Ангел Украины

Поднес к сигаре, которую определил в угол рта, золотую зажигалку, инкрустированную алыми рубинами. Клацнул… и мне в глаза ударил ослепительно яркий поток не то огня, не то света. Веки, рефлекторно спасая глаза, закрылись…

Когда я их открыл, то передо мной предстала полностью обнаженная мокрая женщина, старательно вытирающая тело огромным махровым полотенцем. Но самое странное было то, что я видел ее в местами запотевшем, висящем на стене прямоугольном зеркале во весь рост. Больше в ванной комнате средних размеров никого не было. Я даже как-то не сразу нашелся… Озарение было внезапным:

ЭТО ЧТО… Я?

«Смертельное убийство»

Женщина была бальзаковского возраста, лет тридцати — сорока, точнее определить я не мог, да и не пытался. Была она небольшого роста, имела худощавое тело, небольшие невыразительные груди и совершенно бесцветно-блеклое (видимо, так выглядит большинство женщин без косметики) лицо. Длинные волосы темно-русого цвета со следами краски, делавшей ее когда-то стопроцентной блондинкой, плоский живот, относительно стройные ноги и ягодицы без признаков излишнего жира дополняли увиденную мной картину.

Она совершала ежедневный ритуал приведения тела в норму, стоя перед зеркалом, напевала фривольную песенку и размышляла. Мимоходом я отметил, что было нечто болезненно знакомое в суетной сосредоточенности ее движений и тут же, не акцентируя на этой мысли внимание, перешел к основному вопросу.

Попытался понять: где я нахожусь? Еще точнее: что есть я? Так, наверное, правильней? Или это два отдельных вопроса? И на них разные ответы? Я смотрел на женщину в зеркало прямо из нее, находясь где-то внутри. Через меня беспрепятственно проходили мысли сей особы, я чувствовал, как махровое полотенце освобождает кожу от воды, даже ощущал ссадину на правой лодыжке (подсознание тут же с готовностью подсказало, что это от удара о кухонный табурет при приготовлении сегодняшнего утреннего кофе). Таким образом, я есть эта женщина? Или нет, и я просто где-то в ней? Сам по себе? Или… как? Будем разбираться.

Для начала сосредоточился на мыслях человека женского пола, в тело коего волею своего собутыльника был определен. Может тут-то как раз некая подсказка и отыщется.

Достаточно было вникнуть в первые силлогизмы ее размышлений, чтоб понять, в чьем теле я оказался. Теперь ясно, почему эти характерные телодвижения показались мне до боли знакомыми. Еще бы! Вот как ты, оказывается, выглядишь без своей боевой раскраски и расфуфыренных нарядов! Даже захотелось присвистнуть от удивления: ай да дядя! Ай да грачик! Приколист! Куда меня загнал! Теперь понятна его ехидная ухмылка…

Мысли, мною услышанные, или нет, скорее возникшие как-то в окружающем пространстве, дали четкий и однозначный ответ касательно личности идентифицируемого объекта. Выглядели они примерно так:

«Название произведения и обложка — это два основных критерия оценки новой книги на сегодняшний день. Именно по стреляющему названию и яркой картинке потребитель оценивает достоинства книги. Тексты без этих атрибутов читателями почему-то восприниматься не хотят. Не интересно им. Самое важное это, конечно, бренд автора, но он уж какой есть, такой есть. Его раскрутка — отдельная тема, длинная и непростая. Не о ней сегодня речь.

Картинкой пусть занимается дизайнер, нечего голову себе забивать, это его хлеб, он прекрасно знает, сколько надо кинжалов, пистолетов, капель крови и женских голых задниц изобразить на обложке. Мое же дело — изобрести название следующему произведению. Оно должно быть забойное: простое, сухое и короткое. Как выстрел. Чтоб запоминалось с одного прочтения.

Примерно так: «Гуляющий труп». Хорошо. Красиво. Непритязательно. Он вышел и сразу — труп. Погулял красавчик… Вот еще лучше: «Труп, идущий по кругу». Пошел в качестве трупа по окружности главный герой. Загадочно и в то же время довольно интригующе. Читателям обязательно понравится. Так, запомним. Другие варианты. Думай, думай, думай.

