Ангел Украины

Александр Чернобук

Ангел Украины

Как бы плохо мы ни говорили о правительстве,

оно думает о нас еще хуже.

Г. Малкин

Любая демократия в этой стране

заканчивается диктатурой

мелких лавочников.

А. Розенберг

Нет ничего страшного в переменах,

если они идут в правильном направлении.

У. Черчилль

Бог не такой, каким его выдумали люди.

Н. Бохан

Как-то в этот раз мне совсем нерадостно, невесело и незабавно. Неуютно, прямо скажем. Это если говорить саркастически. А что? Имею право! Почему бы и нет? Будем пытаться сохранить чувство юмора до последней возможности. До самого конца. Кто-то красиво, емко и безапелляционно заявил, что все беды в этом мире от людей без чувства юмора. Эх, если б только от них!

На самом деле, мне довольно паршиво. Хотя, пожалуй, и это неправильно звучит, еще хуже. Если точней — мне дико не по себе. Дискомфорт полнейший. Если так можно выразиться применительно к моему состоянию.

И почему же так? Да потому, что лежу я с пробитой оболочкой, и из развороченной ауры вытекает миллиметр за миллиметром моя жизненная сила. Похоже, в этот раз вся. Не до веселья как-то в таком состоянии. Не до радости, не до забав. Подыхаю. Дышать или что я, тварь бестелесная, вообще по определению должен делать, дабы сохраниться и продолжить свое существование, становится все трудней. Да уж, дорого дались мне эти столь желанные знания.

Окружающий мир начинает расплываться и сливаться в некий сплошной светящийся спектр… Радуга… Красота… Через нее проходят рябью некие узнаваемые пейзажи: опушка леса с озером, берег моря, горная гряда, стремительный ручей, степь… Конец это мой так настает, что ли?

А как ты хотел? Получить такой заряд негатива от очередного гражданина Украины и весь целиком принять в себя. И так немерянное количество раз. Собрал на себя столько мерзости… постоянным накопительным итогом. Переработай поди эту дрянь. Какие они у нас здесь… Да уж, не ту страну назвали Гондурасом. Неужели в этот раз уже все?

А ведь обещал, что я теперь бессмертный, или как там он говорил? Дядя рукокрылый. Говорить не говорил вроде бы, но подразумевалось что-то примерно в этом роде. Вечный… Как-то непохоже, если судить по ощущениям. Не тяну я на Агасфера. Все… Фенита ля комедия… Что в переводе на наш язык означает: конец кретину. Хотя что тут такого: одним больше, одним меньше…

Жаль только, сколько еще всего собирался хорошего сделать. Можно сказать, только начал. Прав Воланд, беда с этой внезапной смертностью. Не только все планы рушит, еще и угнетает неимоверно.

Вообще-то перед смертью, по расхожему мнению, принято вспоминать всю свою жизнь. Попробовать что ли? Что там у меня в прошлом такого, что должно мелькать, как в калейдоскопе, перед глазами умирающего человека? Человека? Ха-ха, очень смешно! Хотя не всегда же ты был тем, кем сейчас умираешь…

Когда-то ты был… был… был… Кем же ты был? Человеком? Ну да, конечно, человеком. Или, наверное, человеком. Как правильно? Впрочем, какая разница: двуногим, так называемым разумным, короче…

Был ты… был ты… А был ты Сергеем Высоцким, вроде бы как журналистом. Представителем одной из самых подлых и мерзких профессий, которые только придумал род человеческий… Хуже дворников, гаже проституток…

Сергей Высоцкий

«Ревет и стонет Днепр широкий»… Так уж ревет и стонет? Разве? Пора разъяснить свои старые сомнения. Давно хотел, с самого детства. Я обратился в слух и даже склонился над заклейменным пентаграммой чугунным парапетом, рискуя грохнуться вниз с многометровой высоты моста в темную воду. Ничуть не бывало. Ни рева, ни тем более стона…

Абсолютно спокойно несет свои великие воды могучая река, неторопливо и с чувством собственного достоинства омывая и крутой правый, и пологий левый берег. Как же так? А где же указанные в рифму шумовые эффекты разбушевавшейся водной стихии? Ошибся, что ли поэт, почитаемый с такой помпезностью вот уже второе столетие?

