Начало легенды

— Сень!.. — выдохнул в самое ухо Рогов. — Не забудь!

Я схватил его за руку.

— Все будет хорошо! Иди за мной!..

Больше года воевали мы вместе, и никогда не вспоминали то, о чем договорились с самого знакомства: в случае чего написать родным…

Едва мы успели подбежать к проходам в минном поле и проволочном заграждении, снова взлетели над окраиной села белые ракеты. Бойцы приникли к земле.

Ракеты рассыпались и погасли. Рядом со мною поднялся солдат саженного роста.

— Вперед, секир-башка! — тихо окликнул он нас, а, может, и сам себе отдал боевой приказ. Я устремился вслед за ним.

Первая траншея тянулась по окраине села. Мы ворвались в нее бесшумно. Только две или три огневые точки успели на миг вспыхнуть в темени и тут же были подавлены.

Нам было приказано не задерживаться в первой траншее, а сразу же стремительно выходить вперед, в глубь села, — очистить его от противника и закрепиться на западной окраине.

Мы шли и удивлялись редкостной удаче. Поднятые с теплых постелей, немцы убегали по улицам и переулкам.

Однако еще рано было праздновать победу: у западной окраины села мы попали в кромешный ад. Там, на взгорье, проходила у немцев вторая и, должно быть, главная линия обороны. Нам пришлось залечь под ливнем огня.

— Сюда, Сень!..

Я бросился на голос Рогова — он лежал в каком-то подобии окопчика, очень мелком и неудобном, но выбирать не приходилось. Мы изготовились и стали стрелять по пулеметным вспышкам на гребне высоты.

Из глубины немецкой обороны на нас начали сыпаться мины.

— Дрянь дело, — прошептал Рогов.

Мы лежали под огнем на открытой местности. А позади нас, метрах в ста, виднелись постройки.

— Отходи туда, к хате! — шепнул я Рогову.

Но он не двинулся с места.

— Ранен?

Я наклонился над ним. Тишка молчал. Из раскрытого рта стекала на обшлаг шинели тоненькая струйка крови.

— Тишка! Тишка!..

Рогов молчал. Он глядел на меня остекленело, и отблеск пожара, запылавшего в центре села, тускло отсвечивал в застывших зрачках. Я приложил руку к сердцу друга — оно не билось…

А немцы уже шли в контратаку, рассыпавшись по взгорью цепью. Это было видно по перемещающимся вспышкам автоматных выстрелов. И я открыл яростный огонь по этим хорошо приметным целям: мне надо было как можно больше уложить гитлеровцев, я мстил за гибель друга. Но меня засекли, и мины вокруг моего окопчика стали ложиться особенно густо. Я продолжал стрелять, отстегнув с пояса убитого Рогова два запасных диска с патронами.

Ослепительная вспышка — вот что напоследок запомнилось мне из той ожесточенной стрельбы на окраине села…

Очнулся я в каком-то прелом, нездоровом тепле. В голове нестерпимо гудело. Маленький скрюченный фитилек плошки, поставленный на земляной пол, скудно освещал низенькие нары, на которых я лежал. Чьи-то нежные, ласковые руки обмывали мою голову.

— Где я?

— Вы — у своих, — донеслись откуда-то из дальней дали утешительные слова. — Вы ранены, вам нужно лежать спокойно.

— Где наши?

— Бой идет в центре села. А мы — в тылу у немцев. Это — землянка, в ней мы живем.

Мне не видно было лица говорившей: я лежал ничком и страшная боль не давала повернуть голову.

— Кто вы?

— Ганя. Я живу здесь с матерью. Она лежит больная.

У нее были маленькие проворные руки. Она быстро перевязала мои раны, прикрыла рядном.

— Лежите. А я посмотрю, что делается…

Рядом со мною, поближе к стене, лежала мать Гани. Сквозь нестихающие шумы и звоны в голове до меня донеслось:

— Куда же ты? Побереглась бы!..

Но Ганя уже вышла из землянки.

Я стал прислушиваться к бою. Горько было сознавать, что ночная атака не удалась. И Рогов погиб. Да разве он один? И то, что война есть война и случается в ней всякое, было слабым утешением.

Тихо скрипнула дверь. Вошла Ганя. Бросился в глаза коротенький кожушок, темный платок, наброшенный на голову. Потом я увидел большие радостные глаза — она наклонилась надо мной и тихо сказала:

— Наши нажимают!

Что-то знакомое увиделось мне в ее взгляде. И в гордом разлете тонких бровей было тоже что-то знакомое.

— О, дай-то господи! Скорей бы! — простонала рядом со мной Ганина мать.

Вдруг мы услышали над головой тяжелый солдатский топот, торопливую немецкую речь и оглушительную трескотню пулемета. Девушка прошептала:

— Лежите!

Потом неслышно скользнула к порогу, взяла что-то и вышла из землянки. В следующий миг до меня отчетливо донеслось буреломное «ура», — должно быть, наши роты снова ринулись на врага, — и заливистый лай вражеского пулемета вдруг умолк.