Надо еще добавлять нечто интригующее с половыми признаками. Потребителю такой товар нравится. Так, так, так… А ну если такой ход: «Жена моего любимого трупа». Как? Нет. Ерунда. Супруга с сексом обычно ни у кого не ассоциируется. Хотя труп ведь любимый у меня, а не у жены. Только вот… Труп, труп, труп. Не комильфо. Нужно нечто иное. Труп в названиях уже приелся. Мммммммм.

Почему «труп»? Нужен синоним. Дохляк, мертвец, падаль, жмурик, тухлое мясо, тело, в конце концов… «Мертвец из бандероли». Звучит совсем неплохо. А что? Ничего. И все же как-то не совсем так. Хотя был же у этой «Крыжовник в сливках». И неплохо продавался. У нее, суки, все неплохо продается. Еще б! Столько бабок в раскрутку этой паскуды вложили. А в меня, козлы жлобливые… Нет, надо остановиться. Так. Отбросим. Забудем. Вернемся к теме. Все не то! Не подходит. Не надо. Не хочу. Не буду. Ммммммммммммм. Ууууууууууу.

Есть же простое литературное слово: покойник. Вот! Не труп, а покойник, именно, покойник. Гуляющий по… по чем-то там… меридиану, параллели (парапету, крыше, перилам, мосту) гуляющий покойник. По чем он вообще гуляющий? Да, не по чем! Не надо ему перемещаться в пространстве. Просто: «Мой любимый покойник». Или не мой, а… покойник моей, например, дочери или племянницы. Любимый. «Любимый покойник моей дочери». Хорошо… Но… это, это уже у меня было… Что-то похожее. Или не у меня. Ну его, этого беспокойного покойника. У всех: как не труп, так покойник!

Вернусь, наверное, к своему любимому названию: «Смертельное убийство». Изящно. Красиво. Гениально. Просто и эффектно, двойное указание на одно и то же действие… А то, что оно главному редактору не нравится, мол четкая глупость в названии усматривается: убийство не может быть не смертельным, так это ничего, его проблемы. А наш пипл схавает. Умных людей в стране все меньше. Кто там будет вдумываться и искать какой-то смысл, кроме того, который я им даю в сюжетной линии. Главное — как красиво звучит: «Смертельное убийство». Не название, а конфетка! Шедевр!»

Из этих подслушанных размышлений литератора женского пола следовал единственно правильный вывод, что тело, в которое я попал, принадлежит широко известному в узких кругах сокращающегося с каждым годом читающего населения нашей страны автору книг в жанре ироничного детектива Тане Шарафутдиновой, которая издается под аляповатым псевдонимом Лесли Счастливой.

С этой писательницей мы были знакомы уже много лет. Правда, только заочно. Пересекаться вживую не приходилось, хотя в возможностях недостатка не наблюдалось. Личного общения между нами не было в основном по моему желанию, вернее, по полному отсутствию такового. Побаивался я не сдержаться и обидеть ненароком в диалоге сию «профессионалку пера» (виртуоза ротационных машин), равно как и ее ироничные детективы. Поэтому, как воспитанный человек, предпочитал не рисковать.

Да уж, интересное решение принял дядя Грач по первому опыту моего перемещения. Чем, интересно, руководствовался, отправляя именно в это тело? Это «жжжж» явно неспроста, как метко высказался общеизвестный мультяшный персонаж. Что-то он этим хотел мне донести. Осталось ни много ни мало: понять, что именно.

А вот интересно, могу ли я как-то влиять на свою… свою… кого? Оболочку что ли? Пусть так. Оболочку, так оболочку. Не время слова подбирать. Миндальничать некогда да и не перед кем. Вот если я сейчас прикажу Счастливой — Шарафутдиновой, например… Ха-ха-ха… Да, точно! Отправляю посыл: стать немедленно во фривольно-сексуальную позу перед зеркалом.