Или он за прототип в своем вирше взял другую реку, на склонах которой расположен тот, другой великий город, где он прожил большую часть своей жизни? Где цена его свободы определилась в стоимость всего лишь одной картины, пусть даже довольно известного художника. И та, закованная в гранит река послужила мастеру рифмы предметом вдохновения? Она действительно течет несколько иначе. Хотя тоже, вроде бы, если не изменяет память, не ревет и не стонет…

На ее берегах расположен не менее известный в историческом плане, но более молодой мегаполис. Если в сравнении, можно сказать даже юный. Сотворили его руки человеческие совсем недавно. Северная столица могучей некогда империи едва четвертое столетие распечатала. До этого были там непролазные чащи, смертельно опасные топи и царство диких животных. Вот…

А на кручах этой реки пятнадцать веков назад уже кипела жизнь. Кузнецы ковали мечи, щиты и доспехи. Ремесленники мяли кожи, изготовляли необходимую для обихода утварь. Крестьяне пахали землю, сеяли, собирали урожай, разводили скот. Праздновали свои многочисленные языческие праздники. Поклонялись великому Перуну и целому сонму других, менее могущественных профильных богов. Люди влюблялись, женились, рожали детей.

Здесь же русские князья из века в век занимались интригами, кровавыми распрями, грабежом, междоусобицами, поборами и насилием. Ходили воевать другие земли и, как следствие, были вынуждены отбивать набеги всех своих воинственных соседей: печенегов, аланов, буртасов, кирпчаков, касогов, половцев, хазар и многих других. Истина старая и общеизвестная: как аукнется, так и откликнется. Закон сохранения неизменен и действенен в любые времена. Скудоумие и жадность правителей всегда приносят горе, в первую очередь, своему народу.

В святых пещерах этого города прятались от набегов монахи и неизменно выходили отстраивать его заново. Здесь объявились Рюрики. Здесь, подло обманутые, были убиты Аскольд и Дир, бесславно сложили головы дружинники Игоря, а сам великий князь был наказан за жадность по дороге сюда. Пал древний город под копытами войска хазара Песаха. Здесь пролегал судьбоносный путь из варяг в греки. Здесь великая княгиня Ольга велела истопить древлянам баню и сожгла их всех, рассчитавшись за смерть своего мужа. Здесь мудрые правители, желая сближения с Византией, недоумевающих и сопротивляющихся людей загнали мечами в воду, обращая в христианство…

Здесь, здесь, здесь… Все здесь. В Киеве — матери городов русских! Всего не перечислить. Да, многое видели воды сей реки и не раз ее волны пенились кровавыми гребнями…

Костры захватчиков, глухой топот копыт степных коней по песку, пьяные гортанные выкрики победителей, бесноватые пляски в сатанинских отблесках, стоны пленных, умирающих и раненых, кровавые пожарища, вопли насилуемых невольниц…

Тысячи и тысячи людей из века в век страдают из-за глупости, жадности, чванства, гордыни, подлости и бездарности правителей этого райского края… Почему же так не везет этой плодородной, богатой и красивой земле? Где справедливость? Или это действует тот же закон сохранения? И Бог в довесок к многочисленным благам природы добавил именно такую, всеуничтожающую национальную ментальность?

Тряхнул головой, прогоняя наваждение. Видения из глубины веков неспешно рассеялись. Сознание вернулось к реалиям жизни: в свое время, в свой город, к привычным запахам и звукам. За спиной проносились, вот уж действительно, которые с воем, а иные со стоном и даже скрежетом редкие автомобили. В три часа ночи мост Патона в Киеве не самое оживленное место на Земле. К счастью.

Совсем другое дело днем, и не только на этом, на всех мостах города не протолкнешься: пробки, аварии. И не разберешь, первое — причина, а второе — следствие или наоборот. Толкотня, визг тормозов, рев двигателей, нескончаемая какофония звуковых сигналов, вонь бензина, клубы выхлопных газов и нервы, нервы, нервы. Конец света. Хоть не выезжай.

— Можно было и на машине приехать, а не бросать ее Бог знает где. Поставил бы на аварийку… даром, что на мосту остановка запрещена… пробку ночью б не создал, как теперь видно…

Произнес вслух, пребывая еще под впечатлением картин средневековой жизни, не имеющую совершенно никакого права на существование мысль. Поставить на мосту автомобиль, а самому рядом философствовать под водку. А потом что? Как многочисленные друзья в погонах, почти не ориентируясь в пространстве и имея единственным путеводным маяком огни лаврской колокольни, путая педали, рулить в сторону дома? Нет уж, увольте! Не по мне это!

Прикурил очередную сигарету, плеснул из стоящей на ограждении моста бутылки немного, на два пальца, водки в пластмассовый стаканчик, отсалютовал им правому, залитому миллионами огней берегу города, спохватившись, то же проделал с левой, более скромной в плане иллюминации стороной, и неторопливо выпил. Глубоко, с наслаждением затянулся и выдал в теплый ночной воздух:

— Это надо, куда тебя занесло: патриарх украинского слога, хазары, князья, измены, грабежи, мерзость правителей, беды народа… К чему бы это? Сегодняшняя реальность гораздо банальней, проще и куда актуальней, чем все вместе взятые великополитические подлости былинных предков. Впрочем, связь тут на поверхности. Мало что изменилось с тех пор. Государственные деятели Украины (как бы не называлось в иные лета наше государство) всегда, во все времена думали в первую очередь о своем месте во власти, а не об интересах страны. Вот почему из пучин подсознания и выплеснулись прежние смуты, подлости и предательства… Аналогия прямая. Что было тогда, то происходит и сейчас. Безудержная, всепоглощающая жажда власти и материальных благ мелких людишек, прорвавшихся благодаря нелепому случаю к рулю управления страной. Поэтому-то ревет и стонет полтора тысячелетия не Днепр, а народ, который живет как на левом, так и на правом берегу реки. И наши дни, к сожалению, все так же далеки от столь желанного исключения из этого печального правила…

Механическим движением руки нашел бутылку и, почти не глядя, плеснул еще. Поднял стаканчик, начертил им несколько замысловатых фигур в воздухе, но пить не стал. Поставил тару на парапет. Упер в еще теплый после солнечного дня чугун ладони и, глядя в мерцающие огни ночного города, раздельно произнес старую истину:

— Театр без зрителей не имеет смысла! — поняв, что на меня отсутствие публики особо не влияет, продолжил размышления, но все же не вслух. К чему напрягать связки, если вокруг никого нет? Что за неронщина? К тому же, город не горит. Пока, во всяком случае.

Больной, можно сказать, выстраданный на крови и глубоко личный, почти интимный вопрос, к которому ты периодически возвращаешься, а сегодня обошел вниманием. Пока обошел. Все. Момент настал? Пора? Ну-ну, с чего ты там обычно начинаешь? «Может все же надо написать ЭТУ книгу?» — кажется, с этого. И смешно и грустно одновременно. Ээээхххххххх…

Книга, книга, книга. М-да! Материал так долго собирал. Из кого только информацию не вытрусил. «Ободрал» многих. Где только не был. Что только не делал. А как хотел… Горел идеей и желанием… Казалось — вот это будет вещь! Куда там «потрясателю мира» Джону Риду с его «Десятью днями…» Романтик, греющийся у большевистского костра, не более…

Такие надежды возлагал на этот проект. А на поверку оказалось: никому такое произведение не нужно. Никому. Абсолютно. И забросил…

Какое там лучшее из перечня рабочее название было? «После революции, в среду». Так, кажется. Другие менее выразительными показались…

Книга о всем известных «оранжевых» событиях 2004 года в Украине. Как те победили на президентских выборах этих. Или эти победили тех? Кто они ТЕ, а кто они ЭТИ? Есть ли между ними хоть какая-то разница? И кто помогал тем, а кто тянул этих. Короче, была идея выложить всю подноготную этой «революции». Объективную, реальную картину. Ни за одних или других, а как было на самом деле. Правду написать хотелось…

Ну и кому это знание надо? Все, кому был интересен механизм сего действа с прагматично-меркантильными целями, в курсе. До мельчайших подробностей. Многие в теме. А те, кто не в курсе… их так и называют — народ. Люди, простые люди… Им-то оно зачем? Вся эта «высокая» политика? Эта мерзость, подлость и откровенная грязь? Зачем лишать сограждан последних призрачных иллюзий? Хотя вряд ли на сегодняшний день остались в стране романтики, верящие хоть кому-то из вещающих с экранов телевизоров о всеобщем братстве, росте ВВП, прорывах в светлое будущее, великой идейности украинских «вождей», национальной идее и экономическом чуде…

