Батальоны вступают в бой

Из кино возвращался вместе с Шугаевым. Шли молча и слушали последние известия по радио. Голос московского диктора сообщал вести с полей и заводов. Старший политрук многозначительно заметил;

— Ну вот, Александр Андреевич, и двадцать первое укатило. Бессараб-то провел!..

Пришлось промолчать. Ночью не раз просыпался, вслушивался. По дорожке возле штаба мерно вышагивал часовой. Время близилось к рассвету. Вдруг всполошилась листва на деревьях, налетел ветер, и палатку заполнил густой, сварливый гул самолетов. Они шли из Румынии. И опять надежда: «Может, провокация?»

Нет, это не провокация! С противоположного берега ударили пушки. Сначала снаряды рвались на укрепленной полосе, затем задели и наш лагерь.

Я рванулся к телефону. Связи нет! Фашисты бомбили спящие города. Дым и зарево взвились над Черповицами, Хотином, Каменец-Подольском.

Как же быть? Открыть ответный огонь — нарушение приказа. А «юнкерсы», отбомбившись, снизились и из пулеметов обстреляли нас.

Ни артналет, ни удар авиации не вызвали среди личного состава батальона паники — многие бойцы и командиры участвовали в прорыве линии Маннергейма и получили хорошую боевую закалку. Но всех тяготила паша пассивность. Среди разведчиков уже были убитые и раненые. Это заставило меня действовать. Я послал Курдюкова в штаб дивизии. Эскадрон вывел в район укрытия, мотострелковую роту привел в боевую готовность, а танкам приказал открыть огонь по фашистам.

Так началась для меня и моих сослуживцев Великая Отечественная война.

И тогда, и много лет спустя я не раз вспоминал Маркауцы. Обидно, что мне не удалось ближе познакомиться с железнодорожником из Румынии. Я не успел даже записать его имени, а дивизионный архив первых месяцев войны погиб.

Хочется сказать доброе слово не только о Маркауцы. Все, кто своевременно сообщал нам об опасности, заслуживают этого. Ведь эти люди не военные разведчики, выполняющие свой служебный долг. Ими руководила гуманная идея — предупредить народ, которому грозит внезапное нападение, помочь сорвать коварные планы агрессора. Ради человечности и человечества они рисковали своей жизнью, родными, а подчас и родиной.

3

Поздно вечером позвонили от полковника А. Н. Червинского. Командир 164-й стрелковой дивизии вызывал к себе. Я ехал и гадал зачем.

С первого дня войны солдаты Антонеску пытались прорвать нашу оборону вдоль Прута, но безуспешно. К концу недели их активность спала, и на границе воцарилось относительное затишье. Даже не верилось, что на главном направлении немцы продвигаются по тридцать километров в день.

Мы понимали, что покой на участке нашей армии временный.

Штабные землянки дивизии располагались на восточной окраине деревни Доликяны. Я ожидал встретить у Червинского командиров полков, но он сидел за картой один. Чем-то озадаченный, полковник машинально включил электрический свет, хотя вечерняя зорька за окном еще не потухла.

Мне бросилась в глаза резкая перемена во внешности комдива. Невысокий, жилистый, подвижной и быстрый на слово, он на этот раз вяло протянул руку и как-то безучастно предложил сесть.

— Как настроение у бойцов?

Его вопрос окрылил меня. Все мы, советские воины, готовились бить врага только на его земле. Я верил, что наша дивизия в конце концов перейдет к активным действиям. У меня даже голос зазвенел:

— Готовы выполнить любое задание!

— Это хорошо, капитан. А вот населению не помогаешь. Только что новоселицкие женщины…

Он не договорил. Его отвлек телефонный звонок. Полковник взял трубку:

— Червинский…

Но по мере того как он слушал, на его лице опять заметной тенью легли бессонные ночи. Вдруг он резко крикнул в трубку:

— У тебя не разведчики, а… Повтори поиск! Всё!

Повернувшись спиной к телефону, комдив продолжал с раздражением:

— Ситуация! На Южном фронте немцы и румыны сосредоточили двадцать четыре дивизии и пятнадцать бригад. Где они нанесут главный удар? Нужен «язык». И такой, чтобы кое-что знал. А разведчики таскают каких-то кретинов.

Полковник бросил сердитый взгляд на телефонный аппарат. У меня мелькнула догадка: «„Язык“! Вот зачем вызвал».

Но командир дивизии вернулся к прерванному разговору:

— Да… Так вот, новоселицкие женщины жаловались: ни хлеба, ни продуктов у них, А за порядок в Новоселицах отвечаешь ты…

Некогда мне было в разгар военных событий заниматься житейскими делами. Однако приказ есть приказ. В тот же вечер вместе с Курдюковым отправились мы в Новоселицы. Местечко, особенно район станции, румыны каждый день обстреливали из тяжелых орудий. Но сейчас на улицах было тихо и безлюдно.

Нашли пекарню. Дверь нам открыл сторож с огромным рыжим котом на плече. Он поведал: начальство улепетнуло, кладовщик ключи с собой забрал, печи вторую ночь холодные…

— Хотели бабы сами склад открыть, да не тут-то было: не дверь, а броня, что на крейсере. Был у нас такой случай на флоте…

Случай, возможно, интересный когда-то произошел, но слушать было некогда. Я извинился и попросил старика показать, где склад с мукой. Старик оказался прав: толстая железная дверь была закрыта на висячий и внутренний замки.

— Вот бы сюда Иванова! — заметил коновод. — Николай любой замок отомкнет…

Я послал Андрея за Ивановым, а сам решил обойти постройку. Длинное глухое здание, из серого камня, с двумя вентиляторами, под красной кирпичной крышей. К нему примыкал низкий забор, за которым светились окна приземистой мазанки.

Во всем городе ни огонечка — всюду маскировка, а тут два светящихся окна и даже без занавесок. Я постучался. Случай свел меня с братьями-железнодорожниками. Они только что вернулись из трудного рейса. Севернее Львова к их товарному поезду привязались немецкие самолеты, потом обстреливали танки. И все же они угнали паровоз, под обстрелом отцепив разбитые вагоны.

Старший брат, машинист, обрадовался моему приходу и попросился к нам добровольцем:

— Не подведу.

Он был краток и решителен. А младший, помощник машиниста, по-бабьи отговаривал брата:

— Куда лезешь, Паша?! Все это зря! У немца всего больше — и на небе и на земле. Он прет без удержу! Нам скоро крышка!

Хотелось осадить паникера, разъяснить ему, что успехи гитлеровцев временные, но в данный момент было не до разговоров.

— Вы, случайно, не знаете, — обратился я к братьям, — кладовщика соседней пекарни?

— Мамалыгу? Как не знать! Рядом живет…

— Он что, эвакуировался вместе с семьей?

— Может, и сбежал, — пожал плечами старший брат, — только кто-то из них остался. Сейчас мы проходили, так за оградой собака лаяла: кто-то же ее кормит.

— Факт, кормит! — подхватил младший брат. — Я Мамалыгу знаю! Он не только дом — окурок на землю не бросит. В коробочку откладывает. Да и зачем ему бежать? От кого бежать? До Советской власти он тут работал агентом фирмы румынских вин. А кто вам сказал, что он удрал?

Моя ссылка на сторожа пекарни заставила братьев призадуматься. Старик, бывший моряк Черноморского флота, пользовался доверием Кругловых. Павел заявил:

— Ну раз дед сказал, значит, Мамалыга в самом деле снялся с якоря.

— Снялся! А куда? И надолго ли? — Младший брат вытер мокрые руки и подошел ко мне: — А зачем он вам?

История с ключами и закрытым складом еще больше растревожила братьев. Они уже слышали от сослуживцев о том, что в городе нет хлеба. Но не знали причины. Несмотря на смертельную усталость, Павел первым предложил свои услуги:

— Подкараулить надо. Он, поди, ночью придет…

— Факт, придет! — поддержал младший и поднял палец: — Но Тайфун учует нас и лаем предупредит его. Пса бы под буфер…

Задачу решил Курдюков. Он вернулся не только со своим другом, но и прихватил на всякий случай Леру.

И достаточно было Андрею устроить засаду возле дома Мамалыги, как собака поняла, что надо кого-то взять.

Курдюков и братья Кругловы засели в разных местах, но все против ветра. Так что Тайфун полаял, поворчал и притих. Около трех часов ночи Лера, лежавшая возле Курдюкова, поднялась и бесшумно зашагала в темноту. Андрей ничего не слышал, но догадался, что хозяин возвращается домой со стороны ручья, задворками.

Схватка была короткой. Когда Павел электрическим фонариком осветил сопевшего Мамалыгу, он уже лежал на земле, прикрыв голову руками.

Рядом, за каменным забором, остервенело лаял Тайфун. Он рвался на помощь хозяину, но не мог преодолеть ограду. Недалеко от Мамалыги в траве нашли макет со свежим мясом.

Лера, по словам Мамалыги, сбила его в тот момент, когда он хотел перебросить сверток через забор. А о том, что во время падения успел отшвырнуть парабеллум в крапиву, промолчал. Однако Лера отыскала и оружие.

Мамалыга оказался резидентом румынской разведки. Рослый, с волевым подбородком и смелым взглядом, он своим заявлением удивил нас.

— Одно из двух, — сказал шпион, — если вы сейчас разделите мясо поровну между двумя собаками, то я охотно буду отвечать на все вопросы; если же оставите моего пса голодным, ничего не отвечу даже под пистолетом.

Его просьбу выполнили. Он отдал ключи от склада с мукой и без сопротивления последовал в особый отдел дивизии. Я не присутствовал при его допросе: мне нужно было наладить работу булочных и магазинов. После комдив поблагодарил за поимку Мамалыги и дал понять, что агент с успехом заменил «языка», так как только-только вернулся с правого берега Прута.

Братья-железнодорожники вскоре были зачислены в разведбатальон и прошли со мной почти всю войну. Но об этом дальше…

4

Начиная с 1 июля противник не раз пытался форсировать Прут. Особенно упорно он рвался на мост возле железнодорожной станции Липканы.

Мост! Мы сохранили его для наступления, а теперь никак не можем подорвать. Вражеские пулеметы и минометы не подпускают к нему. Но и румыны не в силах проскочить через него. Они уже потеряли два танка и больше взвода солдат.

Сегодня неприятель при поддержке авиации снова бросился на мост. Стрелковый батальон старшего лейтенанта Петрова отбил все атаки. Поняв, что переправой ему не овладеть, враг перенес артиллерийский огонь на Новоселицы.

Этот участок оборонял 144-й отдельный разведывательный батальон. Я и мой заместитель капитан Иван Сосин понимали, что теперь румыны попытаются прорваться через наши боевые порядки.

Перед нами карта. Государственная граница, от которой мы ни на шаг не отступили, на юге проходила по реке Прут, а севернее — по суше. Сосин показал на «пятачок»:

— Вот тут надо ожидать. — Его карандаш вывел стрелку. — По суше проще и танкам и пехоте. А нам трудней: за нашей спиной река. Если они переправу уничтожат, то сбросят нас в воду…

Заместитель рассуждал правильно: форсировать реку труднее, чем действовать на суше. Но та же река, за нашей спиной, может стать преградой для отступления — и наши бойцы будут обороняться до штыковой атаки. А русского штыка боятся все…

На «пятачок» я послал замполита Шугаева. Его задача — поднять дух красноармейцев, укрепить их решимость стоять насмерть. А Сосину приказал подтянуть танки к Кривому колену, не сомневаясь в том, что комдив одобрит мою инициативу.

Так оно и вышло. Полковник Червинский уже получил сведения о том, что противник обстреливает наш правый берег. Комдив не отменил моего приказа, хотя напомнил, что 144-й батальон — особый. Он состоял из танковой и мотострелковой рот, кавэскадрона и роты бронемашин с пушками. По тому времени это была ударная сила соединения. И конечно, ее нужно было приберегать.

Из штаба дивизии я возвращался с Курдюковым. Он, разумеется, не знал сути нашего разговора с комдивом, однако вставил реплику очень кстати:

— Я б на месте мамалыжников рванул по воде…

— Почему? — заинтересовался я.

— А потому, что на войне все хитрят. — Он махнул рукой в сторону реки. — Меня ждут на «пятачке», а я б через плес, где пошире да поглубже, где меня никто не ждет. И вдарил бы!..

Он смачно причмокнул и, приподнимаясь в седле, обратился ко мне:

— Товарищ комбат, разрешите нам с Ивановым засесть у плеса…

Я дал Курдюкову свое согласие, а сам подумал, что враг вряд ли полезет в воду, да еще там, где глубоко и широко.

Это соображение подтвердил замполит Шугаев. Он только что вернулся из боевого охранения и сообщил, что напротив нашего «пятачка» противник сосредоточивает танки.

Весь вечер румынская артиллерия методически обрабатывала наш передний край, отрезанный рекой. И капитан Сссин уверенно повторил свой прогноз. Плотный, с крупной головой и басистым голосом, он вообще излагал свои мысли весомо, убедительно:

— Ручаюсь, на рассвете дадут артналет, бомбанут, а потом бросят танки с пехотой. Нам нужно подтянуть…

Он не договорил: в это время грохот дивизионной артиллерии заглушил не только его голос, но и залпы пушек нашего батальона. Комдив Червинский сдержал свое слово: организовал нам поддержку. Мне вспомнились его слова: «Учти, капитан, двенадцать дней войны, а вся линия обороны семнадцатого корпуса нигде, ни в одном месте не прорвана. И если это случится на участке нашей дивизии, да еще на месте обороны твоего батальона, подведешь не только себя — весь фронт. Понял?»

К десяти часам вечера артиллерийская дуэль закончилась, наступила тревожная тишина. Я перенес КП батальона ближе к опасному месту и, как только стемнело, переправился через Прут…

Этот участок границы, отрезанный рекой, основательно укрепили минами, проволокой, дотами и системой траншей еще пограничники. Здесь оборону держала мотострелковая рота лейтенанта П. Романенко. Недавно в районе Герцы, где румыны пытались прорваться, она действовала смело, решительно и отбила все атаки. Я был уверен, что и теперь бойцы Романенко не подведут.

Встретив меня, Романенко глазами поискал Курдюкова. Обычно меня сопровождал коновод. Сейчас Андрей остался на левом берегу Прута. Высокий белокурый лейтенант доложил мне, что артобстрел не принес большой беды.

— Двое легкораненых и небольшие разрушения…

Вот развороченный блиндаж. Еще вчера он казался недоступным. Чистая, полная луна рассветила исковерканный стол. На его крайней доске длинная лесенка зарубок. Ими Романенко отмечал, сколько и за какой период противник выпускает снарядов.

Идем по ходу сообщения. Его восстановили. В «лисьей поре» спит красноармеец. Спит в обнимку с винтовкой. Его почерневшее лицо с провалившимися щеками мало похоже на живое. Найдет ли он силы в себе снова выдержать обстрел, бомбежку и мужественно встретить вражеский танк?

Лейтенант Романенко, словно прочитав мою мысль, уверенно заметил:

— Под Герцами он первым бросил связку гранат под гусеницы.

В боевом охранении красноармейцы не спали. Они, дымя цигарками, беседовали о рыбной ловле. Но горка гранат говорила о том, что бойцы прекрасно знают о предстоящем бое. Они готовы отбить любую атаку. Здесь уже побывал политрук Шугаев.

Луна еще маячила над рекой, когда я пришел к танкистам. Командир роты лейтенант А. Тихонов проверял боевую готовность машин. Как всегда с улыбкой, он заверил меня, что враг «дальше Прута не допрет!».

Казалось, все сделано. А твердой уверенности в том, что мы точно разгадали замысел противника, не было. Не хватало «языка». Дивизионные разведчики вернулись с пустыми руками. Они проходили мимо моего КП и сообщили, что напротив «пятачка» земля гудит под ногами — идет активная подготовка к штурму границы.

И как ни странно, информация разведчиков еще больше смутила меня. Уж больно демонстративно противник действовал: на этом участке даже не взлетали осветительные ракеты. Мне невольно вспомнились раскосые глаза с хитринкой. Не прав ли Курдюков?

Оставив на КП начальника штаба, я быстро зашагал в сторону большого плеса. Густой туман как дымовая завеса прикрывал Прут. Восток готовился к встрече солнца. Не успел я взглянуть на часы, как впереди меня, на стыке двух батальонов, одна за другой разорвались гранаты.

Картина прояснилась не сразу. Первое, что подумалось: наши бойцы глушат рыбу. Но вот из речного тумана донеслись крики, стоны, ругань, всплески воды. И весь этот шум забила длинная очередь станкового пулемета. Он строчил с нашего берега. По четкому ритму можно было безошибочно определить, кто лежал за ним. Еще во времена советско-финской кампании Николай Иванов в совершенстве овладел искусством снайпера-пулеметчика.

Противоположный берег поспешно огрызнулся пулеметным огнем. Но из наших никто не пострадал. Пулеметчиков прикрывал толстый накат из бревен. Иванов, в каске, глухим баском доложил мне:

— Товарищ капитан, ваше приказание выполнено…

— Какое приказание?