Батальоны вступают в бой

Александр Свиридов

БАТАЛЬОНЫ ВСТУПАЮТ В БОЙ

Глава первая

СУРОВЫЙ РАССВЕТ

1

осле обеда, когда лес, в котором мы располагались, казалось, совсем поник от палящего зноя, столь характерного для бессарабского лета, в мою палатку вошел дежурный в новом снаряжении и весело доложил:

— Товарищ капитан, принимайте подарки…

На реке Прут наша дивизия сменила пограничников. Покидая государственный рубеж, они передали нам укрепленный берег и оставили не совсем обычные сувениры — ореховые удочки, разбитый пулемет и старую овчарку, которая отслужила свой срок и теперь, седая, с прогнутой спиной и заметно осевшая на ноги, смотрела на курносого бойца в зеленой фуражке с последней надеждой.

А тот, вручая лейтенанту Булаху потертый поводок, предупредил, что у Леры должен быть один хозяин… Он сказал:

— И пусть зайдет ко мне. У каждой собаки свои повадки.

Он опустился на колени и, лаская овчарку, заговорил с ней, словно она понимала каждое его слово:

— Не серчай, пришло время разлуки. Тебе пора на пенсию, а мне домой, на родной завод. Жить буду в общежитии, так что сама понимаешь… Тебе здесь лучше будет. И ты, старушка, тут еще пригодишься. Ну… прощай!

Воин мог бы долго рассказывать, сколько ночей просидел он вместе с Лерой в секрете, сколько раз она спасала ему жизнь, как зализывала рану на руке. Но к чему лишние слова?

Опираясь на передние лапы, Лера сидела перед пограничником, заострив уши и все еще на что-то надеясь. А он быстро встал и, не оглядываясь, поспешил к воротам лагеря, точно боялся, что собака бросится за ним.

Да, они расстались просто. Но от этой простоты у меня пересохло в горле, и я, молча наблюдая за Лерой, думал: «Надо найти для нее подходящего хозяина».

Лейтенант Булах, к сожалению, не мог ее взять. У него был конь Донбасс. Красавец! Весь белоснежный, грива волнистая, ноздри и глаза черные. Булах безумно любил его. Возиться еще и с Лерой ему было недосуг. Он ведь все-таки начальник штаба отдельного разведывательного батальона!

Решил посоветоваться с Андреем Курдюковым, моим коноводом. Он явился в начищенных сапожках, в кавалерийской фуражке, лихо сдвинутой набекрень. Докладывая, взмахом ладони задел свой огненный чуб:

— Товарищ комбат, по вашему приказанию…

Я прервал его и показал на Леру. Рассказ о пограничной собаке Андрей выслушал равнодушно. Я знал, что у него в кармане всегда имелся сахар для его Жулика и моего Рассвета, и попросил угостить животное. Но Лера даже и носом не повела. Она все еще смотрела в сторону лагерных ворот.

— Чуешь, Курдюков?

Коновод на минутку задумался, потом, тряхнув кудрями, сказал:

— Иванов! Он же охотник! Вот кому доверить…

Иванов служил в комендантском взводе. Он часто охранял штаб батальона. Мы с ним не раз беседовали по душам. Его любимая тема — север, лыжи, ружье и собаки. Казалось, что он-то должен без всякой просьбы пригреть старую овчарку. Однако мы с Андреем ошиблись.

Оказывается, Иванов любил не всех собак, а только охотничьих. Его заинтересовала не пограничная собака, а разбитый пулемет. Он взялся починить его.

— «Максим» при охране штаба ой как пригодится…

И по тому, как этот приземистый, широкогрудый боец взялся за ручки пулемета, я почувствовал, что ему нельзя отказать в просьбе. Но кому же передать поводок?

К счастью, новый хозяин сам нашелся. Он присел на корточки перед Лерой, поднял с земли кусок сахару, положил его на свой утиный нос и строго сам себе приказал:

— Нельзя! Тубо!

Овчарка с удивлением посмотрела на маленького бойца в помятой пилотке. Его конопатое лицо, с открытой голубизной в глазах, дышало добротой и детским озорством. Он ловко носом подбросил вверх рафинад и крикнул:

— Можно! Пиль!

И Лера, показав нам черную пасть, схватила гостинец.

Вопрос был решен. Мне, кстати, вспомнилась одна история, связанная с этим дрессировщиком.

В состав нашего батальона входил кавалерийский эскадрон. Все лошади хорошо выполняли команды. Только один вороной Герман никого не слушался, когда ему приказывали лечь на землю.

Мы уже решили списать его в обоз. Но в это время помощник повара Семен Бердникович принес мне обед и стал слезно проситься в эскадрон. Я, говорит, в Белоруссии на конном заводе работал. С малых лет поил и купал лошадей…

Я не возражал, но поставил условие «Положишь Германа — конь твой!» Бердникович охотно согласился. И через неделю, на удивление всему эскадрону, Герман послушно лег перед ним. Так Семен стал кавалеристом…

— Бердникович, — поинтересовался я, — а чем будешь кормить овчарку?

— Так я ж на кухне свой человек! — засмеялся он и, задорно подмигнув собаке, строго скомандовал: — Лера, взять ногу!