Я стянул с себя рядно и поднялся с нар. Несмотря на саднящую боль в голове, я чувствовал себя достаточно сильным, чтобы сейчас вместе с другими идти в атаку, — а лавина ее, слышно было, нарастала с каждым мгновением. Осторожно приоткрыл дверь и вышел наружу.

— Дави их, гадов, секир-башка!..

Мимо землянки широкими прыжками, с карабином наперевес, промчался давешний собеседник Тишки Рогова. Голос его осип еще больше.

Я подхватил валявшийся немецкий ручной пулемет и бросился вслед за атакующей цепью. Я чувствовал — бой разгорался с новой силой. Но мне не довелось увидеть его завершенье. Уже на взгорье, за селом, раненный снова, я потерял сознание и очнулся в батальонном медицинском пункте. Там узнал, что немцев погнали дальше, на запад.

К вечеру в Новую Олешню переправился с левого берега медсанбат, где я и занял свое место в палатке, с жарко натопленной печкой-времянкой посредине.

Обмотанный с головы до ног бинтами, я лежал неподвижно и думал о прошедшей ночи. За брезентовой стеной шушукались сестры — в палате лежали тяжелораненые, им нужен был покой.

Вдруг я услышал знакомый голос. Это была Ганя. Она зашла в отделение к сестрам.

— У меня больная мать. Она лежит в тифу. Нельзя ли, чтобы ее посмотрел врач?..

Рядышком, в двух-трех шагах, стояла и говорила Ганя, а я не мог подняться, чтобы увидеть и поблагодарить ее!.. После второго ранения и контузии у меня что-то случилось с речью, она стала невнятной, еле слышимой. Впервые за три года войны я заплакал от своего бессилия.

Ганю направили в другую палатку, а я долго пытался вспомнить что-то очень важное, но оно никак не давалось мне, ускользало бесследно.

Через час или раньше Ганя пришла снова.

— Вот рецепт, — услышал я знакомый голос, — мне нужно получить лекарство.

— Для кого? — спросила сестра.

— Для Натальи Роговой. Я приходила к вам давеча. Это рецепт вашего врача…

Рогова! Вот оно то, что ускользало от моей смятенной мысли! И сама Ганя очень походила на убитого Тишку. Неужто это были они, его родные — мать и сестра? Правда, он рассказывал еще и о маленьком братишке, но тот мог и потеряться в скитаниях.

Пока я раздумывал над этим, Ганя получила лекарство и ушла.

Наутро меня эвакуировали в госпиталь…

Потом я писал на родину Тишки Рогова. Мне ответили, что его родные не вернулись на свое пепелище. Писал и в Новую Олешню — спрашивал о Гане Роговой и ее матери. Но там их никто не знал. Лишь недавно одна добрая душа сообщила: да, жили недолго в Новой Олешне Роговы — мать с дочерью, потом уехали неизвестно куда…

Много лет минуло с того зимнего ночного наступления, а оно все еще свежо в моей памяти. Может, оттого, что я часто вспоминаю о своем невыполненном обещании — ведь я должен был написать о гибели Тишки Рогова его родным. Я и пытался, да ничего не вышло. И вот пишу снова, потому что никогда не поздно сделать доброе дело. Если живы его мать и сестра, пусть знают, что он погиб честной смертью солдата. Пишу — и думаю о ласковых, нежных руках. Об отважном и горячем сердце…

КУЗНЕЦ НЕ БОИТСЯ ДЫМА

I

Вторую неделю мы жили в имении нацистского прислужника графа Ламберга, сбежавшего на запад еще до того, как была освобождена Вена. Все хозяйство здесь оставалось на попечении батрака Винцента Лоренца. Это был пожилой мужчина с желтым, как шафран, лицом и понурым взглядом, который он редко отрывал от земли. Казалось, что он всегда что-то разглядывает внизу, под ногами, ищет что-то потерянное и никак не может найти. Когда же он поднимал глаза, мы видели, что они чисты и ясны, и в то же время полны непонятной нам тревоги.

Всегда, в любую погоду, он был одет в куртку грубого сукна, которое от долгой носки давно потеряло свою первоначальную окраску, стало землисто-серым. В этой куртке он работал в поле, и в ней же, после дневных трудов, приходил и к нам подымить своей маленькой трубкой-носогрейкой, послушать наши песни, наш говор и самому перекинуться с нами словцом. Никогда не слышал я, чтобы Лоренц жаловался на судьбу. Наоборот, скорее было похоже, что он гордился батрацкой долей, тем, что не пьет людскую кровь, не заедает чужой жизнью, а кормит себя и семью собственным трудом.

Порой он казался даже робким, застенчивым и, если мы сами не заговаривали с ним, подолгу молчал, попыхивая трубочкой, дожидаясь пока выйдет из флигелька, где помещался штаб, майор Чеботаев. С ним он вступал в пространные разговоры — наш командир свободно говорил по-немецки.

