Помоги проекту - поделись книгой:
Дома, вздохнув, включила компьютер. Полезла в интернет узнать, хорошее ли подсолнечное масло купила. Собственно, с этим и шла к бабНюре. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих.
Запустила первый попавшийся на ю-тубе мастер-класс.
– Так вот, пирожочки мои… Тут ведь кто как болтает. Что если на дне в бутылке растительного масла бултыхается муть – значит натуральное. Кто наоборот: мол, негодное масло, плохая фильтровка, просрочка, прогорклость. А я так считаю, пирожочки вы мои…
Знакомый голос с хрипотцой. Колдующие над столом морщинистые руки. Очки на кончике носа. А вот и Бабнюра своей персоной, в знакомой кухоньке что-то химичит со строго и значительно поджатыми тонкими губами!
Я захлопнула ноутбук и полетела к Бабнюре: меня разрывали тысячи идей. Отредактируем текст, раскрутим, назовём «Мастер-класс Бабнюры»…
Бежала со всех ног, мелькали фонари, дома, кустарники, скамейки… Под скамейкой у подъезда, укрытый штопаной цыплячьей Бабнюриной кофточкой, спал Николай.
БОЛЬШАЯ МЭРИ
У Маши из палисадника сбежала земляника. Палисадник опустел, а улицу и канаву беглянка густо усеяла белыми цветочками, а потом и красными ягодками. Ребятишки лакомятся, взрослые, проходя, отщипывают. И на здоровье, не жалко. Но вот почему у Маши всегда так? Все от неё сбегают: земляника, муж, молоко с плиты, даже кошка.
У соседки вон попробуй сбеги. Вкопала по периметру ягодника мощные оцинкованные листы 70х70 см. Муж под её бдительным оком ползает по грядкам – для этого смастерил наколенники из автомобильных шин. Пропалывает кустики, подкармливает, рыхлит, обрывает усы. Канючит:
– Мусенька, борщик не упрел? В кишках урчит…
– Чего-о?!! В кишках у него урчит. Не заработал.
Попробуй у неё пикни, не то, что сбежать. Даже кот дисциплинированно сидит столбиком, украдкой наблюдает за нахальными трясогузками. Давеча, зарывая свои делишки, попортил грядку – хозяйка сделала внушение, натрепала за уши.
– Соседушка, а траву за нас кто полоть будет? – это она ласково, певуче окликает Машу. С той стороны забора у неё приставлена то ли табуреточка, то ли чурбачок, то ли стремянка. Оттуда, как с наблюдательного пункта, отлично простреливается… то есть просматривается поле боя – Машин огород. Цепкие мышиные бусинки глазок бегают, ощупывают каждую мелочь. – Вы же женщина, а в огороде такой срач устроили. Не стыдно? А берёзы-уродины когда спилите? Тень на мой участок бросают!
Довела Машу до того, что она боится выйти в огород. Когда нужно нащипать зелени для салата, выбирается, как партизан, в сумерках, короткими перебежками. Соседка мышиным чутьём учуивает Машу её. Тут как тут, над забором раскачивается мелкая тыковка головы:
– Никак, сорняк для салатика рвёте? Нынче ж не война, не голодный год, чтобы лебедой и мокрицей питаться. Вы ж не кролик, не коза! Рвите у меня бесплатно, я вам нормальной редиски с укропчиком дам.
Маша втягивает голову в плечи, ретируется в дом. Она бы соплёй перешибла вредную соседку, но боится её до обморока.
Маша – корпулентная тридцатипятилетняя женщина. Не толстая – а именно крупная, мясная. Столбы широко расставленных ног. Под мышками проймы бязевого сарафана надрезаны ножничками: иначе ткань лопнет под натиском тугой плоти. Могучая былинная шея. В горящую избу, коня на скаку – это про неё.
А она всю жизнь как пыльным мешком из-за угла пуганная. Пришла в психологический центр на консультацию. Вообще, в нашей стране женщины не любят ходить к психологу. Вместо них плачутся подружкам. Но подружки поахают, поужасаются – а назавтра разнесут по секрету всему свету. Знаю двое – знает свинья. Уж лучше к специалисту, который обязан хранить профессиональные тайны.