Лесли — Татьяна, не сбиваясь с хода своих изощренных литературных мыслей, повернулась к зеркалу, мягко говоря, спиной, изящно прогнулась, полуприсела, поводила пятой точкой, словно наводя несуществующий прицел на невидимую мишень и начала внимательно рассматривать красное пятнышко на левой ягодице. Ух ты! Ай да…

Повосхищаться своими внезапно обретенными фантастическими способностями я не успел. Изображение зарябило, заерзало, заскакало. Тут же почувствовал нечто похожее на головокружение, раздражающе сковывающую боль и тошноту. Это, похоже, была расплата за легкомысленную команду. Понятно, понятно, безнаказанно такие номера выбрасывать мне нельзя. Не буду! Обещаю! Отпускай, давай! Ух ты, как дерьмово-то. Свет померк окончательно. Я оказался никем в нигде. Ощущения, честно говоря, довольно паскудные. Если б только плохое самочувствие, так еще и полная дезориентация, нет привязки ни к пространству, ни к объекту, ни ко времени. Вообще ни к чему. Темнота и боль. Через несколько минут, как мне показалось, десять-пятнадцать, состояние нормализовалось. Какой отрезок времени реально длилось это наказание, узнать я, естественно, не мог. Да и ладно. Закончилось и закончилось. Фу, слава Богу!

Между тем, пока я постигал первые правила поведения нового качественного состояния, хозяйка закончила водные процедуры, накинула двусторонний красно-черный китайский халат с широченными рукавами, засела за лэптоп и, переполненная гениальностью нового замысла, барабанила, не щадя дорогой маникюр, пальчиками-ногтиками по клавиатуре. Выглядело начало «Смертельного убийства» — часть сорок три дробь восемнадцать, адресованное всем поклонникам жанра ироничного детектива, так:

Мы со старыми друзьями сидели в моем любимом заведении быстрого питания «Вай». По моему приглашению, разумеется. Вернее, встречу назначили они, а место уже выбрала я. Здесь всегда были свежие булочки, прохладительные напитки с кубиками льда приятной трапецевидной формы и мой любимый кофе в пластмассовых стаканчиках с удобными ручками на два пальца. И это не говоря о картофеле фри и широком ассортименте иных блюд молниеносного приготовления, а также постоянно имеющемся в наличии мороженом двух сортов. Сочетание цены и качества в этом заведении было просто изумительным. Я всегда стараюсь при удобном случае забежать и перекусить в «Вай». «Вай» — это быстро, вкусно, удобно и качественно! Вечные ценности! Да еще и недорого!

Я наслаждалась своим любимым горячим напитком из дивных кофейных зерен фирмы «Дзи-Три» перемолотых в растворимый порошок, и щедро здобренным сахаром с едва ощутимым флерным привкусом пенопропилена, который давала одноразовая тара узкоглазого производства. А мои друзья как-то вяло, без энтузиазма, жевали фирменные горячие бутерброды.

— Неужели вы не испытываете удовольствия? — ревниво поинтересовалась я, пристально всматриваясь в их постные мины. — Ведь все ингредиенты вашей еды произведены далеко отсюда и прошли все необходимые экспертизы на нашей таможне! Это уровень!

— Ты, Маша, никак не можешь лишиться детской восторженности, — первым на мой выпад отозвался мой любимый Борюся, большой милицейский начальник — капитан уголовного розыска Борис Федорович Кушнерук. — Тебе рассказать о работе нашей таможни? И с чего ты взяла, что там кто-то проводит экспертизу?

— Расскажи, конечно, все обязательно расскажи! — тут же загорелась я. — Мне все это так интересно!

— Да, Маша, булочки здесь действительно прекрасные, просто восхитительные, только понимаешь, дело у нас очень серьезное, не до плотских услад нам, — поддержала меня в кулинарном деле Рая Закревская, старший следователь прокуратуры, славившаяся, кроме логики и аналитического склада мышления, еще и неприсущим обычно людям в погонах чувством такта. — Страшилками о работе нашей таможни Боря тебя как-нибудь в следующий раз развлечет. Не сегодня. Хорошо?

— Что тут, вообще, говорить? Они там давно все поголовно скучают по тюремной сырости, — буркнул под нос Кушнерук.

— Неужели я вам могу помочь? — искренне удивилась я, внутренне ликуя и боясь спугнуть удачу. — Я, которую вы все время обзываете всякими нехорошими словами и ревностно отгоняете от своих любимых уголовных дел с трупами. Я, богатая сумасбродка, получившая пять лет назад нежданное и неприлично большое наследство, могу быть полезной нашим лучшим столичным гениям сыска? Что я говорю: «столичным»? Первым волкодавам всей страны! И я? Как-то даже не верится вот так сразу. Дайте несколько минут отдышаться, опомниться от такого известия. Или я ошиблась и понадобилась по старому профилю, как преподаватель?

— Старые времена вспоминать не будем, увольте от такого счастья, — мрачнея, отозвался Боря.

