Большая Мэри

Ту же землянику, сорт «Фестивальный», Маша купила втридорога на рынке. А у соседки муж с работы из цеховых теплиц притащил земляничные отростки.

Перед Новым Годом только она, Маша, плетётся на ёлочный базар, и ей достаётся облезлая не кондиция. Соседи уезжают в сумерках в лесок и, подмигивая, достают из багажников пушистые ёлочки.

– Маша, да Бог с вами! Вы умные книжки читаете, канал «Культура» по телевизору смотрите. Статьи в научный журнал пишете. У них свои приоритеты, у вас свои. Не завидуйте им. А с ёлочками попадутся полиции и лесникам: получат своё.

– Не попадутся. Они рисковые, удачливые. И у них с полицией и с лесниками вась-вась, – вздыхает она, тиская носовой платочек.

Ночью я включаю лампу и торопливо записываю в блокнот мысли, которые завтра скажу в ходе беседы.

В ночном эпистолярном творчестве я уподобляюсь своей клиентке, писательнице, которая сочиняет эротические романы. Во время секса с мужем она вдруг хватает диктофон (всегда рядом на тумбочке) и наговаривает на него только что пришедшее на ум горяченькое сравнение. После возвращается к процессу, как ни в чём не бывало.

Но снова, внезапно вдохновлённая, в самый неподходящий момент соскакивает и запечатлевает свежее ощущение на плёнке. Так творится нетленка, а вы думали? Издержки профессии, Муза капризна и приходит когда хочет.

Муж писательницы не хочет присутствия каких-то Муз в постели и секса втроём. Он, мягко говоря, не доволен и хочет подать на развод.

У меня мужа нет. Я переползаю через свёрнутый валик одеяла (имитация живого тела рядом: всё не одна). Я могу хоть всю ночь записывать посещающие меня гениальные мысли.

«Маше: купить триммер. Обкашивать пырей, получится газончик – пальчики оближет. Или засеять клевером – будет розовая душистая полянка».

Маша оказалась крепким орешком. Как из матрёшки, из неё вылезает следующая фобия. Она смотрит не только «Культуру», но и канал, где пугают войнами и катастрофами. Впечатлительная Маша рисует страшные картины.

Вот к Земле приближается астероид. Нет, надвигается гигантское цунами. Люди закидывают в автомобили барахло и детишек, мчатся в безопасное место, на десять километров над уровнем моря.

Или штурмуют кассы. Вась-вась – перемигнулись с кассиршами, с проводниками – и билет в кармане. И только у Маши нет мужа-водителя, нет авто, нет знакомых кассиров и умения достать заветный билет. Билет стоимостью в жизнь.

Ей снится один и тот же кошмар. Она стоит на пустынной городской площади, среди гонимого ветров мусора. Все прыткие, хваткие спаслись, успели, подкупили, отпихнули, пролезли по чужим головам, запрыгнули в последний вагон. Успели!

Одна Маша, коченея от ужаса, обречённо и беспомощно наблюдает за надвигающейся катастрофой. За океанской волной, высотой в одиннадцатиэтажный дом. За стремительно растущим в небе огненным шаром. Слыша рёв приближающегося вепря Калидонского, или ещё какой-нибудь неописуемый ужас.

На следующий сеанс Маша приходит, загадочно, туманно улыбаясь. Она даже робко светится, Маша. Её тоже осенило: да, судьба не допустила слабых и неприспособленных на последний автобус. А на самом деле этим спасла их!

У природы и Бога есть весы (объясняет Маша). Смешна тщета людей, наивно воображающих, что ухватили судьбу за усы. На земле предусмотрено место для сильных и слабых. Для травоядных и хищников. Для Маши и её соседки. Природа разумно регулирует численность тех и других.