С нами же, солдатами, Винцент Лоренц поначалу был не слишком многословен. Поглядывал искоса, с недоверием; все присматривался и выжидал чего-то.

Однажды Ефрем Байдалин обнаружил в заброшенном сарайчике потаенное местечко и выгреб оттуда около сотни яиц. Лоренц, узнав о том, пошел к майору Чеботаеву, и яйца были сданы в кладовую имения. Правда, потом тот же Лоренц не раз выдавал нашему повару и по сто, и по двести яиц, но все это делалось чин-чином, под расписку, с точностью и аккуратностью. Погодя мы поняли, что батрак стоял не за графское добро, а за порядок.

Ефрем Байдалин после неудавшейся «операции» с яйцами, ущемленный в своих лучших намерениях усилить наш солдатский приварок, проникся к Лоренцу злой иронией. А язык у солдата был бойкий.

Однажды шли мы на занятия в поле мимо клетушки, в которой жил батрак с семьей, Байдалин воскликнул:

— Ну и огород! Впору нашей Агашке Дашковой сесть да и прикрыть собою!..

Все невольно рассмеялись. Об Агашке Дашковой, веселой колхознице с далекой Ярославщины, мы были немало наслышаны. Она незримо жила среди нас, мы знали во всех подробностях ее добрейшую натуру благодаря богатому воображению нашего товарища, ее земляка.

Винцент Лоренц в это время что-то мастерил у своего домика, напоминающего будку стрелочника на железной дороге. И вокруг этой будки зеленел грядками клочок земли, тщательно огороженный заборчиком из разного железного и деревянного хламья, — «щедрый» дар графа Ламберга своему примерному батраку. Другие и того не имели.

Услышав наш хохот, Лоренц поднял голову и смущенно, а мне показалось, даже стыдливо, поглядел нам вслед. В первый раз за два года фронтовой дружбы я укоризненно подумал о Байдалине: надо все-таки знать и меру острословию!

А вечером Лоренц снова пришел к нам и уселся под окном штабного флигелька. На клумбе, разбитой напротив, ярко белели нарциссы и тюльпаны. Поодаль сбегал в лощину полыхающий лиловым цветеньем персиковый сад. Нагретая за день земля тяжело дышала в жаркой истоме. Земля — она всюду одинакова, но люди живут на ней по-разному. Мы уже находились в имении два месяца, но я ни разу не видел, чтобы Винцент Лоренц распрямил плечи и, запрокинув голову, весело взглянул на небо. Нет, его взгляд и сегодня был обращен к земле, и потемневшее от загара лицо было еще более сосредоточенно-угрюмым, чем обычно.

Потом он окликнул проходившего мимо Байдалина.

— Кто есть А-гаш-ка Даш-кофф? — медленно спросил он, с трудом выговаривая русские слова.

— Агафья Исаевна Дашкова, фатер, есть председатель колхоза, героиня труда, уважаемый всеми человек! — отчетливо, без тени улыбки, ответил Байдалин.

Лоренц недоверчиво покачал головой. Потом, немного помолчав, с улыбкой уставился на солдата.

— Вы — там, сегодня, идти на моя собачья будка и смеяться! Даст ист гут! Смеяться — карашо! — и сам он рассмеялся хриплым, прерывистым смехом.

— Нет, фатер, — все так же серьезно продолжал Байдалин, — нельзя сказать, что это собачья будка. А вот на кутушок ваша избушка здорово смахивает.

— Что есть кутушок?

— Кутушок — это курятник, дом для птицы, для кур, — пояснил Байдалин, неожиданно краснея, что случалось с ним не часто. Надо сказать, та «яичная операция», кроме того, что окончилась неудачей, принесла нашему товарищу немало неприятностей: нравоучительный разговор с майором Чеботаевым, критику на комсомольском собрании, заметку в стенной газете.

— A-а, рихтиг, рихтиг![4] — согласился Лоренц, опуская голову и не замечая смущения своего собеседника. Потом он тихо сказал сам себе, на своем языке, должно быть, в ответ на собственные думы: «Куры, да куры! Бескрылые, беззащитные птицы! чтобы жить по-человечески — надо быть орлом!»

Байдалин уловил его мысль. Он легонько хлопнул старика по плечу и одобрительно промолвил:

— Верно, фатер! Крылья расправлять — вот что надо вам делать!

На крыльцо вышел майор Чеботаев. Он услыхал то, что сказал Байдалин, усмехнулся.

— Гутен абенд, фатер![5]

— Гутен абенд, герр майор, гутен абенд!

Винцент Лоренц встал со скамейки, снял с головы поношенную шляпу. Офицер подал ему руку, которую тот горячо пожал.

— Сидите, сидите! — и сам сел рядышком с батраком.

— Значит, крылья расправлять? — спросил он по-немецки. — А ведь верно говорит солдат, очень верно!