Слава столетия [исторические повести]

Слышна музыка приближающегося шествия.

Третий. Кажется, едут.

Первый. В Петербурге я непременно бываю на каждом придворном спектакле…

Все смотрят на улицу.

Старый дворянин. Сия фигура именуется Спесь.

Девица. Вижу, майн фатер.

Старый дворянин. «Вижу, вижу»!.. Понятно, видишь, не слепая, а понимаешь ли, что к чему?

Девица (жалобно). Понимаю.

Старый дворянин. Не перебивай, а слушай. Видишь, на карете изображен павлиний хвост, потому что Спеси свойственно глупое украшательство. Рядом изображены цветы нарциссы, они знаменуют самовлюбленность. Сие тоже черта характера Спеси. А внизу изображено зеркало с отражающейся в ней глупой и гнусной рожей — такова Спесь в натуре.

Третий молодой человек (Первому). А Спесь–то одета точно в такой розовый камзол, какой тебе летом прислали из Парижа!

Первый. Не нахожу.

Третий. И кюлоты такие же, и шляпа, и прическа, как у тебя.

Второй. Такие, такие! Не отпирайся! Ты все хвалился: «Ни у кого в Российской империи такого камзола нет, только у меня одного есть». А теперь вас двое! Ха–ха–ха!

Старый дворянин. На карете какая–то надпись. Видимо, девиз Спеси. Прочти–ка, а то я не разберу.

Девица (громко). «Самолюбие без достоинств».

Второй и Третий молодые люди смотрят на Первого и прыскают в кулак.

Первый (со смущением и возмущением). Это просто неблагородно. Все знают, что только у меня имеется такой костюм. Ведь кое–кто может подумать, что в этой фигуре содержится намек на меня.

Третий. Возможно, и подумают.

Первый. Ужасно неблагородно и грубо. И вообще не нахожу ничего поэтического в этом маскараде. Одна грубость. Не понимаю, как такие достойные люди, как Бецкий, Сумароков, Херасков, оказались ослеплены этим ярославским купчишкой!

Третий (пожав плечами). Тебе, наверное, виднее, ты же похвалялся, что знаком с Волковым, приятель с ним.

Первый. Я его в приятелях не числю. Ну, видел в придворных спектаклях, встречал раза два–три в знакомых домах. Какой он, актер, мне, дворянину, приятель? Когда этих ряженых привезли из Ярославля в Петербург по указу государыни, нашлись люди, которые вокруг них шум подняли: «Русский театр, русский театр!» Но государыня императрица Елизавета Петровна посмотрела их представление и отослала этот, с позволения сказать, театр обратно в Ярославль. В Петербурге оставила только Волкова и еще двух–трех его товарищей, найдя в них некоторые способности к театральному искусству. Сначала их учили в Шляхетном корпусе, затем, маленько пообтесав, определили служить актерами русского театра, директором которого назначили Волкова. Впрочем, и тогда их театр недалеко ушел от прежнего, их чуть–чуть не прикрыли совсем…

…Увы! Молодой щеголь в последних своих словах был близок к истине: действительно, год назад, с воцарением Петра III, этого тупого солдафона, преклонявшегося перед прусским королем Фридрихом, презиравшего все русское, театр русский оказался под угрозой закрытия.

Только героические усилия Волкова и его товарищей, сделавших своим девизом слова: «Да будет русский театр!», а также дальнейшие политические события отвели беду.

Прошлый, 1762 год, год, предшествовавший нынешнему торжеству русского театра — Московскому маскараду, был для Волкова и трудным и радостным и поэтому особенно памятным, и мысли его постоянно возвращались к событиям этого года.

1762 год — трудный и счастливый год жизни Федора Волкова, или «Да будет русский театр!»

I

Весна 1762 года. Комната в Зимнем дворце.

Петр III — сухощавый, в военном прусском мундире, с застывшим напыщенным и глупым выражением лица. Его жена Екатерина — будущая императрица Екатерина II. Федор Волков. Два гвардейских офицера у дверей.

Волков стоит, почтительно склонившись перед Петром III. Екатерина в стороне нервно мнет в руках платок.

Петр III (резко, отрывисто, словно командует). Какой мне дело до ваш русский театр! Zum Teufel russische Theatr [5]! Я предпочитаю итальянских актрис. И то не на сцене, а на гораздо более близком расстоянии. Ха–ха–ха! (Подходит к Екатерине.) Мадам, вы должны оценить мое остроумие. Ха–ха–ха! Мадам, ручку.

Петр III целует руку Екатерины и уходит.

Екатерина подходит к Волкову.

Екатерина. Сочувствую вам, господин Волков. Я прикажу выдать для вашего театра мои старые туалеты. Большего, к сожалению, я ничего не могу для вас сделать.

Волков. Ваше величество, благодарю вас.

Екатерина уходит.

Первый гвардейский офицер. Какое самообладание у государыни!

Волков. Да, поведение ее величества достойно восхищения и удивления.

Второй офицер. Нынче не безопасно пользоваться милостями императрицы.

Волков. Но было бы бесчестным отказаться от них.

Первый офицер. Вчера государь отдал приказ арестовать государыню и даже послал караул в ее покои. Слава богу, принц Георгий Голштинский уговорил его отменить приказание.

Второй офицер. Этот приказ может быть повторен в любой момент.

Первый офицер. Бедная государыня!

Второй офицер. И добавь еще: бедная Россия. Никогда и никто не унижал Россию так, как это делает нынешний император. Его раболепие перед Фридрихом и всем прусским переходит всякое приличие. Опять везде пруссаки и голштинцы. Нам грозит новая бироновщина.

Первый офицер. Такое долго продолжаться не может.

Волков. И не будет!

Офицеры смотрят на него вопросительно и настороженно.

Волков. То же самое думаете и вы, господа, и будьте уверены, найдется много людей, вам сочувствующих.

Волков кланяется и уходит.

II

Репетиционная комната при театре.

Александр Петрович Сумароков — драматург, бывший директор русского театра, ныне находящийся в отставке, желчный, нервно подергивающийся, в потрепанном камзоле. Волков.

Волков. Вот, Александр Петрович, так и ответил мне государь император на всенижайшую просьбу о бедственном положении театра.

Сумароков. Пруссак! Чего иного ожидать от него! Я уже давно не жду от этих господ ничего хорошего для себя. Все заслуги забыты. В заграничных странах меня с честью именуют северным Расином, а в отечестве только обиды чинят.

Волков. Все просвещенные россияне чтут ваш талант, ваши трагедии.

Сумароков. Без ложной скромности могу сказать, что мною создан русский театр.

Волков. Несомненно, русский театр — ваше детище, и, пока он существует, ваши трагедии и комедии будут украшением его сцены. Разве может умереть «Семира»? Боже, каким восторгом встречают всегда зрители эту вашу трагедию! (Встает в позу и начинает читать монолог Оскольда из «Семиры».)

«Настал нам день искать иль смерти, иль свободы. Умрем иль победим, о храбрые народы!.. Настало то судьбой назначенное время, В которо должны мы вселенной показать, Что нам несродственно под игом пребывать».

Сумароков (аплодируя). Браво! Браво! Порадовал ты меня. С такими актерами русский театр будет жить вопреки всем препятствиям и печальным обстоятельствам. Я уже стар, я помру скоро, но любимых детей моих — мои драматические сочинения — вижу, оставляю в надежных руках.

III

Измайловская церковь в Петербурге. Раннее утро 28 июня 1762 года. В церковь сходятся поднятые с постелей офицеры и сенаторы.

Сенатор. Что случилось?

Офицер. Государь арестован, Екатерина провозглашена императрицей.

Сенатор. Слава богу!

Церковь наполняется людьми.

Входит Екатерина в сопровождении заговорщиков — братьев Орловых, Дашковой, офицеров. Все останавливаются против алтаря.

Из алтаря выходит священник и в ожидании тоже останавливается.

Григорий Орлов. Чего он ждет?

Первый гвардейский офицер. Ждет, когда прочтут манифест. Только после манифеста можно приводить к присяге.

Григорий Орлов. Так читайте же скорее, черт возьми! Читайте!

Первый гвардейский офицер. У кого манифест?

Среди окружающих Екатерину людей шум и замешательство.

Григорий Орлов. Ну!

Замешательство усиливается.

Екатерина (шепотом). Господи! Если сейчас сорвется присяга, он опомнится, соберет сторонников — и все пропало. Господи, помоги!

Г ригорий Орлов (оглядываясь по сторонам). Ну!

Наступает зловещая тишина, и в этой тишине слышен лишь шепот Екатерины.

Екатерина. Господи!..

Из толпы, расталкивая сенаторов и генералов, выходит Волков.

Волков (задыхаясь, как после быстрого бега). Манифест у меня. (Екатерине.) Разрешите прочесть, ваше императорское величество?

Екатерина хочет ответить, но волнение перехватывает ей горло, и она только кивает.

Волков (достает из внутреннего кармана лист бумаги и громко, спокойно начинает читать). «Манифест, данный от ея императорского величества самодержицы всероссийской Екатерины Второй тысяча семьсот шестьдесят второго года июня двадцать восьмого дня в царствующем граде Санкт–Петербурге всем нашим верноподданным».

Григорий Орлов (Первому офицеру). Откуда у него манифест?

Первый гвардейский офицер. Не знаю.

Григорий Орлов. Впрочем, черт с ним — откуда. Главное — объявился.

Волков (продолжает читать). «Всем прямым сынам отечества Российского явно оказалось, какая опасность всему Российскому государству начиналась, а именно закон наш православный и церковь наша крайне уже подвержена оставалась опасности переменою древнего в России православия и принятием иноверного закона. Второе: слава Российская, возведенная на высокую степень своим победоносным оружием, чрез многое свое кровопролитие заключением мира с самым ее злодеем отдана уже действительно в совершенное порабощение, а между тем внутренние порядки, составляющие целость всего нашего отечества, совсем ниспровержены».

Екатерина во время чтения манифеста окончательно пришла в себя.

Екатерина (Орлову). Кто сочинил манифест?

Григорий Орлов. Не знаю.

Екатерина. Посмотри, чьей рукой писано.

Григорий Орлов (вытянувшись, заглядывает в бумагу, которую читает Волков. Удивленно). Лист чистый.

Екатерина. Как?!

Григорий Орлов. Ни одной буковки! А читает, как по писаному. Молодец!

Екатерина. Спасены…

Волков. «Того ради, убеждены будучи всех наших верноподданных таковою опасностию, принуждены были, приняв бога и его правосудие себе в помощь, а особливо видев к тому желание всех наших верноподданных явное и нелицемерное, вступили на престол наш всероссийский и самодержавный, в чем и всем нашим верноподданным присягу торжественно учинить повелеваем».

Волков сворачивает лист и убирает в карман.

Григорий Орлов. Ура государыне императрице Екатерине Второй!