И Лера послушно пошла за ним.

А вскоре «старушка» действительно оправдала свой хлеб.

Жена командира роты Вера Тихонова выписалась из больницы. Я попросил Курдюкова нарвать для нее букет цветов. В районе Сырой балки росли чудесные болгарские розы.

Бродя там, Андрей обратил внимание на двух усачей с мешками за спиной. Они шли в балку. Обычно местные крестьяне ходили туда за глиной. А эти, наоборот, что-то с собой несли.

Курдюков заподозрил неладное: последовал за ними. Незнакомцы, заметив человека в военной форме, как сквозь землю провалились. Андрей не стал тратить время на поиски: быстро вернулся в лагерь и, передав мне цветы, рассказал о виденном.

Его информация меня насторожила. Пограничники, сдавая нам государственный рубеж, предупредили, что противоположный берег Прута забит румынскими войсками: «Смотрите в оба!» А вчера зарубежное радио сообщило, будто на румынскую границу прибыли четыре немецкие дивизии. Что это: маневры или стратегическое развертывание вооруженных сил?

Любая граница требует бдительности. А западная сорок первого года особенно беспокоила нас. Я немедленно организовал поиск.

И через пятнадцать минут Лера уже взяла след. За ней, вытирая потные лица, почти бежали Семен Бердникович, Андрей Курдюков и Николай Иванов. Собака сначала привела красноармейцев в балку, где неизвестные спрятали взрывчатку, а потом настигла и самих диверсантов. Возможно, вооруженные нарушители границы решились бы оказать сопротивление, но опытная овчарка опередила их. Она подкралась к ним незаметно и так рявкнула, что они побоялись даже руками шевельнуть.

При этом, как рассказал Андрей, «старуха» совершенно переродилась: щетина на спине вздыбилась, отчего Лера стала казаться выше. А главное, откуда у нее взялись проворство и сила? Она, как молодая, перепрыгивала через камни. А взгляд ее прямо гипнотизировал. Она так люто смотрела на арестованных, что они даже во время допроса косились на овчарку.

Один из диверсантов плохо, но все же говорил по- русски. Он много лет жил в Бессарабии. Его каменный дом и обширный участок с виноградником достался молдавским колхозникам. Офицер войсковой разведки 3-й румынской армии, которая занимала правый берег Прута, сказал ему: «Если хочешь вернуть свой дом и виноградник, помоги нам в одном деле…»

Диверсанты подтвердили, что к ним, в Румынию, прибыли германские соединения и что солдаты их прямо говорят о «неизбежной драке с русскими». Диверсантам поручили на советском берегу создать склад взрывчатки и в момент вторжения парализовать железнодорожную ветку Черновицы — Липканы: не дать русским быстро подвести резервы, сорвать маневры и эвакуацию материальных ценностей.

Нам думалось, что после этого тревожного сигнала сверху последуют соответствующие приказы и распоряжения. Но их не было.

В эти дни в дивизионном клубе армейский лектор- международник авторитетно заявил:

— Гитлер боится Красной Армии и на всякий случай страхуется — сосредоточивает войска на восточной границе. — Он эффектно вскинул руку: — Страх, а не сила по ту сторону кордона!

Эти слова успокоили нас. И случай с диверсантами нами рассматривался как обычное происшествие на границе.

По-прежнему, не меняя ритма, мы продолжали укреплять рубеж, нести охрану его и совершенствовать боевую выучку. А на той стороне, по всему было видно, к чему-то усиленно готовились. С западного берега Прута доносились подстегивающие выкрики, лязг гусениц, шум моторов.

2

В ночь на 12 июня с румынского берега к нам приплыл молдаванин. Стоя перед нами, он дрожал. И дрожал не потому, что промок: ночь была на редкость теплая…

Замполит Василий Шугаев, всегда чуткий, доброжелательный, сейчас смотрел на перебежчика прищурившись. Старший политрук явно не верил ему. Ночного гостя задержали разведчики, находившиеся в секрете. Еще не известно, куда бы он пошел, если б не попался. Может, лазутчик?

— Обыскать, — шепнул старший политрук и кивнул на пухлый брючный карман молдаванина.

Я медлил. Один неосторожный шаг — и перебежчик может не сказать нам всего, что знает. Возможно, он и дрожит потому, что опасается: поверят или не поверят?

Приветливо улыбаюсь, а сам мучительно думаю: «Враг или друг?»

Сначала говорил он торопко, сбивчиво, подергивая бровями. Раскурив предложенную папиросу, внимательно взглянул в мои глаза, и речь его стала спокойнее.

Молдаванин Маркауцы учился в одесской школе. Дружил с русскими ребятами, полюбил Пушкина, Гоголя и до сих пор читает их произведения на русском языке. Слушая его, я невольно подумал: «Именно таких, побывавших в Советском Союзе, знающих русский язык, и засылает к нам иностранная разведка».

Яркая автомобильная лампочка освещала палатку, стол и чистый лист бумаги. Я не записывал, боясь нарушить непринужденность нашей беседы…

— Да вы садитесь, согрейтесь чайком, — подал я термос.

Он поблагодарил, опустился на угол табурета и, принимая кружку с чаем, первый раз улыбнулся:

— Обещал жене не расставаться с кольцом… — Он вытащил из кармана брюк мокрый носовой платок, завязанный узлом.

Блеснуло толстое обручальное кольцо. Подозрительный карман перестал быть подозрительным. И все же думалось: «А что, если актерствует?»

Замполит, сидя за столом, толкнул меня ногой, давая понять, что к нам залетела редкая заморская птаха.

И все же хотелось верить перебежчику. Его рассказ не противоречил нашим наблюдениям за правым берегом Прута. Оттуда доносился не только рокот танков, но и плач румынской деревни: крестьян выселяли подальше от границы. Трудно было поверить, что наши «мирные» соседи готовились к большим маневрам, о чем сообщила зарубежная печать. Этак «маневрируя», Гитлер захватил Австрию, Чехословакию, Польшу, Францию, Югославию и Грецию. Конечно, русский каравай сразу не проглотишь: можно подавиться. Но чем черт не шутит!

В бухарестском ресторане Маркауцы слышал, как пьяный немецкий офицер просвещал румынского: «Русские абсолютно не готовы к защите. Мы похороним их молниеносно. А вам на закуску — Одессу».

Пришелец чувствовал, что один из нас не верит ему. Он демонстративно обращался только ко мне:

— Прошу вас, капитан, не надо моей фамилии в печати. Там, — он указал в сторону границы, — моя семья. Фашисты расстреляют всех, если узнают…

— Понимаю! — ответил я.

Маркауцы — железнодорожник. Исколесил Румынию, сопровождал цистерны с бензином в Польшу, знал, куда идут военные эшелоны, расположение армейских складов, места скопления войск. График доставки горючего воинским частям позволил ему определить день вторжения на русскую землю…

— Это произойдет 21 июня!

На миг представилась картина внезапного удара, и меня охватил холодок. Внезапность — большой козырь в любой битве. Замысел Гитлера коварный. Мой собеседник говорил о том же:

— Гитлер бандит! Не верьте ему! Ударит в спину! Предупредите Москву. Немедленно предупредите!..

Выходило, что Гитлер заключил с нами пакт о ненападении ради внезапного нападения.

Поблагодарив молдаванина за благородный поступок, я, не теряя времени, отвез его в штаб дивизии.

Оттуда через некоторое время пришел приказ: в случае провокации — ответного огня не открывать.

Приказ этот выполнялся строго. Немецкий разведчик летал вдоль границы и нагло фотографировал наши укрепления. А советские зенитки и самолеты не мешали ему вести воздушную разведку.

Многие из нас только пожимали плечами. Не стану кривить душой, я тоже в какой-то мере смирился с обстановкой благодушия, хотя не без тревоги ожидал 21 июня.

Обычно на воскресенье я уезжал к семье в Хотин. Но в субботу 21 июня не поехал. Наблюдательные посты и дозоры сообщали о передвижении войск на противоположном берегу. Это беспокоило…

Наш отдельный разведывательный батальон, которым я командовал, располагался по самой границе. Мотострелковая рота лейтенанта Романенко находилась в полевых сооружениях, танковая рота лейтенанта Тихонова укрылась в роще восточнее погранзаставы, кавалерийский эскадрон соседствовал с нею. Бронерота была в тылу.

Решил побывать в подразделениях. Направился к кавалеристам. Командир эскадрона старший лейтенант Коробко после доклада попросил разрешения послать разведку на ту сторону реки.

— Погоди, не торопись. Придет твое время. А пока наблюдай и прислушивайся.

Я знал, что эта форма разведки не по нутру Коробко, но приказал больше ничего не предпринимать.

— Проведи меня к твоим секретам. Кто на левом фланге?

— Командир отделения Сысоев, с ним бойцы Бердникович и Иванов.

— Пойдем к ним.

Красноармейцы располагались в хорошо замаскированных окопах. Высокий, стройный командир отделения Сысоев доложил:

— Секрет номер два, старший — командир отделения Сысоев. В секторе наблюдения за последние три часа появилась новая цель — группа пехоты в составе 20 человек, окапывается…

— Где? — спросил я.

— А вон, левее бугра, что в двухстахпятидесяти метрах от берега.

Наклонившись к бойнице, я увидел солдат в форме мышиного цвета, орудовавших лопатками.

— Продолжайте наблюдение и обо всем докладывайте, — сказал я Сысоеву.

Взглянув в сторону Бердниковича, который лежал рядом с Ивановым и зорко всматривался в противоположный берег Прута, я заметил, что лицо его было строже обычного, исчезла беззаботность.

— Как дела, товарищ Бердникович?

— Хорошо, товарищ капитан, — тихо ответил он.

— Как Герман?

— Второй день не вижу, у коноводов он, соскучился по нему.

— О коне позаботятся, — успокоил я его.

Вечер провел с бойцами. Вместе с ними смотрел картину «Трактористы». Фильм не без веселых сцен. Но мне было не до смеха: на экране тарахтели колхозные машины, а мне чудилось, что за моей спиной рокочут вражеские танки.