Так вот (доверчиво сияет Маша), где гарантия, что автобус с шустрыми, наглыми и локастыми – не упадёт с обрыва, а поезд не сойдёт с рельс? Что самолёт, на который Маша не успела взять билет – не разобьётся? Что учёные не ошиблись в расчётах, и астероид не рухнет именно на ту безопасную пещеру, куда набились удачливые счастливчики? Как говорится, ещё неизвестно, кому повезло. Ведь правда, да? Правда?!

Маша с надеждой заглядывает в моё лицо. Она – большое дитя, заблудившееся в непонятном, жестоком и хитром взрослом мире. Огорчившееся и решившее наказать, отомстить ему хотя бы в мыслях. Наивный ребёнок, который шлёпает слабыми ручонками по взрослой ноге и приговаривает: «Вот тебе! Вот тебе!».

Маша – страшный человек. Хорошо, что у безвольных людей нет власти осуществлять их желания.

В квартире уютно пахнет свежим кофе и сырниками, с пылу-с жару. Они у сына получаются пышными, идеально круглыми и оранжевыми как солнышки, в конопушках изюма. По просторной кухне бесшумно катится импортная коляска, два солнца блестят в мелькающих серебристых спицах.

Сыну удобно ужинать, развернув коляску к столу в три четверти, почти уложив голову на подлокотник, на подушечку. С прекрасного высокого лба спадают, рассыпаются зачёсанные назад густейшие, тяжёлые платиновые волосы. Надеюсь, больше он ничем не похож на отца.

…Через полгода Мэтр увлёкся другой женщиной. О нашем сыне я сказала, когда в выпускном классе мальчику поставили диагноз: аутосомно-рецессивное нервно-мышечное заболевание. Я подумала, что именно сейчас сыну очень поможет присутствие родного мужчины в его жизни. Хотя бы периодическое, фрагментарное. Тем более, Мэтр к тому времени развёлся и снова был свободен.

Когда узнал о существовании сына и его болезни, страшно перепугался. Я в жизни не видела, чтобы кто-то так пугался, тем более он: всегда невозмутимый, мудрый, сильный, уверенный. Психолог с большой буквы. Он просто позеленел, челюсть тряслась, губы прыгали.

Он пробормотал, что не отказывается от алиментов. Разумеется, после анализа ДНК.

– Вопросов больше нет, – сказала я.

– Как там наша Большая Мэри? Наблюдаются подвижки? – сын в курсе Машиной истории. Я, в свою очередь, интересуюсь его айтишными делами. Ничего в них не понимаю, но деятельно изображаю понимание: цокаю языком, качаю головой, удивляюсь. У сына два высших технических образования, сейчас дистанционно получает третье, психологическое.

Вот из кого получится настоящий специалист – не то что я, психолог-скороспелка с двухмесячным курсом переквалификации.

Если бы электронные письма были бумажными – он получал бы их мешками со всего света. Его любит весь мир, от Европы до Австралии, и я его немножечко ревную.

На днях прилетает его девушка. Здоровая, красивая, хочет навсегда связать судьбу с сыном. Обвенчаться, родить ему малыша. Двух малышей. Господи, какие письма она ему пишет.

Наша гостья убёждённая вегетарианка, и рано утром я отправляюсь в частный сектор за творогом, свежей зеленью и овощами.

Домики прячутся за нарядными, добротными изгородями, из кирпича, из яркого гофрированного железа. Среди них заплаткой чернеет старенький деревянный забор в зарослях сирени и акации. В глубине двора стоят две искривлённые дуплистые берёзы.

Мне кажется, или я слышу ритмичный скрип качелей? Вижу поверх забора крепко вцепившиеся в верёвки полные руки. Вздувается и опадает купол сарафана. Взметаются в небо стыдливо поджатые, толстые голые, красные от утреннего холода коленки. То появляется, то исчезает запрокинутое, зажмуренное от счастья Машино лицо.

«Мэри, хватит плакать! Жизнь такая штука, Мэри!».

В углу виден лёгкий плетёный переносной загон. Под сеткой соседские кролики энергично – аж прозрачные малиновые уши шевелятся и ходят желваки – хрумкают Машин жирный сорняк. В других углах трава уже «подстрижена» кроличьими зубами догола. Каждое утро приходят соседка с мужем и перетаскивают загон с кроликами на новый кусочек свежей травы.

Маша так самозабвенно мурлычет старомодную песенку… Так лихо, вкусно качается. Хочется толкнуть калитку и бросить пакеты на розово-дымчатую – будто закатное облачко с неба спустилось! – клеверную лужайку.

«Маша, чур, я после вас!».

Но мне некогда. Я ещё смотрю некоторое время и иду дальше. За творогом и зеленью.

БИБЛИОТЕКАРЬ

– Ой, Нина Фёдоровна, распаковывайте пакет осторожно! Вдруг там это… Белый порошок. Сибирская язва! (В то время были случаи, рассылали подозрительный белый порошок).

– Плоско шутишь, Федоненко. Да кому мы нужны, дурочка? Книжку, чего ещё нам пошлют. Макулатуру.

Начальница отдела комплектации П-ской областной библиотеки пожала плечами. Вроде была сама оскорблена и обижена фактом, что других посылок к ним не бывает. Грубо надорвала серую почтовую бумагу, накрошила на стол сургучом. Потрясла над мусорной корзиной, из книжки выпал листок. Взглянула мельком: дешёвка. Мягкая обложка, бледный шрифт, заломы, нитки торчат. Разумеется, стихи.

В выходных данных – Алтухинская районная типография. Ну что же, можно порадоваться за алтухинских аборигенов, спустившихся с прогнивших крылечек и сеновалов, и бойко ступивших на творческую стезю. Кропают шедевры, что-нибудь вроде:

«Шепчет месяц, склонившись к лозе:ЛВЗ ты мой, ЛВЗ…»

Беда с графоманами. Их в дверь, они в окно. Фамилия автора – тоже Алтухин. Гос-споди. Небось, райцентр на сорок дворов, и все в нём Алтухины. И все гении.

Нина Фёдоровна небрежно бросила книжку на подоконник, отёрла руки носовым платком. Кряхтя, натянула плащ: пора в управление культуры на планёрку.

– Нина Фёдоровна, вы что, даже не просмотрите? – нарочито удивилась Тонечка.

– Делать мне нечего. Читать всё, что к нам присылают – глаз не хватит. А зрение у меня не казённое. Тауфон постоянно закапываю.

– Ну, так я возьму почитать.

– Да хоть выкраси и выброси, мне что, – с досадой крикнула начальница. – Солить их, книги, что ли?! Бесплатные-то, по Соросу, не знаем куда девать. Завалили до потолка, в отделе хранения ступить негде. Чай пьём на пачках с книгами. Вместо стремянок лазим по книгам… Вместо подставок под цветы используем… Как с цепи все сорвались: пишут и пишут. Цензуру надо законодательно вводить, цен-зу-ру! Чтобы весь этот шлак – вон.

Она сделала рукой решительное движение, как будто выметала метлой невидимый мусор. Уже из коридора доносились шуршание её плаща и удаляющиеся жалобы:

– Бу-бу-бу. В книжных магазинах не продаются… Издательства открещиваются. Так моду взяли в библиотеки сливать. Урны себе нашли, мусоропроводы. Столичных – заграничных, раскрученных-то никто не читает. А тут ещё этот, прости господи… Поэт-самородок, алтухинец. Куда конь копытом, туда и рак клешнёй. Бу-бу-бу.

Тоню Федоненко в библиотеке за глаза недобрые люди звали Тонечкой-дурочкой. И незаметно крутили пальцем у виска: мол, того она. Слегка не в себе. С придурью.

Ну, а вообще ласково называли наш Тоньчик-камертончик. Она устроилась сюда на работу после училища, и у неё сразу обнаружился талант предсказывать, «пойдёт» или «не пойдёт» новинка.

Буквально за пять минуток по диагонали просматривала – и предсказывала книжкину судьбу, с погрешностью в 0, 9 процентов. Угадывала: либо формуляр будет густо пестреть и распухать от читательского спроса, и меняться раз в полгода. Либо, никем не востребованный, останется девственно-чистым, несмотря на бешеный пиар.

Бывает писательский талант. А бывает талант читателя. И встречается он в природе всё реже, если вообще не находится на грани вымирания. Хотя ведь читатель – это писатель наоборот. Скажем так: вывернутый наизнанку писатель.

Права Нина Фёдоровна: все хотят писать, а читать никто не хочет. Однажды при Тоне приёмщица в комиссионке вразумляла очередь, тянущую к ней своё жалкое тряпьё. Отмахивалась, отбивалась руками и ногами:

– Рада, да не могу. Магазин не резиновый. Видите, принимать уже некуда, всё забито. Никто не берёт. Вот кабы каждый сдатчик купил хоть две-три вещи – дело бы и стронулось с места. Купите, а?

Но сдатчики отводили глаза и принимались индифферентно изучать потолок. А ведь это идея, размышляла Тоня. Так же нужно поступать в литературном сообществе. Написал сам – прочти товарища. Издался – будь добр, купи книгу товарища по несчастью.

Итак, Тоня была гениальным читателем. Телевизор давно сдала в ту самую комиссионку: а что там смотреть?! Поглазеешь на экран пять минут – хочется в панике воздеть руки к небу. Потерянно возопить, как чеховский старенький свадебный генерал:

– Человек! Человек! Выведи меня отсюда!

Именно по Чехову Тоня писала дипломную работу. К работе подошла творчески, проект изобиловал парадоксальными выводами.

Например, по мнению Тони, трепетные, одухотворённые три сестры – на самом деле высохшие, никчёмные, жёлчные грымзы и старые девы. Вот эти вот изящные, тончайшие – а по сути, пошлые бабские, ехидные уколы («На вас зелёный пояс! Милая, это нехорошо! Просто не идёт… И как-то странно…»).

А «узкая мещаночка» Наташа Прозорова, пока её ещё золовки окончательно не заклевали, и она в ответ не показала зубки, – на самом деле та же Наташа Ростова.

Обе Наташи не опускаются до того, чтобы быть умными, как прогрессивно мыслящие дамы, в пенсне на носиках. Обе Наташи с головой погружёны в детские болезни, в материнские тревоги: одна из-за зелёного пятна на пелёнках у Пети, другая из-за вчерашнего жара у Бобика.

То, что умиляет и восторгает Толстого – раздражает и злит Чехова.

Вот, приводила Тоня пример. Наташа Прозорова лепечет: «Грудные дети прекрасно понимают. «Здравствуй, говорю, Бобик. Здравствуй, милый!» Он взглянул на меня как-то особенно. Вы думаете, во мне говорит только мать, но нет, нет, уверяю вас! Это необыкновенный ребёнок».

Наташа Ростова, войдя своими недамскими широкими шагами, заявляет: «Я только хотела сказать про Петю: нынче няня подходит взять его от меня, он засмеялся, зажмурился и прижался ко мне – верно, думал, что спрятался. Ужасно мил».

Чего никогда не понять трём ноющим сестричкам-пустоцветам. Между нами, те ещё цветочки.

Или вот героиня из другого чеховского рассказа любуется на свою малютку. Слово в слово вторит:

«Матери видят в своих детях что-то необыкновенное. Целые часы мать стоит у постельки, смотрит, какие у ребёнка ушки, глазки, носик, восхищается… Но, право, моя Оля необыкновенная. Как она смотрит, как сосёт! Как смеётся! Ей только месяц, но, ей-богу, таких умных глаз я не видала даже у трёхлетних».

Ну и что Чехов? Ну, и безжалостно умертвил малютку Олю, заразив дифтерией. И посвятил этому событию в повести аж два сухих слова («ребёнок умер»). А уж как страшно расправился с младенцем Никифором из «Оврага» – даже говорить не хочется.

Тоня проводила ещё параллель, цитировала:

«– Как ты не понимаешь прелесть этих чудо прелестей?

– Не понимаю, не могу, – сказал Николай, холодным взглядом глядя на ребёнка. – Кусок мяса».

Это Толстой. У Чехова всё чудовищней. Один умник заявляет матери:

– Если бы этот ребёнок был мой, то я изжарил бы его на сковородке и съел бы.

Тоже, типа, кусок мяса. Но дальше-то! Дальше следует изумительная реплика одной из рефлексирующих сестёр. Нет, не ужас и возмущение людоедским заявлением, хотя бы для приличия. Снова что-то тоскливо-зелёное, обрыдлевшее. Снова бу-бу-бу. Снова Москва-а, пого-ода, ску-ушно… Бу-бу-бу.

Ничего. Вот-вот интеллигентской скуке и дрёме придёт конец. Хлебнёте, барыньки неудовлётворённые, по самые ноздри. («Надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая уже близка и сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку»).

Грянут перемены, о которых тоскуют и грезят «революционэрки». Милые, потерянные, разочарованные чеховские героини с нежными именами: все эти Маши, Оли, Ирины, Нины, Ани.

И что значит крохотная жизнь одного барчонка, когда их тысячи изжарят в топке революции и сожрут, хрумкая косточками: кудрявых, пухленьких, как амурчики с рождественских открыток. Петруш, Сонечек, Оленек и Бобиков.

Вот так отважно Тоня расправлялась с классиками. За дипломную работу Тоня получила «тройку».

Тоня серьёзно влюблялась два раза в жизни. В первый раз в старших классах, школьницей. Тогда всех собрали в зале, и на сцену вышел гипнотизёр.

Ещё когда по городу висели афиши, Тоня воображала себе смуглого восточного человека. На нём будет струящийся шёлковый халат, чалма с рубиновым глазом и павлиньим пером. Какие-нибудь алмазные блёстки и извивающиеся змеями руки. На руках звенящие браслеты, перстни на узких пальцах.

А пришёл с чёрного хода невысокий мужчина средних лет, совершенно не примечательный, причёска бобриком. На нём был слегка мятый учительский костюм, и лицо усталое и желтоватое, как у учителя географии, и руки бледные и слабые, в голубых ручейках вен, по-детски торчащие из манжет.

И вот это сочетание обыденности и чуда, телесной слабости и магнетической силы поразили Тоню. Когда он пригласил желающих, она первой заспешила на сцену. Ребят усадили на стулья, и гипнотизёр сказал, что сейчас их усыпит.

Он взмахивал и водил руками, потом сказал: «Раз, два, три!» – и хлопнул в ладоши. Все поникли головами: уснули – а Тоня нет. Вот абсолютно ни в одном глазу.

Но сидела притаившись, как мышь под веником. Усиленно притворялась, сглатывала слюну как можно тише и незаметнее, чтобы не видно было двигающегося клубочка на горле.

Но, как всегда в таких случаях, получалось только хуже. Глаза слезились, во рту сохло. Сглатывать хотелось всё чаще и судорожнее, и предательски дрожать ресницами хотелось, и моргать тоже. Рядом прыскал, подавляя хихиканье, тоже не уснувший одноклассник Гордеев.

Наконец, эта пытка кончилась. Тоня встала: будто вялая, едва передвигая ногами, поплелась, зевая, потягиваясь. Всячески изображала, как она сладко спала. Она только боялась, что Гордеев проболтается. Но он размахивал руками и увлечённо врал, какой здоровский сон ему приснился: цветной двухсерийный ужастик!

На следующем сеансе усталый гипнотизёр, потирая бледные ручки, попросил спрятать в зале столовую мельхиоровую ложку. «А я выйду в коридор», – сказал он.