— Ну, почему же? — звонко рассмеялась Закревская, показывая всем окружающим свои крепко прокуренные зубы. — А как же сентиментально-радужные ностальгические воспоминания друзей юности?

Я присоединилась к Раечке, предусмотрительно прикрыв рукой рот, памятуя о том, что тоже курю очень много.

Дело было давно, когда все мы были молоды, бедны, задорны и полны оптимизма. В то радостное время я, совсем зеленая выпускница университета, преподавала в высшей школе милиции географию. Все студенты-курсанты были моими ровесниками. А Кушнерук и Закревская, правда по совершенно разным причинам, были моими любимыми учениками.

Борюся все время путал между собой столицы и страны. Для него что Лондон, что Сербия было все едино. Разницы не видел никакой. Испания, Париж, Аргентина, Токио, Иран, Амстердам… Один хрен! Логика его мысли по этому поводу была проста, как железобетонный столб. Ну, есть что-то такое там, далеко, за границей. Да, слышал. И что из этого? Учить все это? Забивать голову всякой мурой, абсолютно ненужной для будущей работы? Задарма расходовать свое серое вещество? Нет уж! Кушнерук не дурак, он будущий гений сыска!

На карте Борюся позорно не мог найти Антарктиду и принципиально не признавал ее отличия от Антарктики. Лед и лед, какая разница, где он находится? Не на соседней улице и слава Богу. Откуда текли и куда впадали какие реки, его не интересовало принципиально. Из моря вытекает или в море впадает? Кому это надо? Я не собираюсь плыть по течению! Океаны он не отличал друг от друга и считал их единым целым. Называл все вместе «Мировой водой». Его любимая фраза по поводу отсутствия даже начальных знаний по моему предмету звучала как-то типа «И этим я горжусь!»

Закревская же, напротив, прекрасно ориентировалась в этих вопросах: четко и не мешкая отвечала, что столица Франции — Париж, России — Москва, а Англии — Лондон. Отличала Бельгию от Бенилюкса, твердо знала, что материков то ли пять, то ли шесть, а не семь или четыре. Не путала параллели с меридианами, никогда не забывала, чем отличается континент от острова и даже полуострова, а канал от пролива и залива. В общем, она была умницей и отличницей.

Вдоволь насмеявшись над прошлым, мы начали напару дразнить капитана его увлечением дня сегодняшнего.

— Вы слышали? Вчера вышел новый диск твоего любимого Гамилко, — проникновенно понизив голос до степени полной нелегальности, сообщила Раечка. — Очуметь — не встать. Вот это песни! Бездна таланта! Я как послушала, так прямо загорелась вся! Решено: буду создавать фанклуб его имени!

— Да не его, а ее, — подлила масла в огонь я. — Это невообразимо! Сколько уменья, интеллекта, эрудиции. Потрясающе!

— Это только сценический образ. На самом деле это он. Или она… Он, она? Какая разница. У мегазвезды пол спрашивать не обязательно. Зачем обращать внимание на мелочи? — продолжала так же шепотом, для полноты эффекта, ехидничать Закревская.

— Это не главное, правильно. Важно совсем другое, — поддакнула я. — Там у него такая романтически возвышенная песня о любви к природе есть, видимо из приобретенного в небогатую студенческую юность личного опыта: «пойду в огород поем гусениц».

— Не гусениц, а червячков, и не в огород, а в сад, — не стерпел капитан и запальчиво возразил на этот выпад. Не давая открыть нам ртов, воодушевлено продолжил. — Вы не понимаете глубины его творчества. Темнота! Это же такой бешеный интеллектуальный потенциал. Такого таланта, как он, в мире не было со времен Битлз. Это же настоящее искусство! Причем, наше — национальное! Мы должны им гордиться! Все как один! А вам бы только хиханьки да хаханьки! Недавно в Москве какой грандиозный скандал с ним был, слышали?

— Нет! — Мы дружно отрицательно замотали головами. Я хотела вставить еще пару слов, но не тут-то было, Борюся говорил на одном дыхании:

— Вы совсем отстаете от творческой жизни. Напрочь! Деревня необразованная! Разве так можно? У него концерт был в одно время с Пугачевой. Так его выступление не состоялось. Вот так вот! Взяли и тупо, в наглую, под совершенно надуманным предлогом отменили!

— Это зачем? — не поняла Рая.

— Как это зачем? — удивился ее непонятливости Кушнерук. — Побоялись, и абсолютно обоснованно побоялись, что на концерт к Алле Борисовне никто не придет. Пролетит примадонна. А все зрители будут слушать его. Вот она силища таланта!

— М-да, — хмыкнула я и переглянулась с Раечкой. Та в ответ скорчила на лице гримаску скуки и страдания.

— Все, что он исполняет, взято из жизни, — не мог остановиться Борюся. — Из жизни простого народа! Из нашей жизни! Все! Вы отъедьте от столицы на пятьдесят километров. Отъедьте, отъедьте. Отъедьте и посмотрите! Там именно так, как он поет, все и обстоит. Люди так живут! Как вы не понимаете? Это же, это же…

На глазах нашего бравого капитана появились чувственные слезы, он трогательно высморкавшись в грязный носовой платок в крупную красную клетку, путая слова, затянул вполголоса шлягер своего любимого певца о самогоне, сале и возвышенной деревенской любви на суровом фоне сельскохозяйственных будней.

Мы с Раечкой еще раз переглянулись, но усугублять не стали. Могли перегнуть палку, а это было бы явно лишним. Вообще, нельзя давить друзьям на болевые точки. Если для Борюси это дело святое, то и ладно. Это его выбор. Он уже совсем взрослый мальчик. Пусть сам решает, от чего в этой жизни ему хорошо и от чего плохо. После непродолжительного перемигивания с Раечкой, по обоюдной молчаливой договоренности тему закрыли.

— Так вот, Маша, давай по делу. Вернемся к началу. Мы тебя потревожили в связи с такими нетривиальными событиями… — решила таким образом разрядить атмосферу Рая и, опасливо поглядывая на глубоко растроганного колоритом национального творчества коллегу, начала излагать суть вопроса. — В семи километрах от Киева по одесской трассе, в коттеджном городке «Золотая усадьба» четыре дня назад был обнаружен труп, судя по всему, народного избранника Закарпатько. Он находился…

— Что значит «судя по всему»? — сразу уловила я подвох в рассказе Раечки. — Это как понимать?

— Видишь, — Закревская наградила Борюсика торжествующим взглядом, — я же говорила, что наша бывшая преподавательница исключительно проницательна. А ты не хотел обращаться к ней за помощью. Она и только она может оказать нам реальную помощь в этом запутанном деле.

Я почувствовала, как щеки мои покрываются румянцем от удовольствия: «А действительно, как я лихо подметила эту деталь в рассказе Раечки. Далеко не каждой дано быть такой сообразительной».

— Не так все было, — запротестовал капитан, прерывая пение и подключаясь к разговору с явным намерением перейти в исключительно деловое русло. — Я беспокоился о безопасности нашей Машеньки. Только и всего. Ни больше ни меньше. Риски-то немалые. А в ее дедуктивных талантах я никогда не сомневался…

— Ха, конечно! И это ты говоришь мне? — хмыкнула Раечка и набрала полные легкие воздуха, готовясь обрушить на Кушнерука поток своих, наверняка, как всегда, умных и оригинальных силлогизмов.

— Вспомни, как она в прошлом году распознала в маленькой девочке загримированного стодвадцатикилограммового уголовника-рецидивиста. И за что зацепилась? За бинт на безымянном пальце, под которым он прятал наколку «Смерть ментам!» — быстро проговорил Борюся. — Это же было конгениально! Мы этого бандита, Хриплого, несколько лет искали! На нем клейма негде ставить. А она: раз и готово! Я тогда лично в главке благодарность и почетную грамоту для нее выхлопотал.

— Вначале я обратила внимание на то, что эта миниатюрная малышка в симпатичном платьице с розовым бантом, сидя на лавочке в сквере, в одиночку пьет водку прямо из горлышка бутылки, закусывая двумя чебуреками сразу, — пробормотала под нос я, польщенная обилием комплиментов.

— Не спорю, — сбитая с мысли хитрым Борюсей неохотно согласилась Закревская и тут же нашлась: — Но это не аргумент, есть причинно-следственная связь…

— Ну хорошо, продолжайте по делу, что там не так со смертью Закарпатько? — нетерпеливо остановила я зарождающуюся склоку, преисполненная желания принять участие в столь громком деле и, если удастся, получить еще одну благодарственную грамоту. Придала лицу нейтральное выражение, а для того, чтобы скрыть истинные причины нервозности, вспомнила о своем любимом домашнем зоопарке. — У меня из одиннадцати собак четыре не кормлены, а одной уже пора укол делать.

— Все, Маша, только по делу! — осадила себя Закревская. — Так вот, Закарпатько обнаружили на территории его земельного участка в двадцать девять и три десятые сотки, в отдельно стоящей сауне…

— Труп Закарпатько, — поправил Раечку Борюся, невинно улыбаясь. — Предполагаемый, причем.

— Предполагаемый труп Закарпатько обнаружили в отдельно стоящей сауне, — наградив капитана испепеляющим взглядом, другим голосом продолжила Рая. — Тело располагалось в положении сидя на небольшом итальянском диванчике напротив плазменного телевизора «Панасоник» полутораметровой диагонали. Рядом с ним на журнальном столике карельской березы лежала предсмертная записка не совсем стандартного содержания…

— Скупые строчки: «В моей смерти прошу никого не винить»? — полюбопытствовала, делая предположение, я.

— Да, нечто в этом роде, — кивнула Закревская. — Только более пространное. Там было описание поэтической истории его пламенной любви к секретарю-референту двадцати двух лет. От и до. На семнадцати страницах. Собственноручно и очень каллиграфично написанное «Паркером». Ручка с золотым пером находилась тут же на столике…

— Девушку нашли? Опросили? — я снова прервала Раечку. — Что она говорит? Подтверждает, опровергает?

— Какая девушка? — не поняла сразу Закревская. — Аааааааааа. Нет. Никакого женского пола. Это парень. Секретарем-референтом у Закарпатько работал юноша. Юлий Власов. Выпускник Киево-Могилянской академии. В офисе народного избранника трудятся исключительно молодые люди, никаких девушек. В записке депутат поведал подробнейшим образом об их довольно длинной любовной связи, которая зародилась еще семь лет назад, абсолютно случайно, на солнечном морском курорте…

— Даже так… Педофилия, — вставила я. — Совращение несовершеннолетних. Тут все понятно. Мальчик, хочешь учиться в Киево-Могилянской академии? Тогда поцелуй дядю.

— Европейские ценности, — хмыкнул Кушнерук и тяжело вздохнул. — Сексуальная распущенность, гомосексуализм, затем пропаганда однополых браков, усыновление такими нетрадиционными супружескими парами детей. И так далее к светлому будущему. К полнейшей деградации и вырождению. Куда только эта страна катится…

— Не катится, а катят ее по определенному сценарию, — поправила его я. Борюся согласно махнул рукой и еще раз вздохнул.

— Только сценарий известен единицам, остальные участники задействованы вслепую, — согласилась с нами Раечка. — Оставим политику, с ней и так все понятно. Вернемся к интересующим нас высоким гомосексуальным чувствам. Так вот, по сути. Квинтэссенция семнадцатистраничных мемуаров педика-депутата в следующем. Юлий стал для шестидесятиоднолетнего политика староват: двадцать два года это не пятнадцать. Не та полнота ощущений, вероятно. Страдалец почувствовал стремительный отток чувств по отношению к своему референту…

— Прошла любовь, завяли помидоры! — конкретизировал Кушнерук. — Такие они непостоянные… как бы мужчины в возрасте.

— Точно так, — подтвердила Закревская. — Для того, чтобы не мучить себя и не травмировать своего возлюбленного разрывом отношений, народный избранник определил для себя такой смелый и благородный выход — решил свести счеты с жизнью.

— Так просто? — удивилась я. — Не поменять мальчика на более молоденького, что в их среде естественно, а сразу за пистолет?

— Мотив тот еще. Мне тоже понравился, — оскалился Борюся. — Любовь, морковь. Ах, ах! Не могу без тонких чувств и толстых обстоятельств на этом свете прожить! Мир вокруг меня без всего этого утратил смысл. Ох, ох! И это все пишет жучара, который полтора десятка лет тупо и целенаправленно откачивал деньги из бюджета страны себе в карман. Причем, исполнял он это шлангом, диаметр которого существенно выше среднего.

— Изложено именно так. Несчастная любовь. Ахи-охи присутствуют на всех семнадцати страницах посмертной записки, — подтвердила Рая. — Почерк депутата. Экспертиза подтвердила. Судя по всему, Закарпатько уединился в сауне и, написав это любовное послание, разрядил себе в голову всю обойму. С его лицом, понятно, возникли определенные изменения. Так что опознание пришлось проводить…

— А какая марка пистолета? — в который раз перебила я Закревскую. Решила исправиться. — Извини, Раечка.

— Ничего, Маша. — Только и успела ответить она.

— ПМ. Пистолет принадлежит депутату. Разрешение, конечно, имеется. — Опередил ее капитан.

— Значит, патронов было не больше семи, — задумчиво констатировала я.

— Да, но вот в чем парадокс: через голову прошли всего пять. Остальных пуль в сауне не обнаружено. Облазили с лупой все помещение, миллиметр за миллиметром. Гильзы на полу есть, а пуль нигде нет. — Окончательно отобрал инициативу у коллеги Борюся.

— Странно.

— Еще как странно. Здесь вообще много непонятного. Очень много. Давно таких дел у меня в производстве не было. Хотя бы вот это: Закарпатько не был левшой, а входные отверстия всех пуль почему-то в области затылка и ближе к правому полушарию, чем к левому. Прикинь.

— Да, неудобный способ избрал наш народный депутат покончить счеты с жизнью, — согласилась я.

— Вот и я говорю, смотри! — капитан достал из наплечной кобуры пистолет. Сидящие за соседним столиком бритые наголо здоровяки сразу же грохнулись на пол и заученным движением прикрыли головы руками. — Это не для вас, поднимайтесь, — махнул в их сторону стволом капитан и добавил, обращаясь уже ко всем посетителям «Вай»: — Спокойно, милиция.

— Борюся, — укоризненно посмотрела на него вынужденно молчавшая последние пару минут Раечка, — ты чего творишь?

— Боря, — охнула я, непроизвольно прижав ладони к груди, — как можно? Мы же в общественном месте!

— А что? — искренне не понял наши реплики Кушнерук. — Я ведь только хочу следственный эксперимент провести. Смотрите внимательно! — он начал энергично тыкать себе в затылок дулом пистолета Макарова, рискуя содрать кожу под волосами.

Амбалы, не поверив в благие, а главное, в то, что они безопасные, намерения милиционера, короткими перебежками с низкого старта, вернее сразу из положения лежа, лавируя между столиками, по-спринтерски направились к выходу из помещения. Вряд ли кто-нибудь смог бы досчитать до трех, прежде чем они скрылись за дверью.

Здоровяки не были одиноки в таком желании. Зал кафе начал стремительно пустеть. Люди, не доев заказанные блюда, спешно покидали «Вай». Посетителям не улыбалось присутствовать при следственном эксперименте с огнестрельным оружием, который затеял посреди бела дня в заведении быстрого питания проводить капитан милиции.

Мало, мол, нам эксцессов: с суперметкими украинскими ракетчиками; с профессиональными пилотами истребителей; с ежегодно, словно по расписанию, напоминающих о себе складах с боеприпасами; с вагонами, которые категорично не желают везти химикаты по рельсам. Много у наших сограждан подобных головотяпных событий на памяти. И этот милиционер туда же! Лучше не рисковать…

— Видите, — азартно продолжал свой опасный эксперимент с оружием Борюся, не обращая никакого внимания на стремительно пустеющие столики вокруг, — явно что-то здесь не так. Нормальные люди так не стреляются! Я даже не говорю об элементарном — нажимать пять раз подряд, тем более семь, на спусковой крючок ну очень неудобно в этом положении. Ладно еще два раза, или три. Такие прецеденты у нас в стране, да и в самой столице, с самоубийцами были и ничего, дела закрывали и отправляли в архив, прокуратура не возражала…

— Кушнерук, убери пистолет, — менторским тоном прервала его рассуждения Закревская. — Хватит паясничать. Мы в кафе, а не в цирке! Следственный эксперимент надо оформлять. В соответствии с нормами Уголовно-процессуального кодекса Украины. А ты тут так, обезьянничаешь, без протокола…

— Погоди, погоди, Рая, в умозаключениях нашего дражайшего Бориса Федоровича есть рациональное зерно, — задумчиво остановила я следователя прокуратуры. Протянула руку за пистолетом. — Ану дай-ка мне попробовать, капитан.

— Только осторожно, — передал мне с готовностью пистолет Борюся. — Это все же боевое оружие.

— Он что, заряжен? — саркастически поинтересовалась я.