Какое нас может ждать светлое будущее с такими «лидерами»? Если первые лица государства, даже не вдумываясь в сказанное, говорят, что только мечтают о том, чтобы в стране не стало нищих, голодных, больных стариков, которые не в состоянии оплачивать себе лечение, беспризорных детей… Мечтают… Эти проблемы, что сами как-то рассосутся? Не вы ли сегодня у руля власти? То одни, то другие. Делать, господа, ничего не пробовали? Кроме выкачки денег из бюджета себе в карманы, я имею в виду. Может, и получилось бы…

А люди наши все терпят. Всю жизнь что те, что эти ноги о них вытирают. Стоп! Вот это ты сказанул: «о них!» А себя ты к кому отнес? К китайцам? О нас, о нас вытирают, так будет точнее. О тебя тоже, не скромничай.

Или таки надо написать эту книгу? Кому нужна ТАКАЯ книга? Тем? Этим? Людям? Вряд ли. Тебе? Еще меньше. Ну так забудь, плюнь и разотри. Жаль, конечно, книга получилась бы интересной. И в смысле произведения и в материальном плане определенная перспектива прослеживалась…

Ведь были предложения от обеих заинтересованных сторон: как временных «победителей», так и ненадолго «побежденных». Облей грязью, изобличи подлые игры оппонентов против своего народа, а про нас напиши, какие МЫ хорошие, честные и патриотичные, в отличие от иных представителей политического террариума страны, и все… Ты будешь, мальчик, нашим королем! Со всеми вытекающими последствиями.

Сейчас уже был бы избранной политической силой обласкан со всех сторон. Сыром в масле катился б по жизни. И все без особых напрягов. Погавкивай на оппонентов благодетелей периодически, да оды хвалебные последним сочиняй позабористей. Как все, ну или почти все, украинские собратья по перу и делают.

На телевидении какую-нибудь высокоинтеллектуальную передачку для умственно недоразвитых вел бы сейчас с гордым видом эрудированного идиота. Сам бы регулярно мелькал на канале мерзких новостей. Некие грамотные мысли толкал бы, вливаясь в стройный хор таких же ораторов при кормушках, отрабатывая свой довольно приличный ломоть хлеба с маслом и икрой…

Регалиями обвешали б, как новогоднюю елку игрушками. С ног до головы. Академиком каким-нибудь сделали б, прецедент такой есть. Проорал невразумительно о светлых идеалах демократии — и академик. А уж народный депутат — автоматически. Чем писатель хуже иных представителей творческой интеллигенции Украины? Сладкое бремя славы. Кому его не хочется? Пожалуй, нет таких. Хочется всем, только вот не все готовы заплатить за это собой. Таких, правда, совсем немного, и надо ж так сложиться, что ты оказался в их числе.

Не пошел ни по одному из возможных вариантов. Все взвесил, посмотрел на одних, на других, третьих и отказался. Не захотел пойти против себя, против совести. Тогда не захотел. А сейчас как? Не жалеешь? Ответь-ка честно, как на исповеди. Хотя бы себе.

Попробовал. Собрал всю свою искренность в одном известном всем месте. Сконцентрировался. Подумал о своем материальном положении. Потом о своем месте в этой жизни. Помечтал о чем-то неопределенном. Автоматически вернулся к проблемам нашего государства. Размежевать себя с ним как-то не смог. Хотя и попытался.

В этой связи представил лица наших калиброванных политиков. Вспомнил их «подвиги». Прокрутил в голове их шаблонно-одинаковые словеса. Карточной колодой в руках опытного шулера пролистались лицемерные улыбки, неизбежно сопровождающие очередные красивые и щедрые обещания. Передернуло. Бррррр. Нет уж, увольте. Из их рук ничего, кроме яду. Я потом спокойно не то что жить — спать не смогу.

Жополизов в стране хватает и без меня. Куда ни плюнь, обязательно попадешь в идейного творца новой формации. Любое псевдореволюционное веяние, очередные «спасители» страны приходят к власти, и украинский интеллигент тут же бежит, спотыкаясь и мучаясь творческой одышкой, за своим заказом, рассчитывая все на те же тридцать серебряников.

Готовы делать за сладкий кусок абсолютно все, моментально забывая, каким богам служили еще вчера. Бессонными ночами сочинять хвалебные романы, в муках актуального творчества рожать стихи и перекладывать их на музыку. С патриотическим трепетом и героическим надрывом тут же распевать эти песни о новых кумирах. Ваять скульптуры и писать картины с натуры первых лиц государства, придавая им черты античных богов. Переписывать историю, находя там такое, что все исторические личности в гробах переворачиваются, обнаруживая в своих генеалогических древах всяких приписанных короедов. Все на алтарь столь востребованной злобе дня!