Робко села на кончик жалобно скрипнувшего стула. Сарафан тут же, затрещав по швам, мощно уехал вверх, обнажив большие комковатые колени. Хихикает, одёргивается, вжимает голову в плечи. Оглядывается, жмётся и ёрзает, будто хочет по-маленькому.
Маша, как рубль, хочет всем нравиться. Мозг сверлит единственная мысль: что про неё подумают люди.
Купит нарядную кофточку, наденет – и в ужасе, бегом вернётся с остановки переодеться. А вдруг людям покажется, что кофточка слишком вызывающая или легкомысленная, или ещё что?
Маша робко трогает на моей шее и руках ожерелья и браслеты из натурального камня. С завистью благоговейно разглядывает перстни из чернёного серебра, с крупными полудрагоценными камнями. Шумно выдыхает: «А я вот так не могу».
Но она не оставляет надежды, тянется. Покупает дешёвенькую бижутерию. На улице в панике её срывает, испуганно оглядывается, пихает в сумочку. Хорошо, успела: а то люди бы пальцем ткнули: вырядилась как дурочка с переулочка.
– И давно эти страхи с вами?
– Всю жизнь.
Страшно подумать: всю свою неповторимую, единственную жизнь Маша жила не своей жизнью, а жизнью окружающих. Которым, если вдуматься, какое до неё собачье дело.
«Не мучайтесь, думая, какое впечатление вы произвели на людей. Им не до этого. В эту самую минуту они мучаются, думая, какое впечатление произвели на вас». Примерно эту мысль пытаюсь донести до Маши. Бесполезно…
Мама у Маши была завучем сельской школы. Когда шли по улице, костяшками пальцев больно тыкала, давила в Машкино темя. Шипела:
– Чего набычилась?! Здоровайся! Будут говорить, дочка у завуча невежда. Кто так здоровается?! Будто кусаешься, а не здороваешься. Язык, чай, не деревянный? Смотришь волчонком. Остановись, поклонись почтительно: небось, голова не отвалится. (Твёрдыми жёсткими пальцами ухватывала тёплую Машкину шейку, гнула вперёд). И по имени-отчеству, внятно, уважительно: «Здравствуйте, Вера Евлампиевна!» «Здравствуйте, Элеконида Матвеевна!» А то будут за спиной шептаться: дочка у директора дура не воспитанная».
Самое яркое воспоминание из детства: самодельные качели. В воротах верёвка на перекладине завязана двумя концами. На верёвке дощечка с выемками по краям. Машка отталкивается, подгибает ноги, вытягивает струнками, взлетает: выше, ещё выше!
Громко, не хуже Пугачёвой, выкрикивает модную песенку:
Ухает вниз, в животе будто щёкотно лопаются пузырьки, как от газировки. И снова взмывает – над двором с курами, над будкой с ополоумевшим от радости Шариком, над старой рябиной, над горизонтом с облаками: Кажется, все люди, всё село, весь мир в эту минуту слушают, восторгаются отважной, талантливой и красивой Машкой:
Всё бы отдала, чтобы повторить это ощущение!
– Так в чём дело, Маша? Купите в магазине «Всё для дачи» качели – нынче они на любой вкус, цвет, вес…
Маша идёт пятнами, втягивает голову в плечи:
– Что вы?! Людям посмешище! Соседка первая пальцем у виска покрутит: «Машка совсем сдурела. Сорняк в огороде выше головы, а она посреди лопухов и лебеды кренделя выписывает. Центнер весом, а девчонкой-сикухой себя вообразила».
В районном клубе идёт очередной тренинг. Смотрим видеоролики и письменно даём профессиональный комментарий.
На экране семейное шоу, ведёт сухой, болезненный, жёлчный ведущий. На лице написано глубокое отвращение к героям, к публике, к самому себе, что согласился на участие в этой мутотени.
В студию пришли дедушка и внучка. На самом деле – муж и жена. Ему – девяносто, ей 25. В принципе, даже годится в праправнучки.
Зрители и эксперты смущённо отводят и прячут глаза. Всем мучительно, неловко гонять балду, ломать комедию, изображая понимание и благожелательность.
Дедушка доковылял, подсел к молодой жене. Вздохнул. По сценарию, взял за руку, предвидя агрессивную реакцию. Она, стиснув зубы, окаменев личиком, потерпела старческую пятнистую руку пять секунд. Выдернула ладошку и забилась в угол диванчика, как загнанный зверок. Тоскливо отвернула мордочку в сторону.
