзьями Конфедерации. – И пусть! Мы накостыляем янки и после этого будем делать то, что мы посчитаем нужным.

- Уверяю вас, генерал, я от всей души восхищаюсь силой вашего духа, - ответил на это Лонгстрит. – Если мы полностью убеждены в успехе против США по поводу Соноры и Чиахуахуа, пожалуйста, так и скажите мне, и скажите честно и откровенно.

Джексон помедлил минуту и... растерялся.

- В войне, ваше превосходительство, особенно, в войне против превосходящего по силе противника, ни о чем нельзя говорить с уверенностью, как я и прежде говорил . Тем не менее, я убежден, что Господь, дав нам эту землю, чтобы мы обустраивали ее согласно нашим представлениям, не пожелает отнять свой дар из наших рук.

- Боюсь, этого недостаточно, - со вздохом отозвался Лонгстрит. – Генерал, вы даже не имеете представления о том, каким ярмом на шее стало для нас рабство во всех наших сношениях с иностранными державами – будь то сношения дипломатические и торговые. Отказы, трудности, неприятие растут из года в год. Мы и Бразильская Империя остаемся последними рабовладельческими державами, и даже бразильцы начали программу постепенного освобождения негров, которых они держат в рабстве.

- Господин президент, если мы правы то то, что говорят иностранцы, абсолютно не должно нас касаться, а я верю в то, что мы правы, - упрямо проговорил Джексон. – Я верю, я всегда верил в то, что Господь сам своею волей указал нам создать эту систему как наиболее приемлемую для сосуществования белой и негритянской рас. Отмена ее сейчас по первому требованию иноземцев будет означать такое же предательство, как и отмена ее по требованию республиканцев-негролюбов двадцать лет назад.

- Я понимаю ваши чувства, генерал, и, поверьте, я целиком их разделяю, - ответил Лонгстрит.

Когда политик, которым уже давно стал президент КША заявлял, что он разделяет чьи-то чувства, то, как по опыту убедился в этом Джексон, он имел в виду абсолютно противоположное. И, словно подтверждая это убеждение, Лонгстрит продолжил:

- Тем не менее, другие соображения принуждают меня шире взглянуть на рассматриваемый вопрос.

- Какие обстоятельства могут быть более важны, чем Господня воля, как мы понимаем ее? – Задал вопрос Джексон.

- При условии, что мы правильно понимаем ее, - возразил Лонгстрит. – Если мы вступим в войну с Соединенными Штатами и проиграем ее, победители вряд ли уравняют негром в правах с нами – разве не вероятнее всего, что они попытаются не только освободить негров из рабства, но установить их господство над нами для того, чтобы ослабить нас, как можно более?

Джексон заскрипел зубами. Он никогда не рассматривал последствия поражения Конфедерации. Победа и только победа была единственным исходом, который когда-либо приходи ему в голову. Неохотно, он вынужден был отдать должное проницательности президента Лонгстрита.

- А можем ли мы успешно воевать с Соединенными Штатами, - продолжал гнуть свое президент Лонгстрит, - если их берега не блокированы с моря, а такая задача нашему флоту в одиночку не по плечу. Можем ли мы воевать с ними, если не будет угрозы со стороны Канады, которая вынудит их разделить свои силы и усилия вместо того, чтобы полностью сконцентрировать их только против нас? Так вот, если вы скажете мне, что мы уверены или почти уверены в не меньшем успехе без помощи наших друзей, чем с оной, то тогда отказ в ответ на их требования будет иметь гораздо больший смысл.

- Думаю, как я уже сказал, мы можем победить и без них, - ответил Джексон, но он был слишком честен, чтобы не добавить при этом. – Хотя с ними шансы лучше.

- Именно то, что я хотел сказать, - ответил Лонгстрит, излучая улыбку и мягко подводя своего собеседника к согласию со своей точкой зрения. – И если мы сами сделаем жест доброй воли и де юре освободим негров из рабства, то у нас не возникнет никаких трудностей, которые могли бы проистечь, если бы мы, в силу неких несчастных обстоятельств, вынуждены были освободить их де факто?

В этом была доля правды – возможно, очень большая доля правды. Джексон вынужден был признать это. Лонгстрит напоминал сейчас ему мошенника, двадцать два часа в сутки продающего недвижимость на флоридском берегу, которая на само деле находится под водой. Но президент и был избран именно для принятия решения подобного сорта.

- Я солдат, Ваше превосходительство, - сказал наконец Джексон. – Если таково ваше решение, я без сомнения буду действовать в его рамках.

ГЛАВА 2

Теодор Рузвельт оглядывал свое ранчо со значительной долей удовлетворения. Конечно же, ранчо было частичкой мира Запада, заимствованной из испанского – дома, в штате Нью-Йорк оно называлось бы фермой.

Он глубоко вдохнул сладкого, чистого воздуха территории Монтана.

- Как будто вино легкими пью, - произнес он. – Ни угольного дыма, ни городской вони – ничего, кроме чистого, живительного, вкусного кислорода.

Когда он приехал на Запад несколько лет назад, он был худосочным слабаком, внутри которого скрывался старик, хотя ему едва перевалило за двадцать. Сейчас же, прибавив календарные годы, он чувствовал, как будто годы – нет, десятилетия – слетели с его плеч. И секрет этого был в усердном труде.

Один из работников, седеющий бывший шахтер, который обладал доставлявшим ему мало радости именем Филандер Сноу при этих словах вскинул вверх бровь.

- Кисло... чего, хозяин? – Спросил он.

- Кислорода, Фил, - повторил Рузвельт. – Кислорода. Это то, чем мы дышим. Это то, благодаря чему горят лампы, без чего была бы невозможна сама жизнь.

- А я чегой-то думал, што жизня невозможна без виски аль без баб – как когда, Вот сейчас в Территории живуть больше баб, нежели раньше, а я уже не могу с имя ничего поделать. Рази ж энто справедливо? – Произнес Сноу и с досадой сцедил на землю коричневый поток слюны, смешанной с табачной жвачкой.

Рузвельт рассмеялся, но быстро снова стал серьезным. Его образование сделало его в этих местах белой вороной. У него возникали постоянные трудности при общении со своими работниками, с такими же ранчерами, как и он сам, даже с горожанами в Хелене на какие угодно темы, кроме разве что наипростейших. Иногда он чувствовал себя почти что ссыльным, изгнанным из той, прошлой жизни. Ближайшее место, где можно было поддержать цивилизованную беседу, находилось дальше на юг, в Шайенне или даже в Денвере.

Но затем Филандер Сноу заметил:

- Таперича кажен денек нужно ждать ягнения, - и мысли молодого ранчера вернулись к предстоящей работе, полностью вытеснив из головы образы горения и схемы обмена веществ.

Поодаль, на лугу, овцы щипали свежую молодую травку. На ранчо содержалось несколько сотен голов, а к ним в придачу еще сотни две скота. Помимо полей, где росли пшеница и ячмень, огорода рядом с усадьбой, Рузвельт производил всю пищу, в которой имел потребность, и имел еще достаточно излишков для продажи.

- Самодостаточность, - в голос заявил он. – Мечта каждого человека. И это то, что у меня есть, клянусь богом! Я - хозяин поместья!

- Да, хозяин, вы тут по месту, это точно, - заявил Сноу, снова сплевывая. – Кады вы тока сюды приехамши, вы бывши... эта... как бы весь из себя, городской, мне думается, а сейчас вы ужо полностью прижившись у нас.

- За что я тебе совершенно искренне благодарен, Фил. – Как и много раз до этого, Рузвельт поймал себя на мысли, что хотя он и его работники говорили по-английски, это были разные языки.

- Однако, у вас хороший надел, - продолжал Сноу. – Не махонький, , вы можете делать с йим усе, што хочете, однако, не настолько большой, конешно, штоб целу армию наймать, штоб убрать все. На юге, в Техасе, бают, у йих ранчо величиной с цельное графство, дык оне тама энти земли никак не пользують, толечко коров вырощують. Ежели мое мнение знать хочете, дурость энто и ничего более. - Еще один поток коричневой слюны низвергся на землю.

- Возражений на это не последует, - Рузвельт посмотрел на юг, как будто при упоминании Техаса, его можно было бы увидеть отсюда. – Ты знаешь, когда Соединенные Штаты потерпели поражение в Войне за Отделение, это разбило сердце моему отцу, но я скажу, что мы также избавились от этих мятежников. Они бы принесли сюда свои понятия и свои методы – нечто невиданное здесь, как ты выразился бы – а здесь мы все еще остаемся единой нацией.

- Однако, оне б привезши с собой своих ниггеров, ага, - Еще один плевок Филандера дал ясно понять, каково его мнение по этому вопросу. – насколько я разумею, мятежники без йих не могуть. Однако ж, тут страна белых людей, вот так!

- Еще раз соглашусь с тобой, - ответил Рузвельт. – Соединенным Штатам лучше, что среди нас нет слишком большого числа представителей темнокожей расы. Если бы не негры, сомневаюсь, что наши бывшие соотечественники полезли бы в драку с нами.

- Скорей, ни мятежники, ни мы не воевавши, - заметил Сноу.

Очки в металлической оправе, которые носил Рузвельт и усы, которые он усердно отращивал, помогли ему не выказать того, что он по этому поводу думает. Мгновение спустя его работник продолжил:

- А таперича все к тому, што мы снова будем воевать с энтими сукиными детьми.

- А я утверждаю, что Блейн прав! – Рузвельт сжал кулаки. – Господь знает, мне не нравится республиканская партия, за исключением того, что они хотят занять по отношению к нашим соседям жесткую линию, но в наше время это огромное исключение.

- Это вы, хозяин, точно сказавши, так оно и есть, язви его, - яростно тряхнув головой, ответил Филандер Сноу. –Энти мятежники, с тех самых времен, как мы профукавши войну, возють нас мордами по говну, а энти восточники – оне толечко лыбятся да глотають, да ышшо говорят: «Спасибочки вам», такие кроткие, как овечки. Оченно надеюся, што однажды – скоро - оне впустять Монтану штатом в Союз, и я буду голосовать за людей, у которых есть хоть немного больше твердости. Много не нужно, а самой чуточки будет в самый раз для того, штоб заставить мятежников спуститься с небес на грешну землю, ага.

- Думаю, что ты абсолютно прав, Фил, но конфедераты не единственные враги, о которых мы должны беспокоиться, особенно здесь, в Монтане. – Теодор Рузвельт отвернулся от юга и обратил взор к северу.

- Здесь, недалеко от Хелены, мы находимся всего в паре сотен миль от канадской границы.

- Встречался я с канюками , - проговорил Сноу. – Не самые худшие люди – с ними можно иметь дело. Однако ж, Канада не вольна и независима, как мы. Энти лимонники чё хотят там – то и творят.

- O, конечно же. – Согласился Рузвельт. – И они в состоянии творить все, что хотят, поскольку закончили прокладку своей трансконтинентальной железной дороги примерно в то время, как я появился в Монтане. Единственная причина, по которой они построили эту железную дорогу, единственная причина – говорю тебе, Фил – это переброска британских солдат вдоль границы в те места, где их использование может оказаться наиболее выгодным.

- И где оне принесуть наибольшую пользу, - добавил Сноу.

Рузвельт улыбнулся. Его наемный работник не имел ни малейшего представления о смешном. Он не стал пускаться в дальнейшие объяснения, чтобы не выставить старшего мужчину дураком. Вместо этого он переключился на другую тему, более занимавшую его:

- И сейчас конфедераты, не довольные тем, что последние двадцать лет играли на наших слабостях, запустили свои когти еще и в Мексиканскую Империю.

- По тому, што прописали газеты в последнем разе, кады вы ездивши в город, президент Блейн энто так не оставит, - сказал Сноу.

- Уж лучше, чтоб так оно и случилось. Иначе вся страна вместе с ним покроется несмываемым позором. Его избрали не для того, чтобы он праздновал труса – именно это я неустанно повторяю. – В голосе Рузвельта прозвучала твердая решимость. Уж если он приходил к какому-то решению, он от него никогда не отступал. – Подготовь коляску, Фил. Поеду к черту на кулички - в город разузнать последние новости. Если будет война, то ясно, как день, что вскоре орды «красных мундиров» потекут через нашу границу. Как жаль, что у нас на ранчо нет своей телеграфной линии, ей богу! Ведь хочется знать, что происходит в мире.

Если Филандер Сноу и заботился об окружающем мире, то он великолепно это скрыл. Он мог быть, и возможно, когда-то был неотесанным мужланом, то сейчас работа на ферме и периодические кутежи в Хелене полностью его удовлетворяли.

- Всего пару минут, хозяин – и будет готово. – Он сплюнул, хохотнул и снова сплюнул. – Вы, хозяин, жуть какой смешной бываете, кады вобьете себе что-то в голову.

Пока Сноу запрягал коляску, Рузвельт зашел в дом за своим винчестером. Ранчо располагалось в десяти милях к северу от Хелены в маленькой котловине, окруженной холмами, которые защищали ее от самых сильных метелей. Здесь он больше беспокоился о медведях, чем о бандитах или недружелюбных индейцах, но мало ли что могло случиться? Вместе с винтовкой взял коробку с патронами 45-го калибра. Сноу выкатил из сарая коляску с обещанной скоростью.

- Принимайте, хозяин. – С этими словами он слез с козел, уступая место Рузвельту.