Бесспорным лидером в этой гонке за позорным призом является журналистская братия, которая наперегонки соревнуется в подхалимстве и лизоблюдстве, гордясь этим и называя сию мерзость профессионализмом. Хотя тут особо не поспоришь: что специалисты, то специалисты. Так залижут, что и дырки не останется. Как в том анекдоте. Где же ваш анус, господин большой начальник? — Нет? Значит зализали.

Так что увольте, профессиональных проституток и без меня в стране хватает. С лихвой. Между ними даже конкуренция появилась. Пошла борьба за качество услуг. Новые технологии. Демпинг. Покупки оптом и тому подобные прогрессивные дела, согласно мировым законам экономики. А коммерческий подход убивает все некоммерческие институты. Все хорошее, доброе, светлое летит в тартарары…

Простите великодушно, но счастье, за которое вы так усиленно боретесь, пусть будет без меня. В соревнованиях, кто чище вылижет платящую задницу, я участвовать не стану. Поэтому мой искренний на сто процентов ответ: НЕТ. Не жалею о том, что не сделал это тогда. И не буду делать сейчас. Такую, как они хотят, книгу никогда не напишу и ни под кого я не лягу. Точка. Больше эту тему можно не обсуждать.

М-да… Жестко ты… Идею вот только жалко. Книга получилась бы хорошей. Честной, объективной. Настоящей, без фальши. Не напрягаясь, вспомнил начало главы о «барабанщиках»:

«Здесь люди работали. Слаженно, споро и самоотверженно. Им было не до шуток и не до веселья. Сосредоточенные лица, перекошенные физическим дискомфортом, который они создавали в каком-то приступе патриотического мазохизма себе и всем окружающим. Выстроенные на крутом склоне напротив здания Кабинета Министров несколько десятков двухсотлитровых бочек, по сути, выполняли роль иерихонских труб, от работы которых по чьему-то замыслу должен был рухнуть предыдущий строй.

Страшный треск, гул и грохот не давали возможности находиться в непосредственной близости от барабанщиков даже относительно непродолжительное время. Огромные металлические бочки были уже изрядно изуродованы. Их периодически вертели, меняя точки приложения ручек от лопат, играющих роль барабанных палочек. Несмотря на лютый декабрьский мороз, активисты были раздеты до пояса. Вокруг их тел клубились облака пара. Работа была жаркой. Сколько в среднем выдерживал один барабанщик, не знал никто. Скорее всего, это зависело от личных качеств каждого из этих упорных людей. Судя по тому, что треск и грохот не прекращались ни на минуту, ротация барабанщиков была регулярной. Недостатка в желающих не было, и процесс был непрерывным.

Вокруг стояли, сидели, бродили тысячи людей, приехавших в эти непростые для страны дни со всех уголков Украины. Они заполнили все центральные улицы столицы. Их глаза были полны надежды. Люди жаждали перемен. Они устали быть бесправными, голодными рабами в своем государстве. Барабанный грохот в центре Киева сулил изменения. Людям хотелось, чтобы перемены были к лучшему. Им очень хотелось верить в то, что провозглашалось политическими говорунами с трибун. Многие жадно слушали и трепетно верили…

Иногда сюда подъезжали на своих дорогих машинах сытые при любой власти представители украинского бомонда: известные актеры и актрисы, раскрученные и не очень певцы и певицы, телеведущие всевозможных каналов, прочие члены творческой элиты Киева. Они красовались перед камерами в роли дирижеров, помахивая руками перед орудующими палками на морозе «барабанщиками» и щеголяли оранжевой символикой, эстетично вписанной в элегантные наряды из норковых манто, песцовых шуб и стильных дубленок.

Операторы в эти моменты с двойным азартом работали камерами, предвкушая, как они из этих заготовок наделают вставок в политические передачи, клипы и документальные ленты. Знаменитости старательно, вдумчиво и с удовольствием им позировали. Они тоже прекрасно понимали, куда пойдет этот материал. Был именно тот день, который кормит журналистскую, вечно голодную на сенсации и мерзости любого рода саранчу год».