«Избегание тактильного и визуального контакта (отмечаю я). Попытка уклониться от малейшего физического прикосновения – первый признак неприязни».
– Не слушайте злопыхателей, у вас такая любовь, – скучно врёт по бумажке шоумен. – Ну, поцелуйте хоть своего мужа.
Она на секунду тычется в уголок ненавистной пергаментной щеки – будто злобно куснула острыми белыми зубками. Оживилась единственный раз, когда ведущий в очередной раз пытался спасти ситуацию:
– Ну-с, пора задуматься о рождении наследника, но нет квартиры. Будет квартира – будет наследник, я правильно понял?
– Да, да, – с надеждой встрепенулась провинциальная птичка. – Именно… Квартира.
«По-хорошему, – думаю я, – дедуле бы на печку да толстую ворчливую бабку рядом: чтобы манной кашей кормила, ноги лопухами обворачивала. Клизмы с ромашкой ставила, валенки грела… А ему вот отдувайся, таскайся по шоу. Соответствуй званию престарелого мачо, сердцееда и ловеласа. Отчего, отчего люди добровольно устраивают себе ад?»
Тренинг ведёт Мэтр. На переносице тонкие золотые очки с небесно-голубыми стёклами а-ля Дракула. Чистый, мощный сократовский лоб. Платиновая грива ухоженных, тщательно расчёсанных волос.
В первый день занятий, знакомясь, слегка учтиво поклонился: «Моя фамилия Роот. Так что я просто обязан полюбить (взгляд мельком в список) курсанток со съедобными фамилиями: Пирогову и Кашину. А они, соответственно, должны меня побаиваться. Избегать оставаться со мной наедине». Аудитория сдержанно посмеялась.
Моя фамилия Кашина. Сейчас Роот читает мой комментарий и едва заметно усмехается. Расходящиеся от уголков глаз и губ ломкие белые лучики рассекают золотистую загорелую кожу. Голос бархатистый, обволакивающий. Мы все в него влюблены. Не смотрим – а созерцаем, не слушаем – а внимаем.
Когда он проходит или склоняется… Тысяча чертей, как от него сексуально, мужественно пахнет! У психологинь сами собой томно закрываются глазки, полуоткрываются ротики, вздымаются под кофточками грудки, поджимаются животики.
Это нечестно, просто аромагипноз какой-то! Сейчас он может взять любую из нас, и любая почёт за счастье. Ослепнув, спотыкаясь, пойдёт за ним и отдастся на первой скамье, как прекрасная Люси – Дракуле. В перерыве девчонки спорят, с феромонами ли его туалетная вода и табак.
Какая разница. Я беру ручку, которую брал он, внося правки в мои записи. И весь оставшийся день, как девчонка, тайком нюхаю пальцы, воображая самые бесстыдные вещи.
Невероятно: всё чаще ловлю на себе его заинтересованные, подбадривающие, ласкающие – да, да! – взгляды. Он присматривается ко мне. Он называет меня лучшей ученицей и вызывает «к доске» чаще других.
Подкрепляет улыбку едва уловимым прикосновением к локтю или кисти. Когда, ответив, я сажусь, он легко подавливает на моё плечо. Физический контакт – первый признак симпатии и расположения!
– Вы далеко живёте? Подвезти?
Просторный кожаный салон пропитан тем же изумительным, божественным запахом…
– Ад! Жизнь превратилась в ад, день – в ночь. Поверите, утром глаза открою – жить не хочется. Сын… Всю жизнь, все силы и соки – в него. Одна поднимала. Хорошие мужики сватались – всем отказала. Мужа-то себе я найду, а отца сыну? Классная руководительница ахала: «Пятьдесят лет в школе, но чтобы такой мальчик… Исключительный мальчик!» По результатам ЕГЭ – в любой вуз с распростёртыми.
Перед отъездом в Москву говорит: «Мама, тебе трудно. Отдыхай (В этом месте клиентка достаёт платок и рыдает горько, безутешно, с подвоем, как по мёртвому). А я, говорит, подкоплю денег, поработаю месяц на стройке. Господи, знать бы, поперёк легла: только через мой труп! Там, на стройке и снюхались… с этой.
Муж о жене узнаёт последним, мать о сыне – когда уж все вокруг шепчутся.
Где он, а где она. Старше его на восемь лет. Штукатур-маляр. За плечами огонь, вода и медные трубы. Двое детей, мальчишки-хулиганы, и ещё одного срочно заделала: говорит, от сына, а там поди проверь. Живёт в бараке.
Все говорят: приворожила она его. И сын уже подал документы на заочное! Медалист!
Он мне потом: «Расстраивать, говорит, мама, не хотел. И предвидел твою реакцию». А какую реакцию он хотел?!
Слушал меня пятнадцать минут, что я об этой шалаве думаю. Что квартира и дача, слава Богу, приватизированы на мне, и пусть она свою алчную пасть не разевает. Ни благословения, ни прописки, ни квартиры – ни ей, ни её байстрючатам.
Что он ещё наплачется с мальчишками, дай срок. Это же волчата. Всегда в лес, то есть на родного отца, будут смотреть. Да её за спиной «давалкой» зовут…
Побелел весь, покидал по мелочи в дорожную сумку. «Я, говорит, не позволю говорить о ней и о детях в таком тоне!» И ушёл в барак! Дозвониться не могу: внёс в чёрный список. Самого родного человека – мать – записал в злейшие враги. Как жить?!»
У женщины вместо лица – страдальчески сморщенный, залитый слезами комок мышц и кожи. Не глаза – а страшные выжженные впадины.
– Ну, давайте начнём с того, что всё не так уж плохо, – задушевно начинаю я. – Слава Богу, все живы-здоровы: и вы, и ваш сын. Так?
Она оторопевает, вдумывается, переваривает в мои слова. Смотрит угрюмо, недоверчиво, даже враждебно:
– Что вы зубы заговариваете, в сторону уводите? Небось, по-другому бы запели, будь у вас единственный сын…
– Есть. Единственный.
– А сами-то? Как бы вы повели себя… Случись такой горе?
– Боюсь, у меня такое горе исключено.
– Вот видите, – обиженно поджимает губы. – Сумели воспитать сынка, как надо. Хорошо вам добренькой быть, со стороны великодушничать.
Клиентке хочется сварливо добавить: «Умничать да советовать». Но ведь она пришла в центр именно за профессиональным советом.
Она завидует мне, как Маша завидует моему умению носить украшения. О зависть: чёрный, смертный грех, причина разбоев, войн, предательств, убийств. О зависть: невольный двигатель прогресса! Человек позавидовал солнцу, катящемуся по небу – и придумал колесо. Позавидовал птице – и стал летать.
А Машу гнетёт мысль о собственной ущербности. Она боится всего. Однажды просидела на железнодорожном вокзале двое суток. Её поезд должен был тронуться через пять минут. Билеты в кассе были в наличии, и ей бы без разговоров продали на отходящий… Но к окошку змеилась огромная очередь на другие направления, и она испугалась.
Представила, как будет пробиваться и лепетать:
– Пожалуйста… Опаздываю…
А красные потные лица будут оборачиваться, пыхать ЗмейГорынычевым огнём:
– Все опаздывают!
– У меня поезд отходит…
– У всех поезд отходит!
– Тут с детьми стоят, а она, ишь… наг-лая!
– И не говорите. Нахальство – второе счастье!
– Такие они нынче. В глаза плюнь – божья роса.
Маша проиграла в уме эту сцену пассажирского единения и негодования, прокрутила диалог… И втянула голову в толстые плечи и села ждать следующего поезда. Который проходил только через двое суток.
Двое суток она таращила красные от бессонницы глаза, мысленно проклинала себя, била по щекам, обзывала «тряпкой». Но знала: случись снова пробиваться сквозь очередь – она предпочтёт ещё двое суток, месяц, год маяться на твёрдой вокзальной скамейке.
Маша не знает, кому больше не повезло. Душе ли, что она попала в её вечно съёженное от страха тело? Или телу, которому досталась такая слабая душа?
Маша совершенно не приспособлена к жизни. За всё ей приходится платить самую высокую цену.
Все вокруг как-то крутятся, знакомятся, общаются. Д
И только она, Маша, с тяжело обвисшими руками, дура дуррой. уныло торчит на чужом празднике жизни.
Поделиться книгой: