Начало легенды

— Скажи, — прервал я Мартына, — Лесей ее не звали?

— Нет, ее имя Люцина. Я не помню, чтобы кто-либо называл ее иначе. Но, — мой друг лукаво подмигнул, — может, для тебя она сделала исключение и назвалась Лесей, поскольку в те годы был ты парень что надо? Если хочешь, перемена имен в молодости — обычное дело. Ну да ладно! Так вот, когда я ушел на войну, она оставалась здесь. Выходя с группой солдат из окружения, пробираясь к своим, я встретился с партизанами. Встретился и остался с ними. Где ни воевать — лишь бы только была возможность бить врага смертным боем! У нас таких возможностей хватало, хотя и самим часто приходилось глядеть в лицо гибели. Особенно ожесточился на нас штурмбанфюрер Кольвиц, командир эсэсовского батальона. Да только ли против нас! На каждую нашу вылазку он отвечал жесточайшими репрессиями против мирного населения. Естественно, палач и убийца неповинных людей был приговорен нашим штабом к уничтожению. Должно быть, он это чувствовал, — никогда и нигде Кольвиц не появлялся один, всегда за ним шествовала охрана из двух-трех эсэсовцев. Если же выезжал куда-либо — поднимал с собой чуть ли не целую роту. Ну, не буду говорить о том, как возненавидел я Люцину, когда узнал, что она состоит на службе у фашистов. Возненавидел до определенного дня и часа, когда мне было поручено тайно передать ей некую кадушечку с медом. Ненависть уступила место восхищению ее выдержкой, ее отчаянной отвагой.

Она работала переводчицей в комендатуре. Никогда не забуду моей первой встречи с ней в занятом врагами городке. Одетый, как простой крестьянин, я приехал на убогой клячонке в воскресенье на рынок, с кое-каким товаром — птичьей живностью, яйцами, картофелем и прочим. Рынки в ту пору — шел второй год войны — были не слишком богатые, и я боялся, как бы мне не пришлось все распродать, прежде чем придет моя дорогая покупательница. На тот случай, если она запоздает, я решил заламывать непомерно высокую цену. Однако ждать не пришлось. Люцина появилась на базаре, едва я успел повесить на шею лошади торбу с овсом. Она прошла сначала по рядам, где продавалось молоко, творог, сметана и другая мелочь, а потом направилась к возам, прицениваясь к картофелю. Рядом с ней шла пожилая женщина.

Не скажу, узнала ли она меня как Мартына Шалиму или нет. Был я тогда весь обросший, в рваной поддевке, в какой-то немыслимой фуражке — куда там, совсем далеко не тот франтовато одетый кавалер, который увивался около нее наперебой с другими поклонниками. Но то, что я, посланный партизанами человек, с которым ей предстояло встретиться, определила сразу Она ласково потрепала моего конька по холке как старого знакомца.

— Почем картофель, хозяин? — внимательно и бесстрастно взглянула Люцина в мои глаза.

Я назвал условленную цену.

— Дешевле нельзя? — спросила она, как и следовало в «спектакле».

— Никак нельзя, мадамочка! Дорога у меня не близкая, овес нынче дорог, — деньги, ой как нужны!

— Возьмем, мама?

— Да пусть мешок-то развяжет, торговец называется! — с обидным недоверием глянула на меня ее мать. — Может, там не картошка, а гнилье!

— Что вы, уважаемая! У нас без обмана! — ответил я радушно и с превеликой готовностью бросился развязывать мешки.

— Бульбочка — одно залюбование! Из ранних сортов! Прошу вас, возьмите в свои белые ручки, пощупайте, какая она ядреная!

И Люцина, и мать ее взяли по картофелине, оценивающе подержали на ладонях.

— Сама во рту рассыпается! — рьяно нахваливал я свой товар, что, как и предыдущая реплика, уже не входило в мою «роль», и это вызвало у Людины досадливую морщинку над переносьем.

— Ладно уж! Хватит рассыпаться! Картошку берем! Везите мешки ко мне домой!

Меня ничуть не удивил ее приказной тон — так и должна была командовать «продажная душа», как я называл ее мысленно днем раньше. Теперь же я вез два мешка картофеля к ней на квартиру, то и дело поглядывая на нее с восхищением.

Ах, друже, дорогой мой Нестор-летописец! Если бы ты видел Люцину в те годы! Есть такие девушки и женщины, которые вызывают всеобщее поклонение. Люцина была из их числа. Вся она так и лучилась обаянием. Однако же я не строил воздушных замков. Я рассуждал примерно так: тебе, Мартын, она никогда не достанется. Ты слишком неказист для нее. Будь же доволен малым: ее улыбкой, приветливым словом. Ну, а в тот час встречи у меня была только одна думка: наилучшим образом выполнить свое задание.

Я оставил у Люцины весь свой товар — картошку, двух гусей, корзинку яиц и, разумеется, то, ради чего была задумана поездка, — кадушечку меда с двойным дном. Впрочем, значительно позже я узнал про двойное дно. Было такое железное правило у подпольщиков и партизан: раз тебе не говорят, значит, и спрашивать не след.

Примерно о той поре немцам давала концерт какая-то залетевшая сюда их театральная дива. В первом ряду колхозного клуба, несколько на отшибе от остальной публики, сидел Кольвиц с Люциной. Эсэсовец довольно долго осаждал ее нежными чувствами. Она ему нравилась. Он объяснился ей в любви, больше того — предложил ей руку и сердце. В тяжелом и сложном положении очутилась Люцина. Разве она могла отвергнуть его ухаживания? Это означало по меньшей мере оставить службу в комендатуре, иными слонами, нарушить приказ партизанского командования, самовольно прервать выполнение ответственного задания. На первых порах ее спасало то, что эсэсовец больше дорожил карьерой, чем любовью. Люцина знала, что он побаивался своих недоброжелателей, которые следили за каждым его неосторожным шагом. Роман с переводчицей мог оказаться серьезным препятствием на пути к повышению в чине и должности. Однако он был так очарован Люциной, что терял голову. И на том вечере он мало слушал, что вытворяли на сцене заезжая актерка и ее партнеры. Вихлявая красота ее, пышность и мишура сценических нарядов — все это не шло ни в какое сравнение со строгой простотой и скромностью Люцины. Майор то и дело склонялся к ней и нашептывал всего лишь одну фразу:

— Фрейлен Люция, сегодня вы должны наконец сказать мне — да или нет.

Надо было принимать решение.

— Хорошо, герр майор! Я говорю вам предварительно «да». Но окончательный ответ вы услышите завтра ночью, ровно в двенадцать, у Камня любви.

— Люция! — только и смог произнести эсэсовец. Он до боли сжал ее руку своими костистыми пальцами. Он уже торжествовал победу. Во Франции, где женщины, не менее прелестные, чем Люцина, покорно падали перед ним ниц. Вот и еще одна, очередная победа. Он уже поглядывал на нее вожделенно. Но Люцина привыкла к таким взглядам.

— Только прошу вас, — прошептала Люцина, — чтобы это было наше свидание, о котором бы не знала ни одна душа.

— Будет исполнено, милая Люция!

— А знаете, почему тот камень называется Камнем любви?

— Какая-нибудь романтическая история?

— У того камня, герр майор, в глубине столетий встречался Дмитрий с Мариной Мнишек перед своим походом на Москву.

— То есть, тот самый бедный царевич, которому так не повезло на московском престоле?

— Тот самый, герр майор, тот самый! Увы, время царевичей миновало!..

Надо сказать, Люцина хорошо владела удивительной способностью перевоплощения. Она умела играть любую роль. Я убедился в этом еще до войны, когда видел ее в любительском спектакле.

Можно представить себе, что мог почувствовать после таких Люцининых слов майор Кольвиц.

— Да, время царей миновало, но не ушло еще время героев! Милая Люция! Мы будем с вами в Москве! Фюрер — не польский король. Если бы мы, немцы, были в ту пору на месте поляков, то никогда бы не покинули Москвы и давно владели всем миром!

Люцина сказала с холодком:

— Возможно, возможно. Однако вам не следовало бы забывать, что я полька, уважаемый герр майор!

Она сделала вид, что обиделась на пренебрежительное замечание эсэсовца, хотя ей было в высшей степени наплевать, что он там думает и говорит.

— Фрейлен Люция! Фрейлен Люция! — лепетал оплошавший Кольвиц. — Я имел в виду не польскую нацию, а дурных ее руководителей! Прошу прощения, если это вас могло в какой-то мере обидеть!

И вот наступило обещанное завтра. Люцина до позднего вечера задержалась в комендатуре. За полчаса до назначенного срока она вышла из своей комнаты и скрылась в темной аллее парка. Через какое-то время следом за нею вышел и Кольвиц. Вышел и больше не вернулся. Неожиданный взрыв потряс тишину ночи. Это сработала противопехотная мина, которую установила Люцина у Камня любви. С Кольвицем было покончено…

Мартын бросил в пепельницу давно потухшую папиросу.

— Выпьем, друже, за старую и новую историю родного края!

— Ничего не имею против!

Он наполнил рюмки пахучим напитком, и мы выпили.

— Что стало с Люциной?

— Той же ночью она ушла в лес.

— Таким образом, ты встретился с ней в отряде?

— Встретился, конечно, встретился.

— Как же сложилась ее дальнейшая судьба?

— А что? Отвоевались — и по домам…

Отворилась дверь. В комнату вошла женщина.

— Вот и жена. Знакомьтесь — мой старый товарищ.

— Люцина Казимировна. — Она сердечно пожала мне руку и улыбнулась так, словно только вчера мы расстались у низенького домика на окраине городка, и не было ни войны, ни разлуки, ни длинной вереницы лет, ушедших в небытие.

— Если угодно — Леся…

Я невнятно назвал свое имя. Это была Леся! Она узнала меня, и я узнал ее сразу. Мартын удивленно глядел на нас обоих.

— Полагаю, — быстро нашелся он, — по такому случаю надо кое-что добавить на стол! — и хотел было выйти из комнаты.

Люцина задержала его в дверях:

— Но это уже обязанность хозяйки!

Она заметила мое смущение и решила дать мне опомниться.

Мартын хлопнул меня по плечу:

— Ну, чего задумался? Выше голову!

Я мучительно подыскивал подходящий повод, чтобы поскорее уйти восвояси.

— Она осталась такой, как и была, — сказал я словно в полусне. — Ты счастливейший человек, Мартын!

— А я и говорил… но тебе-то грех жаловаться! Леся… Такое имя! Посмотри!

Мартын вскинул голову, взглядом указывая на стену позади меня. Я обернулся — над книжным шкафом висел портрет Леси Украинки.

— Люцинина любовь! Всю войну не расставалась с ее томиком! И вот столько лет для одного тебя берегла это славное имя! Хотел бы и я так запасть кому-либо в сердце!..

Люцина вошла в комнату с подносом, уставленным новыми закусками. С мольбой взглянул я на Мартына: молчи, дружище, молчи!..

ОДНА НОЧЬ

Из тьмы холодной и оголенной — без тумана, без дымка — тянуло щекочущим ноздри запахом душистой опары. Должно быть, в селе давали коровам на ночь. А может, то была и вовсе не опара, а что-либо другое, но все равно домовитое, уютное, теплое…

Мой второй номер, Тишка Рогов, уткнувшись лицом в мерзлую землю, лежал в нашей совместной пулеметной ячейке и тихо матерился. Предстояло ночное наступление. Внезапной атакой наше командование решило захватить Новую Олешню — большое село на правом берегу Днепра.

Кто-то из солдат вновь прибывшего пополнения простуженным голосом ласково укорял Тишку:

— Прикрой рот — сиверко понизу идет, хрипотку моментально схватишь. Это ж надо возводить такие небоскребы! И где ты, секир-башка, наловчился?

— Прошел «академию» за Обью-рекой…

— Сколько отбухал?

— Как в сказке — три года и тридцать три дня. А дадено было пять. Только я тот срок без малого на два года скостил. Ударным трудом.

— За что же тебя? Разбой? Воровство?

— Хуже — политицкое дело.

— Да что ты!

— Что слышишь! Клевету возвели…

Примолкли, вглядываясь, как над окраиной села взлетели одна за другой две ракеты. Белые хаты нестройными рядками поднимались по косогору. Отчетливо проявилось проволочное заграждение. Там сейчас работали отчаянные ребята — полковые саперы.

Ракеты угасли, и тьма навалилась плотнее.

— На войну не хотели брать, — тоскливо вспоминал Рогов. — Ты, мол, с такой нехорошей судимостью, нарочно просишься на фронт, чтобы беспременно перебежать к немцам. Провидцы-знахари! Ну не обидно ли? Ровно я отщепенец какой!.. Пошел лично к райвоенкому, объяснил ему все, как было, и увидел он, какой я есть «враг народа». Уважил, поверил, отправил в часть, но сказал, что действует на свой страх и риск, так что мне надо держаться на высоте, чтоб ему из-за меня не вышло большой неприятности.

— Держишься?

— Как видишь… Ну и тьмища!.. Хоть бы звездочка показалась — все светлей стало бы. И как того гада подколодного глушить в такой темряди!

— А ты, секир-башка, на ошшуп бей! По свинячьему духу глуши — не промажешь!

— Учи! Глаз к темноте не приучен — вот заковыка. Ночами по чужим амбарам не шастал.

— А как же по девичьему делу? Неужто такое упущение в жизни? — в простуженном голосе появились усмешливые нотки. По всему видно было, этот славный солдат из недавнего пополнения хотел развеять у напарника невеселые воспоминания.

— Упущение?! Эх, брат, сколько тех упущений! И в том деле, на какое намекаешь, может, больше всего! Поскольку любил я обходиться чинно-благородно. На людях, да при белом свете. А по темным куткам не тискался.

— Ничего! Наверстаешь!

— Как сказать — бабка надвое гадала…

Снова притихли. Закурить бы, но курить строго-настрого запретили. Хотелось сказать что-то участливое, душевное. Была у Тишки и другая печаль, больнее прежней. Немцы угнали его родных из разоренного села на Курщине. Где они теперь, что с ними — Тишка ничего не знал.

— Сколько люти во мне! — прошептал он. — Если б перелить в металл — хватило б на всех гадов на земле!..

И тут Рогова понесло: и Гитлеру со всей сворой досталось, помянуты были его близкие и дальние родичи, начиная от Вильгельма-императора и кончая псами-рыцарями ордена Тевтонского…

Простуженный голос тихонько хохотнул.

— Профессор! Всю историю выложил! И в такой доступной форме! Эх, секир-башка! Родиться б тебе при Дмитрии Донском или еще раньше, — таланту твоему цены бы не было! Раньше ведь перед сечей, прежде чем дать волю мечам да секирам, выходили состязаться ругатели…

Так они потихоньку подшевеливали маленький, искристый огонек душевной беседы, от которого теплей становилось на сердце.

Вдруг слева от нас поднялись еле различимые тени, тихо прошелестело «В атаку, вперед!», и мы выскочили из своей ячейки.