Как ты, однако, вызверился на собратьев по перу. Наболело? Ведь ты тоже не шахтер, не моряк, не летчик и не инженер. По масти такой же. А, писака? Причем, с десятилетним стажем. Сам сколько бумаги перевел за все эти годы? Одно радует, что журналист Сергей Высоцкий был, а не есть, и стаж у него десять лет теперь уже окончательный. Все в прошлом. Бывшая акула пера в настоящем — свободный художник и холодный философ.

Зря, наверное, швырнул на стол удостоверение спецкора. Можно было и спокойно положить. Без пафоса и надрыва. Не удержался. Детская тяга к дешевым театральным эффектам. Нате вам, мол. Ешьте. Как претенциозная проститутка. Как будто впервые в свои тридцать три года узнал, что пресса, ВСЯ пресса страны продажная и грязная, как дешевая портовая шлюха.

Чего изволит Господин? Что ему нравится? Вот так? Да? Пожалуйста. Сюда? Конечно! Всегда готовы обслужить по первому разряду. Приходите к нам еще! Можно даже без душа, все оближем. Всенепременно. Смазка у нас своя есть. Останетесь довольны. Тьфу…

«Кто девушку ужинает, тот ее и танцует» — эта фраза произносилась тобой на всем протяжении жизни с завидной регулярностью. Так что ничего нового под луной и в этот раз не произошло. Кто платит, тот и заказывает музыку. Истина старая и общеизвестная. Нет, что-то другое меня зацепило. И что? Откуда такая реакция? И на что, собственно?

Когда Артем, которого ты уважал за принципиальность и порядочность, со своего редакторского кресла начал туманно изъясняться о политической необходимости и экономической целесообразности, витиевато путая коллектив в придаточных предложениях, изрек новый, развернутый на сто восемьдесят градусов курс газеты, вот тогда ты и осознал эту щемящую грусть от вынужденного предательства. Вот в чем дело. Тогда-то и решил: ну вас, умных, рассудительных карьеристов к известной всем маме…

А сам ты как думал? Так чистеньким и проскочить? Всю карьеру проработать честным криминальным репортером? Пахарем. Без политических заказов, без участия в корыстных разборках, без интриганства, без подлости и предательства? По определению не получается: быть проституткой наполовину невозможно. Никак! Как минимум: будешь профессионально непригоден. Вплоть до дисквалификации…

Постой, а ведь не первый раз бросил удостоверение. Такое уже когда-то с тобой было… Было, было, было… Точно! В ранней юности, на самой заре, так сказать, карьерного взлета. Да, да, на университетской практике, лет… лет… лет двенадцать, похоже, назад. В областном «независимом» еженедельнике.

Тогда сожалений было еще меньше, чем сейчас. Сильное дело — уйти из мерзкого издания. Юным максималистом продажность печатного органа была расценена как досадное исключение, которое только подтверждало правило хрустальной чистоты журналистской братии. Да уж. Молодость, молодость.

А что же там произошло больше десяти лет назад? Уже, наверное, и не вспомнить в подробностях, что там и как было. Хотя, в общих чертах, конечно, несложно. Практика. Журфак университета. Четвертый курс. Толстый областной «самостоятельный» рупор общественности был изначально под руководством МВД. Это в первые дни моей практики. Далее ментовской еженедельник после снятия за коррупцию генерала, начальника областного УВД, перекупил с потрохами местный вор в законе, которого вскоре убили, и у «независимой» газеты появился следующий хозяин.

Еженедельник старательно, «профессионально» и громко пел на все голоса. Первый номер, вышедший за время моей практики, был в честь доблестных людей в погонах, которые неустанно, не щадя жизни, охраняют покой мирных граждан. Следующий, всего через неделю, вещал о том, как оборотни в погонах (причем, все сотрудники органов без исключения) воруют при обысках колготки и нестираные носки, сажают невиновных людей в каталажку, беспредельничают с утра до вечера и с ночи до утра и вообще, за три копейки готовы сделать все что угодно. Еще через семь дней сей печатный орган неожиданно распознал в самом крутом бандюгане региона мецената, любителя детей и утонченную высокодуховную личность. Ну, и так далее. Последующие выпуски тоже «радовали» своей непредсказуемостью. Словом, «кто заплатил, имеет все права». Причем, на все.

В тот момент жизни мне не надо было никакого дополнительного юмористического чтива: просто сравнивай номера газеты, в которой работаешь, и смейся на здоровье. Веселуха! И прозрение. Тогда отчасти.

Да, для полной картины главный редактор там был педофил отмороженный, извращенец гребаный. Старикан, за семьдесят. Козлина похотливая. Так и чесались кулаки в зубы этой скотине дать… Короче, впечатления от первого опыта работы в прессе были еще те.

С этим-то все ясно. Что тогда было, то и сейчас в этом причудливом зоопарке под названием мир средств массовой информации происходит. А вот что там с тонкими струнами твоей души творилось? Новый опыт, как-никак. Первый раз ведь тогда столкнулся с прозой жизни. Ммммммммммммм… Нет, пожалуй уже не вспомнить, в особенности сейчас, при тормозящем память алкоголе в крови. Да и Бог с ним. Было же кроме грязи и хорошее в жизни. И немало.

Вернуться бы в прошлое лет эдак… На сколько? На пятнадцать? Тридцать три минус пятнадцать получается восемнадцать. Ну да, уже на пятнадцать. Это год назад было на четырнадцать. Туда, назад. В мой заветный сон… Туда, где осталось все самое святое, лучшее, доброе, прекрасное. Единственное, что многие годы по-настоящему задевает душевные струны, что заставляет просыпаться со слезами на глазах. Это воспоминания про мои восемнадцать лет…

И дело не только в юном возрасте и не столько в самой студенческой жизни. Даже не в вечной дружбе, безграничном доверии друг к другу, открываемым истинам и безграничной жажде познания. И не в столь прекрасном щемящем чувстве первой любви, единственном настоящем рыцарском чувстве, неоскверненном похотливой страстью. И не в бесконечной восторженности первооткрывателя мира. И не в искреннем восторге провинциала, попавшего в столицу. А в чем? Во всем этом вместе? Пожалуй, но не только, есть еще нечто, что продолжает бередить тебе ночами душу…

Этот сон приходит ко мне с завидной, но непрогнозируемой периодичностью уже долгие годы. Очень реалистичный сон о прошлом. Мне восемнадцать лет, я учусь на первом курсе университета. Вокруг настоящие друзья, которые готовы ради меня на все. Безраздельно царит атмосфера дружбы, любви, познания истины, благородства, честности и порядочности. Мы постигаем этот прекрасный, радужный мир, творим кумиров и живем открыто: без подлостей, интриг, предательства и прочих мерзостей «настоящих» продвинутых в сторону «успеха» взрослых личностей.

Только этот сон и позволяет вспомнить в жизненной бестолковой суете, что была у меня другая, абсолютно отличная от этой корыстной сутолоки счастливая жизнь. А слезы наворачиваются при каждом пробуждении именно оттого, что это качественное состояние души утрачено и утрачено навсегда. Его никогда не вернуть, никак…

Никогда уже в этой жизни ты, цинично-матерый волк, не сможешь радоваться тем незамысловатым вещам, которые искренне радовали тебя, юного идеалиста-студента. Никогда не будешь испытывать трепетного страха и сладкого томления перед свиданием с самой прекрасной девушкой на свете. Никогда больше не испытаешь того бесшабашного чувства локтя готового на все друга и не ощутишь неповторимый вкус купленного на последнюю мелочь мороженого.

То состояние души, присущее только романтике молодости, ушло и ушло безвозвратно. Навсегда. Оттого и просыпается широко известный, всеми любимый и вечно одинокий, дважды разведенный журналист со слезами умиления и бесконечной жалости к себе, грустя и грезя о безвозвратно ушедшем, потерянном навсегда мире.

Эх, действительно, вернуться бы в свои восемнадцать лет и прожить весь этот утыканный ошибками жизненный путь иначе… Совсем по другому. Свернуть, зная все последствия неверного шага, в спорный момент жизни в другую сторону и выпрямить эту причудливую неправильную кривую. Может от этого не только у тебя все б изменилось… Глядишь и жил бы в другой Украине. В настоящей, гордой, светлой и свободной стране.

Провел по подозрительно увлажнившимся векам тыльной стороной ладони. Никакая боль, ни физическая, ни душевная никогда не могла выдавить слез из этих глаз. Только этот ностальгический сон и связанные с ним воспоминания и размышления. Странное качество.

Медленно повернул голову в сторону виднеющихся в темноте многочисленными огнями высоченных, этажей эдак в сорок, башен-новостроек на левом берегу и от неожиданности вздрогнул всем телом. Пластмассовый стаканчик с очередной порцией в этот раз не выпитой водки покатился по парапету и едва не полетел в мутный поток реки. Сорокоградусная жидкость расплылась в причудливую лужицу.

Хорошо, что не бутылка с водкой, — автоматически констатировал мозг, а рука рефлекторно подхватила опустевшую пластмассовую тару. Тело непроизвольно сместилось в сторону от стеклянного сосуда с драгоценным напитком, — если эта емкость разделит судьбу стакана, то вечер поэтически-пьяных раздумий можно будет считать законченным, до ближайшего магазина идти далеко.

Мысли прошли веером и в ту же секунду вылетели из головы. Все мое внимание было занято другим явлением. То, что я обнаружил рядом с собой, реальностью быть никак не могло. И тем не менее, я это видел.

— Это что за мультики? — риторически, но все же довольно громко поинтересовался я. Судя по всему, у себя же.

Дядя Грач

Рядом, не далее чем в двух метрах, на исковерканном временем ограждении моста сидел огромный грач. Черная птица внимательно изучала меня, склонив голову на бок. Ее глаза, две влажные черные бусинки, словно гипнотизируя, пристально смотрели мне прямо в лицо. Взгляд был осмыслен и пытлив. Было такое ощущение, что грач задал некий важный, философский вопрос и теперь терпеливо ждет ответ от собирающегося с мыслями собеседника.

Я зажмурил глаза, мысленно досчитал до пяти, тряхнул головой и снова размежил веки. Ровным счетом ничего не изменилось. Птица была на месте, она так же пристально и требовательно смотрела на меня, и наклон ее головы не изменился ни на градус. И тут я заметил в правой лапке палочку чертовски похожую на миниатюрную бамбуковую трость, а на блестящей антрацитовой грудке крошечный, но очень стильный галстук.

— Да, дела! — не зная, как оценить ни такое внимание, ни тем более такое явление, недолго думая, на автомате, добавил: — Присоединишься? Налить рюмаху? Граммов пятьдесят, а?

— Почему же так мало? Больше, что жалко? — если можно применить такое слово к птице, то грач усмехнулся.

Да, да, именно усмехнулся. Причем, довольно ехидно. Это дошло до меня быстрее чем то, что он произнес. Это сказал МНЕ ГРАЧ. Он мне СКАЗАЛ! Я что слетел с катушек? Парам-па-па-па-прам-па! Птица заговорила. Да. Доигрался. Крыша едет не спеша, тихо шифером шурша…

— Что пора пить бросать? А, господин Высоцкий? — не давая мне опомниться, продолжил пернатый визави. — Ведь так обычно у вас, людей, говорят, когда начинают маленькие зеленые чертики вокруг шмыгать, белки по книжным полкам прыгать, птицы разговаривать…

— Нннннннет, не жааааалко, — не совсем членораздельно замычал я, механическим движением наливая водку в стаканчик.

— Ладно, не буду смущать господина журналиста своим видом. Интрига посеяна и остается, а вот пить мне так несколько неудобно будет. Я все же гордая птица, не закапывать же сей благородный напиток по грамму в клюв, — проговорил грач и тут же начал быстро увеличиваться в размерах, в то же время размыто меняя форму.

Он, словно резиновая игрушка, в считанные секунды раздулся до размера среднего человека и перетек в форму мужичонки лет пятидесяти самого обычного вида: потрепанный костюмчик черного цвета, несвежая белая рубашка с блестками, аляповатый трехцветный галстук, черные туфли на шнурках. В руках, теперь уже нормального размера бамбуковая трость. Волосы с проседью, расчесанные на пробор, лицо глумливое. Он сидел прямо передо мной на парапете и протягивал свободную от тросточки руку к стакану:

— Теперь можно. Я готов.

— Пожалуйста, — я, словно неисправный робот, шарнирно-механическим движением вложил пластмассовую тару ему в ладонь. Деревянно добавил: — Пейте на здоровье.

— Ваше здоровье, дорогой, многие лета, — тоном профессионального тамады пожелал он, вычертил в воздухе стаканчиком некую салютующую кривую и с видом заправского выпивохи опрокинул содержимое сосуда в рот. Причмокнул от удовольствия. — Красота! Поговорим?

— Попробуем, — протянул я и тупо уставился на новоявленного собутыльника. Мысли путались. Похоже, это был ступор. А грач, между тем, продолжал балагурить: