Казалось бы, у нас в руках имеется безукоризненная методика для абсолютного датирования археологических находок органического происхождения. Но на практике, как это часто случается, все оказалось далеко не столь гладко. Еще раз дадим слово А. Олейникову: «Интенсивность излучений, пронизывающих атмосферу, изменяется в зависимости от многих космических причин. Стало быть, количество образующегося радиоактивного изотопа углерода должно колебаться во времени. Необходимо найти способ, который позволял бы это учитывать. Кроме того… в атмосферу непрерывно выбрасывается огромное количество углерода, образовавшегося за счет сжигания древесного топлива, каменного угля, нефти, торфа, горючих сланцев и продуктов их переработки. Какое влияние оказывает этот источник атмосферного углерода на повышение содержания радиоактивного изотопа? Для того чтобы добиться определения истинного возраста, придется рассчитывать сложные поправки, отражающие изменение состава атмосферы на протяжении последнего тысячелетия. Эти неясности наряду с некоторыми затруднениями технического характера породили сомнения в точности многих определений, выполненных углеродным методом».

Ахиллесовой пятой радиоуглеродных датировок является отсутствие обширной и надежной контрольной статистики. Весьма показательно в этом смысле мнение У. Ф. Либби, автора методики радиокарбонного датирования. Он писал буквально следующее:

«У нас не было расхождения с историками относительно Древнего Рима и Древнего Египта. Мы не проводили многочисленных измерений по этой эпохе, так как в общем ее хронология известна археологии лучше, чем могли установить ее мы, и предоставляя в наше распоряжение образцы, археологи скорее оказывали нам услугу». Такое признание весьма многозначительно, поскольку автор метода независимого датирования отказывается от роли третейского судьи, неявно признавая за историками право на вынесение окончательного вердикта. Развернувшаяся в 60–80-х гг. прошедшего века дискуссия едва не погубила метод радиоуглеродного датирования на корню. Археолог Владимир Милойчич убедительно показал, что датировка по радиоуглероду относительно «молодых» находок обнаруживает чудовищную погрешность, сводящую ценность метода к нулю. Результаты сплошь и рядом оказываются на редкость нелепыми. Например, раковине американского моллюска стукнуло ни много ни мало 1200 лет, цветущая дикая роза из Северной Африки, наоборот, уже давным-давно умерла (360 лет тому назад, если доверять радиоуглеродным оценкам), а вот австралийский эвкалипт еще не существует — ему предстоит родиться только через 600 лет. В 1984 г. журнал «Техника и наука» проинформировал своих читателей по части радиоуглеродных датировок. «В Эдинбурге были приведены примеры сотен (!) анализов, в которых ошибки датировок простирались в диапазоне от 600 до 1800 лет. В Стокгольме ученые сетовали, что радиоуглеродный метод почему-то особенно искажает историю Древнего Египта в эпоху, отстоящую от нас на 4000 лет. Есть и другие случаи, например, по истории балканских цивилизаций… Специалисты в один голос заявили, что радиоуглеродный метод до сих пор сомнителен, потому что он лишен калибровки. Без этого он неприемлем, ибо не дает истинных дат в календарной шкале».

(Цитата по книге Г. В. Носовского и А. Т. Фоменко «Русь и Рим».)

Великолепной иллюстрацией к проблеме радиоуглеродного датирования древних памятников является история, приключившаяся со знаменитой Туринской плащаницей. Это тканое полотно, бережно сохраняемое на протяжении сотен лет, якобы несет на себе отпечаток тела Иисуса Христа, распятого, как считается, в I-м в. н. э. (в соответствии с официальной хронологической версией). В 1988 г. Ватикан дал добро на проведение радиокарбонного исследования бесценной христианской святыни. Чтобы свести оценочный субъективизм к минимуму, кусочки драгоценной ткани отправили в самые авторитетные лаборатории Западной Европы. Заключение всех без исключения экспертов было единодушным: полотно изготовлено в XI–XIII вв. н. э. Этот вердикт произвел эффект разорвавшейся бомбы. Ученый мир и церковь принуждены были выбирать из трех вариантов: а) плащаница есть не что иное, как фальсификат, изготовленный в Средние века; б) если допустить, что она все же подлинник, то Христос жил на тысячу лет позже общепринятой даты; в) радиоуглеродное датирование дает погрешность, исключающую возможность точной датировки такого относительно молодого предмета.

Одним словом, в последнее время все чаще раздаются голоса, призывающие не доверять чрезмерно радиоуглеродному датированию. Более или менее эффективным радиокарбонный метод оказывается при анализе очень древних предметов (например, органики из палеолитических стоянок каменного века), когда погрешность в несколько тысяч лет не играет принципиальной роли. При датировании же археологических памятников двух-трехтыся-челетней давности метод обнаруживает погрешность, сопоставимую с возрастом самих находок, что делает его ценность практически нулевой. Во всяком случае, широкое применение радиоуглеродного датирования немыслимо без предварительных развернутых статистических исследований на образцах достоверно известного возраста. И хотя в последние двадцать-тридцать лет изотопные методы были значительно усовершенствованы, говорить об абсолютно надежной датировке сравнительно «молодых» археологических находок не приходится.

Ситуация усугубляется тем, что все физические методы существуют для историка лишь постольку, поскольку работают на его концепцию, и метод радиоуглеродного датирования здесь не исключение. Когда археолог отправляет обнаруженные в раскопах образцы в лабораторию, он, как правило, уже имеет свое собственное мнение относительно возраста находок. Если физики дают результат, подтверждающий мнение археолога, последний с готовностью помещает его в свою статью, если же экспертное заключение расходится с его точкой зрения, он его благополучно игнорирует, потому что всегда больше доверяет своим субъективным оценкам.

К сожалению, нередко приходится наблюдать еще более печальную картину. Сплошь и рядом историк или археолог не испытывают ни малейшей потребности в экспертном заключении, что называется, со стороны, поскольку верхним чутьем улавливает особый аромат неподдельной древности. Автору этих строк доводилось выслушивать мнения компетентных специалистов, которые без особого труда «на глазок» отличают подлинные античные мраморы от ренессансных «новоделов». На вопрос, как им это удается, обычно следует туманный и чрезвычайно расплывчатый ответ. Дескать, есть нечто такое, что ощущается буквально кожей, какой-то пластический нюанс, позволяющий уверенно заявить, что вещь вышла из под резца древнегреческого ваятеля. В последующие века это божественное искусство было утрачено безвозвратно, и шедевры мастеров Возрождения в подметки не годятся возвышающим душу творениям Праксителя или Фидия. В общем, вам, гагарам, недоступно…

В начале этой главы мы рассказывали о скифском золоте, извлеченном из южнорусских курганов. Большая часть этих находок поступила из Куль-Обского кургана близ Керчи (раскопки 1831 г.) и Чертомлыцкого кургана около Никополя (раскопки 1862–1863 гг.). Филигранная техника безымянных мастеров выше всех похвал. Особенно впечатляет скифская золотая зернь — полые золотые шарики меньше миллиметра в диаметре. Каким образом подобное могли изготовить в диких причерноморских степях в IV в. до н. э., уму непостижимо. Одним словом, мастерство исполнения позволяет заподозрить, как минимум, XV в. и флорентийских ювелиров. Почему хотя бы в таких случаях не прислушаться к компетентному мнению независимых экспертов? С какой стати мы должны полагаться на голословные заявления историков и археологов? Совершенно прав И. В. Давиденко: «Отчего археологи не изучают состав металлических раритетов? Ведь по примесям халькофильных, редких и рассеянных элементов можно определить месторождение, из которого добыли золото и серебро раритетов! Изучаем же мы минералы и горные породы геохимическими методами, не только визуально, на глазок. Узнаём химический состав, примеси, кристаллическую структуру материала, рассчитываем формулу, сравниваем с аналогами-эталонами… Новые минералы экзаменуются на право называться видом или разновидностью… Вот так бы и с археологическими раритетами!»

Часть 3

Крещение Руси: Царьград или Рим?

Глава 1

Крещение княгини Ольги

В 1988 г. Русская православная церковь с великой помпой отметила тысячелетие Крещения Руси, из чего следует, что сие знаменательное событие произошло в годы правления Владимира Святого (Владимира Красное Солнышко). Но эти эпохальные перемены в русской жизни возникли не на пустом месте, а имели свою предысторию. Летописец сообщает, что почти за сорок лет до канонической даты христианизации Руси княгиня Ольга приняла крещение по византийскому обряду в Константинополе (источники называют даже точную дату — 957-й г.). Именно в этом году киевская княгиня прибыла с официальным визитом ко двору византийского императора, который, очаровавшись прекрасной варваркой, тут же предложил ей руку и сердце. Но хитрую Ольгу на мякине не проведешь. Справедливо заподозрив в гладких речах греческих умников далеко идущий политический расчет, ушлая княгиня моментально отыграла назад. Ход ее рассуждений был безупречен: поскольку император отныне является ее крестным отцом, а она, соответственно, его крестной дочерью, то поднимать вопрос о брачном союзе как-то даже и неприлично. Устыдившись, император отступил. Ольга вернулась в Киев и стала насаждать новую веру среди своих подданных. История умалчивает, насколько велики были ее успехи на миссионерском поприще. И хотя в летописях имеются глухие упоминания о том, что церковь святого Ильи в Киеве была отстроена еще до 955 г. (ее принадлежность константинопольской патриархии до сих пор не доказана), факт остается фактом: сын Ольги, великий и ужасный князь Святослав, ходивший походами на хазар и на вятичей и преизрядно пощипавший византийские владения на Дунае, не принял заморской веры. Да и сын его, князь Владимир Красное Солнышко, очень долго оставался вполне равнодушным к блеску греческого богослужения.

Имея стратегической целью консолидацию славянских земель, он прекрасно осознавал, что такая задача не может быть решена без общепонятной национальной идеи. Ясно, что в ту далекую эпоху цементирующим составом для разношерстного населения огромной страны, раскинувшейся от Балтийского до Черного моря, могла быть только конфессиональная общность. Первоначально была сделана попытка отстроить государственную религию на основе традиционных верований. Археологи раскопали под Киевом грандиозное языческое капище, которое исправно функционировало на протяжении многих лет. И только потом, когда Владимир понял, что побитый молью языческий пантеон не в состоянии обеспечить должного единения, был сделан решительный разворот на 180 градусов. Только тогда и потянулись ко двору великого киевского князя посланцы, исповедующие разные веры: мусульмане, «немцы из Рима», евреи и греки. Что было дальше, помнит любой прилежный ученик средней школы. Владимир Святой, подробно расспросив высоких гостей относительно особенностей их вероучения, остановился на христианстве православного толка. И хотя сия душещипательная история, подробно изложенная в «Повести временных лет» — основе основ отечественного летописания, считается вполне легендарной (что с готовностью признают даже официальные историки), резюме остается без изменений: Киевская Русь приняла христианскую веру по греческому образцу. Опережая события, скажем сразу и без обиняков: византийский извод христианства на Руси вызывает очень серьезные сомнения. Но прежде чем с головой погрузиться в конфессиональные головоломки призвания разномастных попов, не помешает вернуться на несколько десятилетий назад и поговорить о крещении княгини Ольги.

Как мы помним, в 957 г. византийский император Константин VII Багрянородный с почетом принимал киевскую княгиню Ольгу. Сомневаться в историчности этого события не приходится, поскольку существует официальное описание приема Ольги при дворе византийского императора, составленное не кем иным, как самим императором Константином. Можно в пух и прах разругать русское летописание (в свое время о нем будет сказано достаточно), но проигнорировать столь авторитетное мнение мы просто не вправе. Так вот, император Константин черным по белому пишет, что стать крестным отцом княгини, пришедшей с севера, он никак не мог. Причина этого казуса лежит на поверхности. Она настолько элементарна, что попусту ломать копья, рыть носом землю и ломиться в открытую дверь просто смешно. Оказывается, что на момент прибытия ко двору Константина Ольга уже была христианкой. Более того — в ее свите находился духовник великой княгини! Поэтому несостоявшееся бракосочетание объясняется, вероятнее всего, предельно просто: император был давно и прочно женат и при всем желании не мог предложить руку и сердце гиперборейской красавице.

Не верить императору Константину глупо. В описываемую эпоху Византия переживала далеко не лучшие времена, и событие такого масштаба, как приобщение к истинной вере северных варваров, бесперечь тревоживших рубежи империи, просто не могло остаться без комментариев. Обращение в истинную веру вчерашних недругов — это, без дураков, событие эпохальное, и о таком феноменальном внешнеполитическом успехе следовало кричать во всю ивановскую. Но хронисты молчат, как партизаны, и только скупо цедят сквозь зубы, что Ольга приехала в Царьград уже крещеной.

Но если дело действительно обстояло так и русская княгиня уже давно крещена, то возникает закономерный вопрос: а кто ее крестил? И почему, собственно говоря, мы решили, что крещение было совершено по византийскому обряду? Между прочим, не лишним будет заметить, что христианская вера в описываемое время представляла собой пока еще достаточно монолитное образование. Раскол некогда единой церкви, сопровождавшийся взаимным анафем-ствованием, произойдет только через столетие — в 1054 г., а в середине X в. отношения римских понтификов и константинопольских патриархов если и не были райской идиллией, то по крайней мере допускали корректное сосуществование. Сказанное, конечно, не означает, что западная и восточная церковь души не чаяли друг в друге. Противостояние нарастало исподволь, пока не увенчалось окончательным и бесповоротным размежеванием в середине XI столетия. Но это уже совсем другая история, о которой мы в свое время непременно поговорим.

А пока вернемся к великой княгине Ольге, обратившейся в христианскую веру еще в 957 г. О храме святого Ильи, поставленном в Киеве в незапамятные времена, мы уже упоминали. А вот еще одно весьма любопытное летописное свидетельство: оказывается, в 959 г. (если верить западноевропейским хроникам) послы Ольги прибыли ко двору германского императора Оттона с просьбой направить на Русь епископа и священников. Бивших челом послов приняли со всей душой, и в самое ближайшее время рукоположенный в епископы Руси монах монастыря в Трире Адальберт убыл в стольный град Киев. Справедливости ради стоит сказать, что миссия святого отца не увенчалась успехом: буквально через год он был вынужден покинуть русские пределы и вернулся восвояси. История, что и говорить, темная. Сторонники византийского крещения земли русской усматривают в этом оборвавшемся на полпути вояже дополнительный аргумент в свою пользу, толкуя о неприятии приверженцами «древлего благочестия» папежского гостя. Версия, надо сказать, более чем сомнительная.

Мы уже не раз говорили о том, что в X в. противостояние западного и восточного христианства переживало, если можно так выразиться, внутриутробный период. Того накала страстей, который впоследствии обуял сторонников истинного православия, не было и в помине. Вспомните «Тараса Бульбу»: настоящий казак, от души хвативший горилки, не делал разницы между «клятым латынцем» и «поганым татарином». Окончательный разрыв между русской православной церковью и западным христианством произошел не ранее второй половины XV в., когда в 1439 г. Московское государство заявило о своем решительном неприятии так называемой Флорентийской унии. Здесь не место подробно разбирать этот вопрос; скажем только, что в 1448 г. Собор русского православного духовенства по прямому предложению Василия II Темного избрал митрополитом епископа рязанского и муромского Иону, разумеется, без санкции константинопольского патриарха. Тем самым греческое православие тоже оказалось в оппозиции к русской церкви, и московские государи, разорвав все отношения с другими православными церквами, отныне не уставали клеймить константинопольских патриархов за латынство. Своя версия православия была провозглашена единственно верной, а разрыв, таким образом, произошел не только с католицизмом, но и с Византией и всем европейским православием.

В десятом же веке, повторяем, до этого было очень далеко. Поэтому отъезд Адальберта из Киева ни в коем случае не может быть истолкован как результат непримиримых противоречий между восточной и западной церковью. Вполне вероятно, что он мог покинуть Киев по причинам, так сказать, организационного порядка. Историк М. Д. Приселков в свое время полагал, что Адальберт был направлен на Русь с ограниченными полномочиями, поэтому стороны просто не сошлись во мнениях. Миссия немецкого монаха предполагала организацию русской церкви в форме обыкновенной епархии с подчинением германскому духовенству. Ольга же легко могла потребовать для киевской церкви статуса диоцеза, т. е. самостоятельной единицы под руководством автономного епископа или митрополита. По крайней мере, именно такой путь избрали правители Польши и Чехии, принявшие христианство от Рима, и в конце концов добились своего. Поэтому нам представляется, что спешный отъезд Адальберта объяснялся на тот момент вполне прозаическими причинами и только впоследствии был истолкован как неприятие Киевом римского варианта. Между прочим, вся эта запутанная история — дополнительный аргумент в пользу того, что «Повесть временных лет», переполненная яростными выпадами в адрес «папистов», приобрела окончательную редакцию не ранее XVI века, когда размежевание восточной и западной церквей стало свершившимся фактом.

Глава 2

Азбучные истины Кирилла и Мефодия

Давайте оставим в покое Ольгу с ее невразумительным крещением и обратимся к событиям, происходившим за сто лет до начала ее княжения. Мы имеем в виду предысторию христианизации Руси, которая крепко-накрепко связана с деятельностью двух братьев-просветителей — Кирилла и Мефодия. Именно они составили новую азбуку — кириллицу, которая пришла на смену древнему славянскому письму (так называемым «чертам» и «резам» — примитивной рунической азбуке), и перевели на славянский язык Священное писание и богослужебные книги. Из отечественных летописных источников можно понять, что братья проповедовали в духе восточной церкви и были ее представителями. Традиционно их принято именовать «православными византийского обряда». Так что это была за миссионерская деятельность?

Тот факт, что братья были славянами по происхождению, сомнению не подлежит. Они действительно родились в македонском городе Солуни (современные греческие Салоники), но из этого никоим образом не следует, что они были адептами патриаршества. Между прочим, самое главное их изобретение — знаменитую кириллицу — следовало бы именовать «константиницей», потому что брат Мефодия звался на самом деле Константином, а монашеское имя Кирилл получил много лет спустя, когда незадолго до смерти ушел в монастырь. Но это так, к слову.

Дальше начинается самое интересное. Братья долгое время жили в Константинополе, где были даже не священниками, а самыми обыкновенными учеными книжниками-мирянами. Затем в их судьбе наступает решительный перелом. Моравский князь Ростислав в 862 г. прибыл ко двору византийского императора Михаила и заявил, что вверенная ему Моравия отринула язычество и хочет обратиться к истинной вере. Посему он бьет челом императору, чтобы тот направил в моравские земли учителей, которые вели бы проповедь на славянском языке.

Просьба без ответа не осталась. Император повелел, и братья Константин и Мефодий, составив новую азбуку, прибыли в Моравию и более трех лет проповедовали там христианство, распространяя Священное писание, начертанное упомянутой кириллицей. Справедливости ради следует сказать, что у специалистов нет единого мнения относительно того, кто именно является автором этой азбуки. Дело в том, что от братьев остались два алфавита — кириллица и глаголица. Многие исследователи считают Константина (в монашестве Кирилла) создателем глаголической азбуки, а вот изобретение кириллицы приписывается болгарскому ученику Мефодия в конце IX в. Предполагается, что кириллица была составлена на основе греческого алфавита с использованием некоторых дополнительных знаков для передачи звуков, которых нет в греческом языке. Что касается глаголического алфавита, то его происхождение покрыто мраком. Высказывалось мнение, что он произошел от греческой скорописи.

Как бы там ни было, но эти азбучные тонкости прямого отношения к теме нашего разговора не имеют. Гораздо важнее другое. Едва приступив к славянской проповеди в Моравии, братья были вынуждены оперативно свернуть дела и в срочном порядке ехать в Рим по требованию понтифика Николая. Последнего возмутило, что они в своей миссионерской деятельности пользуются не латынью, а славянским языком. В связи с этим возникает естественный вопрос: если братья подлежали юрисдикции константинопольского патриарха, то с какой стати римская церковь суется не в свое дело? Константину с Мефодием следовало просто-напросто проигнорировать вздорное требование. Но ничего подобного! Братья отнеслись к высочайшей просьбе вполне серьезно и выехали в Рим, попутно захватив с собой откопанные ими в Херсонесе мощи святого Климента. Самое любопытное заключается в том, что они не сочли необходимым поставить в известность константинопольского патриарха о таком пустяке. И последний штришок: византийское богослужение тоже велось исключительно на греческом, а национальные языки в ту пору были под запретом. Но патриарху и в голову не пришло поставить лыко в строку землякам-просветителям. Так кто же все-таки был начальником наших братьев?

В Рим Константин с Мефодием прибыли в 869 г. Пока они были в дороге, понтифик Николай благополучно отдал Богу душу, а сменивший его новый понтифик, Адриан II, не только не устроил братьям разноса за неподобающее поведение, а напротив, принял их весьма ласково и рукоположил в сан священников. Сохранилось письмо папы моравским князьям, где, в частности, говорится (цитата по книге А. Бушкова «Россия, которой не было»): «Мы же, втройне испытав радость, положили послать сына нашего Мефодия, рукоположив его и с учениками, в Ваши земли, дабы учили они Вас, как Вы просили, переложив Писание на Ваш язык, и совершали бы полные обряды церковные, и святую литургию, сиречь службу Божью, и крещение, начатое Божьей милостью философом Константином». Создается впечатление, что Константин с Мефодием, отправляясь в Моравию, ни секунды не сомневались в том, что эти земли относятся к римскому канону, а потому и вели себя соответственно. Между прочим, вышеупомянутые мощи святого Климента, найденные в Херсонесе, они передали отнюдь не в Константинополь, а отвезли в Рим. Для полноты картины остается добавить, что через некоторое время папа сделал Константина епископом, а для Мефодия специально восстановил Сремскую митрополию…

Что же мы имеем в сухом остатке? Невооруженным глазом видно, что в землях западных славян с благословения папы Римского и трудами его миссионеров идет полным ходом распространение христианства апостольского (т. е. римского) канона. Вполне естественно предположить, что бурная деятельность Константина и Мефодия не ограничивалась исключительно Чехией и Моравией (в конце концов, мы до сих пор пользуемся кириллической азбукой, как и некоторые прочие братья-славяне). Таким образом, возведение христианских храмов в Киеве в годы правления Ольги не представляет из себя ничего из ряда вон выходящего, равно как и обращение самой киевской княгини к христианству западного образца. Остается только ответить на простой вопрос: нет ли в нашем распоряжении аргументов (пусть даже косвенных), которые бы свидетельствовали в пользу принятия христианства римского толка? Такие доказательства есть.

Сразу следует оговориться: мы ни в коем случае не настаиваем на западном изводе христианства на Руси, тем более что существует огромное количество исследований, посвященных греческим корням русского православия. Безапелляционность и твердокаменность вообще никогда и никого до добра не доводили. Но эта формула имеет и обратную силу. Сторонники крещения Руси по византийскому обряду тоже сплошь и рядом грешат однобокостью, настаивая на своей версии как истине в последней инстанции. При этом очень часто вместе с водой выплескивают и ребенка. Поэтому хотя бы справедливости ради следует привести доказательства в пользу латинского происхождения русской религии, которых (и это весьма симптоматично) при ближайшем рассмотрении оказывается более чем достаточно.

Начнем с того, что календарь — основа богослужения — у нас в ту далекую эпоху был латинский, а вовсе не греческий. В наши дни Новый год принято считать с января. Но это позднейшее нововведение, получившее права гражданства только при Петре Великом (с 1700 г.). До знаменитого петровского указа год в полном соответствии с византийской традицией отсчитывали с сентября, а еще раньше — с марта, как и было принято в то время на западе.

Из-за этого работать с русскими летописями часто бывает очень трудно, так как сплошь и рядом неизвестно, как именно считал время летописец. Приходится постоянно иметь в виду, по какому стилю в данном конкретном случае идет датировка — мартовскому или сентябрьскому. Проще пояснить эту неразбериху на примере. Византийцы, как мы уже сказали, считали начало года по сентябрю. Предположим, речь идет о 5600 г., тогда в августе это еще 5599 г. Если отечественный хронист (считающий год по марту) работает с византийскими документами, то новый 5600 г. он начнет со следующего марта, тогда как на самом деле, по нормальному мартовскому стилю, август 5599-го есть уже 5600 г.

Но не будем утомлять читателя арифметической путаницей, а скажем только одно: можно считать надежно установленным тот факт, что отсчет начала года вели в Киевской Руси по марту, о чем, в частности, говорят и латинские названия наших месяцев (в Византии они были совсем другими). Сентябрь, октябрь, ноябрь и декабрь — это седьмой, восьмой, девятый и десятый месяцы, так что одиннадцатый приходится на январь, а двенадцатый — на февраль. Таким образом, отсчет нового года начинается с 1-го марта. Имеется и еще одна косвенная улика, свидетельствующая о римском происхождении нашего календаря. Значительная часть астрономических датировок солнечных и лунных затмений, упоминающихся в русских летописях, согласуется с современными расчетами только в том случае, если мы будем считать летописный год не по-византийски (т. е. с 1-го сентября), а с 1-го марта, как это было принято в Риме.

Пойдем дальше. Само собой разумеется, что если бы христианская вера пришла на Русь из Византии, то большая часть терминов, относящихся к церковному культу и вопросам богослужения, неизбежно имела бы греческое происхождение. Но на практике мы видим принципиально иную картину, поскольку наш церковный словарь буквально переполнен латинизмами. Впрочем, судите сами. Ниже приводится раскавыченная цитата из работы С. Валянского и Д. Калюжного «Другая история Руси» в сопровождении наших комментариев.

1. Почему русское слово «церковь» созвучно латинскому cyrica (круг верующих), а не греческому «эклесия», откуда, между прочим, происходит французское eglise? Правда, М. Фасмер в «Этимологическом словаре русского языка» полагает заимствование через народнолатинское cyrica неприемлемым и считает более обоснованным происхождение из готского или древневерхненемецкого. Так или иначе, но и у авторитетнейшего Фасмера о греческой этимологии слова «церковь» нет ни звука.

2. Почему русское слово «крест» восходит к латинскому crucifixus (распятие) и не имеет ничего общего с греческим «ставрос»?

3. Почему русские священники в летописях всегда называются попами (древнерусское «попъ»), тогда как в Византии клирики испокон веков звались иереями? По мнению авторов «Другой истории Руси», русское «поп» является искажением слова «папа», тем более что по-английски папа Римский и сегодня называется pope. Фасмер, разумеется, не столь категоричен и усматривает аналоги в готском и древневерхненемецком, но о греческом происхождении слова «поп» не говорит ничего.

4. Почему русское слово «пост» (старославянское «постъ») того же корня, что и немецкое fasten, тогда как по-гречески «пост» называется совсем иначе — «нестейя»?

5. Почему русское слово «алтарь» восходит к латинскому altare (от altus — высокий), а вовсе не к греческому «бомос»?

6. Почему в церковнославянском вместо слова «уксус» регулярно употребляется слово «оцет», происходящее, вне всякого сомнения, от латинского acetum, тогда как по-гречески «уксус» звучит как «оксос», т. е. почти как сегодня по-русски?

7. Почему язычник испокон веку назывался на Руси «поганином» (от латинского paganus — сельский, языческий), тогда как по-гречески язычник именуется совсем по-другому — «этникос»?

8 Почему вино, употребляемое при причащении, происходит от латинского vinum, а не от греческого «ойнос»?

9. Почему, наконец, само слово «вера» восходит к латинскому verus (истинный, правдивый), но не имеет ничего общего с греческим словом «докса»?

Разумеется, этот длинный список (при желании его совсем нетрудно расширить) еще не дает оснований для однозначного утверждения, что Киевская Русь получила крещение от Ватикана. Но во всяком случае, он заставляет задуматься и не отвергать с ходу непривычных версий, которые только на первый взгляд представляются откровенной ересью.

Между прочим, любопытные вещи открываются в отечественной версии Священного писания, которое, как утверждают дипломированные историки, было переведено на русский язык с греческого. Даже при самом поверхностном прочтении вы без труда обнаружите в русском переводе Третью Книгу Ездры, которой нет ни в греческом варианте Библии (так называемой Септуагинте), ни в еврейском, но которая спокойно присутствует в Вульгате (Библии на латыни). На наш непросвещенный взгляд, двух мнений тут быть не может: первые переводы Библии на старославянский язык были сделаны именно с Вульгаты, т. е. Библии римского канона. Канонической всегда считалась лишь Первая Книга Ездры, Вторая существует только на греческом, а вот Третья — исключительно на латыни. Выводы, уважаемый читатель, делайте сами.

Можно привести еще один косвенный аргумент в пользу римской основы нашей веры. Если бы Русь была крещена по византийскому обряду, то наши князья с самого начала просто обязаны были бы носить имена греческих святых. В реальности ничего подобного мы не видим. В ранней истории Киевской Руси мы натыкаемся исключительно на славянские имена — косяком идут Владимиры, Святославы, Ярославы, Изяславы, Всеволоды и т. д. Но ведь славянских имен нет в греческих святцах! В русских летописях даже Владимир и Ольга — первокрестители Руси — не называются своими крестильными именами. А вот в униатских славянских государствах, принявших крещение от Рима, дело как раз обстояло в точности так, поскольку западная традиция не настаивала на перемене имени. С. Валянский и Д. Калюжный совершенно справедливо подметили, что последний великий князь со славянским именем (Ярослав III Ярославич) родился вскоре после падения Латинской империи. (О Латинской империи — государстве, возникшем на территории Византии после взятия крестоносцами Константинополя в 1204 г., — более подробно рассказывается в четвертой главе.) Посконные славянские имена, словно по мановению волшебной палочки, канули в небытие, а их место заняли имена греческие. «После трех киевских и владимирских Святославов, четырех Изяславов, трех Мстиславов, четырех Владимиров, трех Всеволодов и т. д., мы видим с этого времени и до перенесения столицы в Петербург (и начала в нем новой русской культуры) пятерых Василиев, пятерых Иванов (Иоаннов), пятерых Дмитриев, двух Федоров, да и остальные одиночки оказываются с греческими именами, свойственными тому самому периоду». Авторы объясняют это своего рода культурологическим сломом: западноевропейское влияние сошло на нет, что не в последнюю очередь было вызвано падением Латинской феодальной империи в греко-славянском мире.

В свете вышеизложенного не помешает присмотреться и к семейным связям русских князей. Понятно, что крещение Руси на излете X в. не могло автоматически сделать ревностными христианами все население огромной страны. Пережитки язычества сохранялись в России вплоть до второй половины XIX столетия, что очень хорошо известно этнографам и фольклористам. С другой стороны, правящая верхушка русского общества неизбежно должна была христианизироваться сравнительно быстро (пусть даже формально), поскольку акт принятия новой веры почти всегда представляет собой своего рода «революцию сверху», вектор которой, как правило, ориентирован сверху вниз. Власть имущим новообращенной страны по необходимости приходится вникать в конфессиональные тонкости, если они хотят сделаться равноправными партнерами христианской Европы.

Поэтому естественно предположить, что если бы русские князья изначально приняли христианство византийского толка (следует иметь в виду, что окончательное отделение византийской церкви от римской произошло в 1054 г., а в 1095-м паписты уже объявили крестовый поход против неверных, среди которых очень скоро оказались и сторонники греческой веры), то предпочтение в междинастических брачных союзах должно отдаваться единоверным гречанкам. Это «простой народ» может судить да рядить как Бог на душу положит, а элита такие вещи чует спинным мозгом. Католическим невестам из стран Западной Европы при таком раскладе ничего не обломится… Но в действительности, как ни странно, все обстояло с точностью до наоборот. Откровенно говоря, в генеалогиях русской аристократии вообще не часто встретишь княжеских жен и дочерей, но те, кто упомянут, в большинстве своем оказываются католичками, а дочери упорно выходят замуж за католиков.

В 1851 г. в Москве вышла из печати книжка Н. Головина «Родословная роспись потомков великого князя Рюрика», в которой нашли отражение родословные 22 поколений — от легендарного Рюрика и до князя-кесаря Федора Георгиевича Ромодановского, умершего в 1717 г. Вот только несколько фрагментов из сочинения Головина, выбранных наугад (цитата по работе С. Валянского и Д. Калюжного «Другая история Руси»).

XI век. У Владимира Святого (977–1015) было три жены-иностранки: Рогнеда (Горислава), дочь полоцкого князя Рогволода (умерла в 1000), Мальфрида, родом из Богемии (умерла в 1000) и Анна, внучка византийского императора Константина Багрянородного (умерла в 1011). Дочь Владимира Доброгнева (Мария) Владимировна вышла в 1043 г. за польского короля Казимира I.

Киевский великий князь Ярослав Владимирович (умер в 1054) был женат на Ингегерде, дочери шведского короля Олафа I (умер в 1050). Сын его Игорь Ярославич был женат на графине Орламиндской Кунигунде. Дочь Елизавета (?) Ярославна вышла замуж в 1045 г. за Гаральда, короля норвежского. Вторая дочь Ярослава — Анна (Агнесса) вышла в 1048 г. за французского короля Генриха I, третья дочь Агмунда (Анастасия) — жена венгерского короля Андрея I.

Евпраксия Всеволодовна, дочь киевского великого князя Всеволода Ярославича (1030–1093), вышла замуж сначала за маркграфа Штаденского, а потом в 1069 г. — за германского императора Генриха IV (1056–1106), с которым развелась в 1095 г.

Что мы видим на этой интересной картинке? Оказывается, что династические связи киевских князей были не менее разветвленными, чем у потомков Екатерины II, и почти все браки заключались с католичками или католиками. Даже если мы предположим, что церковный раскол находился в ту пору, так сказать, в зачаточном состоянии, столь высокая «брачная активность» с вполне определенной ориентацией все-таки наводит на некоторые размышления.

XII век. Сбыслава Святополковна, первая дочь великого князя киевского Святополка Изяславича (умер в 1112), вышла в 1102 г. за польского короля Болеслава Кривоустого. Предслава Святополковна, вторая дочь, вышла в 1104 г. за венгерского королевича Лодислава. А сам Святополк Изяславич был женат на дочери половецкого князя Тугора.

Мстислав Владимирович (1076–1132), сын Владимира Мономаха, был женат на Христине, дочери шведского короля Инга Стенкильсона (умер в 1122). Первая дочь князя, Мальфрида Мстисла-вовна, сначала вышла замуж за норвежского короля Сигурда, потом за датского короля Эрика Эдмунда. Вторая — за венгерского короля Гезу, третья — за датского короля Кнута, четвертая — за сына византийского императора Иоанна. Между прочим, сам Владимир Мономах (1058–1125) был женат на Гиде, дочери английского короля Гарольда (того самого, что был разгромлен нормандским герцогом Вильгельмом Завоевателем в битве при Гастингсе в 1066 г.).

Мы полагаем, что не имеет никакого смысла и дальше утомлять читателя перечнем владетельных особ и перипетиями их династических брачных союзов. Поверьте на слово: и в тринадцатом, и в четырнадцатом столетии ровным счетом ничего принципиально не изменилось. Князья земли русской, а также их дочери и сыновья продолжают с завидной регулярностью устраивать свою личную жизнь на католическом Западе. Не лишним будет напомнить, что с 1243-го и по 1480-й г. Русь, как известно, изнемогала под тяжким бременем монгольского ига. Но странным образом это обстоятельство, ставшее в наши дни общим местом, почему-то ни в малейшей степени не обеспокоило западных государей, и они по-прежнему спокойно отдают своих дочерей в жены русским князьям.

И только в XV в., в годы правления Ивана III, когда пал Царьград, а Византией овладели турки-османы, ситуация начинает понемногу меняться. Все большим успехом пользуются греческие невесты, и сам московский государь берет в жены Софию, племянницу последнего византийского императора Константина Палеолога. Происходящее закономерно и не должно нас удивлять: после падения Византии Москва решительно отказывается от унии с Ватиканом и позиционирует себя как единственный оплот истинного православия (два Рима пали, третий — стоит, а четвертому не бывать). Католические союзы по инерции все еще продолжают иметь место, но политический разворот в сторону православных греков и казанских татар-христиан сомнений не вызывает. Дочь Ивана III, Евдокия Ивановна, в 1506 г. выходит замуж за казанского царевича, христианина Петра Кайдакула.

Но ведь татарское иго приказало долго жить более двадцати лет назад! И что же мы видим? Бесконечной чередой идут браки русских с казанскими татарами, что, между прочим, означает, что даже в начале XVI в. казанские татары продолжали оставаться христианами, а ислам приняли много позднее. До второй половины XV столетия ордынские невесты совершенно не в чести, чтобы там ни говорили апологеты симбиоза Руси и Орды. Вот тут поневоле и задумаешься: а может быть, не так уж не правы были С. Валянский и Д. Калюжный, когда писали о том, что после отпадения Руси от унии с Ватиканом часть российских земель перешла к греческому варианту христианства, а другая часть обратилась к магометанской вере?

Возвращаясь к истории крещения Ольги, поинтересуемся, не имеется ли в каких-нибудь западноевропейских источниках информации, работающей на нашу еретическую гипотезу о римском изводе русского христианства? Очень долго искать не придется. В хронике францисканского монаха Адемара (XII в.) читаем: «У императора Оттона III было два достопочтеннейших епископа: святой Адальберт и святой Брун. Брун смиренно отходит в провинцию Венгрию. Он обратил к вере провинцию Венгрию и другую, которая называется Russia. Когда он простерся до печенегов и начал проповедовать им Христа, то пострадал от них, как пострадал и святой Адальберт. Тело его русский народ выкупил за дорогую цену. И построили в Руссии монастырь его имени. Спустя же немного времени пришел в Руссию какой-то епископ греческий и заставил их принять обычай греческий». Любопытно, а что говорят современные отечественные историки по поводу этого пассажа? Миссию Бруна к печенегам российская историография худо-бедно признает, а вот все остальное отрицает начисто. Аргументация убийственная — «летописец заблуждается». Между прочим, сия решительная формулировка вообще очень часто встречается в трудах историков классического направления. Ясное дело: из двадцать первого века оно как-то виднее…

Еще раз подчеркнем: мы не считаем безусловно доказанной версию о крещении Руси по римскому обряду. Но в той же самой мере это относится и к ортодоксальной концепции принятия христианства византийского образца. Ничего не утверждая наверняка, мы призываем историков к элементарной научной порядочности: будьте добры объяснять неудобные факты, не лезущие в схему, а не отмахиваться от них, как от надоедливой мухи. Критикуйте и опровергайте сколько душе угодно — на то полное ваше право. Только делайте это аргументированно, взвешенно, без возмутительной залихватской легкости — летописец, дескать, заблуждался.

А между тем фактов, подтверждающих латинские притязания, рассыпано в западноевропейских хрониках предостаточно. Например, еще в X в. в Магдебурге была учреждена епископия для обращения славянских земель в христианскую веру по римскому образцу. Можно усомниться в дате, но то что такие попытки делались, сомнению не подлежит. Римский понтифик Николай I в послании константинопольскому патриарху Михаилу III живо интересовался вопросами христианизации Восточной Европы еще в 865 г. Этот пристальный интерес настолько обеспокоил византийское духовенство, что двумя годами позже сменивший Михаила Фотий опубликовал «Окружное послание», в котором специально предупреждал об агрессивных намерениях Ватикана. Хорошо известно, что испытывать острейшую нехватку в свободных землях Западная Европа стала давным-давно, поэтому попытки окатоличивания восточных славян предпринимались неоднократно. Не менее хорошо известно, что католические миссионеры приходили на Русь не раз и не два, так что с ходу объявлять о том, что римско-католические и униатские историки просто-напросто сфабриковали миф о крещении восточных славян по латинскому обряду, как пишут некоторые отечественные специалисты, было бы по меньшей мере неосмотрительно. Во всяком случае, уже в 1634 г. католическая церковь по декрету папы Урбана XIII признала князя Владимира святым, считая его крещенным «по латинскому обряду».

Глава 3

Преданья старины глубокой

О религиозной реформе Владимира Крестителя мы уже писали в начале этой части. Настало время присмотреться к этой запутанной истории повнимательнее. Из «Повести временных лет» следует, что незадолго до принятия Владимиром христианства на Русь косяком повалили священнослужители самых разных конфессий: были тут и мусульмане, и евреи, и греки, и загадочные «немцы из Рима». Удивительным образом все они собрались при дворе великого князя в один и тот же день и час, словно явились по некоему предварительному сговору, и каждый стал расписывать достоинства своего вероучения, не жалея красок. История эта, разумеется, насквозь легендарна, в чем не сомневаются даже историки классического направления. Подобными байками переполнены хроники всех стран и народов. Но мы с фактами в руках хотим доказать нечто принципиально иное: летописный рассказ Нестора ни в коем случае нельзя датировать XII в. («Повесть временных лет» оканчивается 1106-м г.). По нашему мнению, этот текст был написан (или, по крайней мере, основательно переделан и отредактирован) никак не ранее XVI в., и это обстоятельство меняет всю картину. Хрониста окружали совсем другие реалии, поэтому не подлежит сомнению, что при составлении своего труда он не мог не учитывать изменившейся политической ситуации и пожеланий начальства. Даже если автор и опирался на какие-то не дошедшие до нас источники, то исказил их до неузнаваемости, поскольку Несторова летопись несет на себе несомненную печать социального заказа.

Итак, послушаем беседу Владимира с посланцами разных вер. Первым взял слово мусульманин. На вопрос, какова ваша вера, он ответил: «Веруем богу, и учит нас Магомет так: совершать обрезание, не есть свинины, не пить вина, зато по смерти, говорит, можно творить блуд с женами». В ходе разговора постепенно выясняется, что и в этой, земной жизни, можно, оказывается, «невозбранно предаваться всякому блуду». Не правда ли, мило, уважаемый читатель? Ревностный миссионер, облеченный высокими полномочиями и, надо полагать, прекрасно понимающий лежащую на нем ответственность (как-никак не каждый божий день приходится общаться с владетельными особами), едва ли не центральным пунктом своего вероучения и главным его достоинством выставляет одобренное свыше разрешение «предаваться всякому блуду». Понятно, что такой белиберды не могло быть не только в десятом столетии, но даже в двенадцатом, ибо бесповоротное размежевание между христианством и исламом произошло не раньше 1453-го г., когда турки-османы овладели Константинополем. А вот если мы предположим, что Нестор сочинял свою летопись веке в XV, а то и XVI, то тогда все становится на свои места. Нараставшее исподволь противостояние христианства и мусульманства достигло критической величины, поэтому хронист был просто обязан выставить иноверцев-магометан в самом невыгодном свете. А если при этом вспомнить, что русское летописание никак не отреагировало на крестовые походы, то остается только растерянно развести ручками. Согласитесь, уважаемый читатель, что все это выглядит довольно странно: с одной стороны, яростные выпады в адрес магометан, а с другой — полная безмятежность относительно войны западных единоверцев за гроб Господень (крестовые походы не нашли в русских летописях ровным счетом никакого отражения). А ведь такая война должна быть священной для всех христиан без исключения…

Еще одна весьма пикантная деталь. Нестор говорит, что ходоки-мусульмане пришли к Владимиру из Болгарии, не уточняя, правда, при этом из какой — Волжской или Дунайской. Годом раньше Владимир воевал с болгарами и победил их, о чем в летописи имеется соответствующая запись. Д. С. Лихачев в своих комментариях к «Повести временных лет» полагает, что речь в данном случае идет о дунайских болгарах. Но вся беда в том, что турки-османы завоевали Болгарию только в XIV в., поэтому принять ислам за четыреста лет до этих событий дунайские болгары никак не могли. Тогда, быть может, летописец имеет в виду Волжскую Болгарию? К сожалению, тоже не получается, поскольку Волжская Болгария (или Булгария) была страной, лежавшей на самой периферии цивилизованного мира, при слиянии Камы и Волги. Почти невозможно себе представить, чтобы ислам проник так далеко уже в десятом столетии.

Вернемся, однако, в Киев. Пристыженный мусульманин ушел не солоно хлебавши, так как Владимир без обиняков заявил, что такое безобразие никуда не годится и его подданным не подходит, потому что «на Руси веселие есть пити». «Немец из Рима», приняв к сведению прокол своего торопливого коллеги, был, напротив, сух и строг и объяснил, что их религия предусматривает «пост по силе; если кто пьет или ест, то все это во славу Божию, как сказал наш учитель Павел». Что же ответил великий князь папежским посланникам? «Идите вы к себе! — сказал Владимир. — Отцы наши не приняли этого». Не правда ли, любопытно? Оказывается, русским уже когда-то предлагали римскую веру, но они ее не приняли. Что здесь имеет в виду Владимир?

Но интереснее всего даже не это, а летописный текст, именующий римских посланцев «немцами». Дело в том, что слово «немец» имеет сравнительно позднее происхождение: в XVI в. так стали называть всех западных европейцев, говорящих «не по-нашему», т. е. не имеющих языка, немых. А вот в двенадцатом веке пришельцев из Европы обозначали совсем не так. Узнав о взятии Константинополя, другой летописец в 1206 г. пишет, что «Царьград завоеван и частью сожжен фрягами, или латинами». О «немцах из Рима» не говорится ни слова, поскольку соответствующая терминология еще не родилась.

Засим Владимир приступил к иудеям, спросив их: «А где земля ваша?» Ушлые попы отвечали, что как она была в Иерусалиме, так там и осталась. «А точно ли она там?» — засомневался недоверчивый князь. Тут послы засуетились и начали юлить, но в конце концов выложили всю правду-матку. Дескать, земля-то она землей, только вот какая незадача приключилась: разгневался Бог на отцов наших и рассеял народ израильский по разным странам, а землю нашу отдал христианам. Разумеется, после такого откровенного признания Владимир прогнал и евреев, справедливо заметив, что если бы Бог их любил, то не разогнал бы по чужим странам.

Этот отрывок производит очень странное впечатление. Во-первых, иудеев Владимир, в отличие от всех прочих, на диспут не приглашал — они явились сами. Во-вторых, это были хазарские евреи, каковое обстоятельство летописец специально подчеркивает. Все правильно, иудаизм был государственной религией в Хазарском каганате, о чем историкам прекрасно известно. Но если Владимир беседует с хазарскими миссионерами, то почему они толкуют об утрате своих земель? Никакие христиане никогда и ничего у хазар не отнимали. Если же речь идет о Палестине, вопрос запутывается окончательно. С VII в. Палестиной владели арабы, а под власть христиан она попала только в 1099 г., когда завершился первый крестовый поход. В Палестине возникли многочисленные христианские государства, просуществовавшие до 1187 г. Владимир умер в 1015 г., а разговор с послами, как мы помним, вообще происходит то ли в 986-м, то ли в 988-м. Получается какая-то нелепая картина. Большинство специалистов полагают, что летописный свод «Повесть временных лет» составлен во втором десятилетии XII в. Таким образом, летописец был современником первого крестового похода, результатом которого стал захват Палестины христианскими рыцарями, и должен был прекрасно знать, что двести лет тому назад, в годы правления князя Владимира, христиан в земле обетованной не было и в помине. С другой стороны, если он современник такого эпохального события, как первый крестовый поход, то почему ни единым словом о нем не обмолвился? Мы уже не раз говорили, что русские летописи самым загадочным образом вглухую молчат о крестовых походах. Если вслед за историками классического направления мы признаем, что русское летописание началось в XII в., то как объяснить все эти несообразности?

Выбраться из порочного круга, оставаясь в рамках традиционной истории, невозможно. А вот наша версия легко сводит концы с концами. Если первые летописные своды начали составлять не ранее XVI столетия, то все встает на свои места. Крестовые походы были к этому времени полузабытой древностью и не занимали хрониста. Все эти события стали уже такой седой стариной, что он мог легко перепутать, когда именно христиане овладели Палестиной — при князе Владимире или двумя сотнями лет позже. Находит естественное объяснение и ненависть к мусульманам, поскольку XVI в. — это время османской экспансии на запад и пик противостояния христианского мира и мира ислама. А вот в десятом и даже двенадцатом веке этого не было и в помине, потому что Магомет и его учение были преданы византийской церковью анафеме только в 1188 г. Наконец, в рамках нашей версии получают непротиворечивую трактовку и разнообразные летописные «блохи», вроде «немцев из Рима» и магометанской веры болгар.

К слову сказать, если бы хронист ориентировался в геополитической ситуации X в., он бы никогда не написал о том, как Владимир выясняет у иудеев, в чем заключается их вера. В описываемую эпоху Хазарский каганат занимал все Северное Причерноморье, да и в самом Киеве иудеев было более чем достаточно. Давайте послушаем известного историка-эмигранта Г. В. Вернадского: «Еврейская колония существовала там (в Киеве. — Л.Ш.) с хазарского периода. В двенадцатом веке одни из городских ворот Киева были известны как Еврейские ворота, что является свидетельством принадлежности евреям этой части города и значительного их количества в Киеве. Евреи играли значительную роль как в коммерческой, так и в интеллектуальной жизни Киевской Руси. По крайней мере, один из русских епископов этого периода Лука Жидята из Новгорода был, как мы можем полагать, еврейского происхождения. Иудаизм имел сильное влияние на русских в этот период, в результате чего русские епископы, подобно Илариону Киевскому и Кириллу Туровскому, в своих проповедях уделяли значительное внимание взаимосвязи иудаизма с христианством».

Конечно, вряд ли разумно (вслед за Л. Н. Гумилевым) представлять дело таким образом, что некие пришлые иудеи захватили власть в тюркской Хазарии, а затем и в Киев просочились. На протяжении последних двух тысяч лет таких подвигов за евреями историки не числят: почему-то нигде, кроме Хазарии, власть им захватить не удалось. Гораздо более вероятно предположить, что Хазарский каганат населяли родственные славянам народы, часть которых приняла иудаизм. Такие вещи сплошь и рядом случались в Средние века. Западные славяне, как известно, приняли христианство от Рима, но это вовсе не означает, что римляне переселялись в Польшу и Чехию. В ту далекую эпоху ареалы мировых религий еще не приобрели современных очертаний, поэтому в таком смешении вер нет ничего удивительного. Ну приняли западные славяне христианство от Рима, а восточные — то ли от Рима, то ли от греков, и что из того? А вот часть славян-хазар обратилась в иудаизм. В конце концов, даже в сегодняшней России есть несколько деревень, жители которых, будучи по крови русскими, исповедуют классический иудаизм.

Кстати, не помешает напомнить, что ортодоксальный иудаизм строго-настрого запрещает миссионерскую деятельность среди иноверцев, поэтому летописный рассказ о захожих послах-иудеях не выдерживает никакой критики хотя бы уже поэтому. Иудейская обрядность предельно ритуализована, и даже в наши дни желающего обратиться в веру Авраама, Исаака и Иакова трижды уговаривают отказаться от своего решения. Посему не подлежит никакому сомнению, что обращение в иудаизм хазар или киевлян было исключительно актом доброй воли. Между прочим, известный русский историк и государственный деятель В. Н. Татищев (1686–1750), опиравшийся в своих изысканиях на безвозвратно утраченные материалы, полагал, что хазары — это славяне, а киевские иудеи, по его мнению, говорили на славянском языке.

Так что «киевские евреи» — это почти наверняка славяне по крови, принявшие иудейскую веру. Уже поминавшийся нами епископ Лука Жидята происходил, скорее всего, из рода славян-иудеев и поэтому получил такое прозвище. К этому можно добавить, что отчество «Жидиславич» было достаточно распространенным в Киевской Руси. Наши былины тоже пестрят еврейской ономастикой: в них действует богатырь по имени Саул, а Илья Муромец сражается с богатырем Жидовином из земли Жидовинской. Обратите внимание: речь идет не о ростовщиках и купцах, а о доблестных витязях, с которыми не зазорно помериться силой славянским удальцам.

У неподготовленного читателя может вызвать недоумение то обстоятельство, что автор этих строк, ничтоже сумняшеся, населяет Хазарию славянами, словно бы забывая о том, что государство называлось Хазарским каганатом и, следовательно, во главе его должен был находиться каган. А каган — это вроде бы прозвание тюркское. Поспешим сие недоумение развеять. Изучая историю в средней школе и высших учебных заведениях, мы привыкли иметь дело с адаптированными текстами, в которых славянские владыки именуются князьями, в отличие от многочисленных сопредельных степняков, управляемых ханами и каганами. К сожалению, живая историческая реальность, как правило, всегда сложнее примитивных кабинетных схем. Как бы странно это ни прозвучало, но каганами были правители авар, болгар, славян и венгров. Академик Б. А. Рыбаков, которого ни в коем случае не заподозришь в приверженности к альтернативным историческим построениям, пишет буквально следующее (цитируется по книге А. Бушкова «Россия, которой не было»): «Византийский титул (царь. — Л. Ш.) пришел на смену восточному наименованию великих князей киевских „каганами“. В том же Софийском соборе на одном из столбов северной галереи была надпись: „Кагана нашего С…“ Заглавная буква „С“, стоявшая в конце сохранившейся части надписи, может указывать на Святослава Ярославича или Святополка Изяславича». Конец цитаты.

Киевский митрополит Иларион, написавший знаменитое сочинение «Слово о законе и благодати» говорит: «…великие и дивные дела нашего учителя и наставника, великого кагана нашей земли, Владимира…» Да и сама глава, откуда сия цитата позаимствована, называется внятно и четко: «Похвала кагану нашему Владимиру». Не хотелось бы ломиться в открытую дверь: любой непредубежденный читатель, хотя бы вскользь ознакомившийся с отечественным летописанием, прекрасно знает, что титулование владетельных особ в Киевской Руси не имело ничего общего с той дистиллированной выжимкой, которую преподносят нам авторы учебников по русской истории. Западноевропейские хронисты, нимало не озабоченные чувствительной русской ментальностью, добавляют лишнее лыко в строку. Скажем, так называемая Бертинская летопись повествует о прибывшем ко двору императора Людовика Благочестивого в 839 г. посольстве от русского кагана как о чем-то само собой разумеющемся.

Вернемся, однако, в родные пенаты, то бишь в терем великого князя киевского Владимира. Прогнав магометан, немцев и евреев, он обратился к грекам-византийцам. Быть может, хотя бы в этом ключевом эпизоде летопись свободна от нестыковок? Как бы не так, уважаемый читатель! Блаженны верующие, ибо их есть царствие небесное…

Слушая греческих послов, великий князь убеждается, что наконец-то он разыграл нужную карту. Долгие периоды велеречивых византийцев приводят его в некое подобие гипнотического транса, и Владимир уже не сомневается, что поступил абсолютно правильно, когда вдребезги разрушил созданное собственными руками языческое капище, утопив деревянных болванов в Днепре. Славянские Перун и Стрибог лежат на золотом песочке бок о бок с индоиранским Хорсом и финноугорской Мокошью. Спалив за собой все мосты, князь Владимир поворотился лицом к истинной вере. Но он не был бы великим государем, если бы удовольствовался только голой беседой с посланцами константинопольского патриарха. Тщательно взвесив все pro et contra, предусмотрительный Владимир направляет делегацию «из мужей славных и умных, числом десять», чтобы те посмотрели, как молятся Богу в мусульманских землях и у немцев, а также обратили особое внимание на греческое богослужение. Стоит ли говорить, что пышная византийская служба согрела душу великого князя более всего? Несторова летопись повествует об этом в таких выражениях: «И ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали — на небе или на земле мы, ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как рассказать об этом».

Если вдуматься, то бестолковая какая-то история. Владимир со своими приближенными предстает в этом эпизоде дремучим дикарем, с восторгом взирающим на небывалые заморские чудеса. Складывается впечатление, что они слыхом не слыхивали, что существуют на свете иудаизм, ислам и христианство, и потому ведут себя как дети малые, рассматривающие блестящую игрушку с полуоткрытым ртом. Ну скажите на милость, уважаемый читатель, для чего нужно было посылать соглядатаев в «греческую землю» и транжирить казенные деньги, когда у тебя под боком, в родном Киеве, христианские храмы исправно функционируют по крайней мере с середины десятого века? Более тридцати лет назад твою родную бабку крестил чуть ли не сам византийский император, а теперь ты терзаешь каких-то заезжих проходимцев по поводу греческой веры.

Наконец еще одно немаловажное обстоятельство. По логике вещей следовало бы ожидать, что князь, совершивший деяние такого размаха, должен быть признан святым вскоре после своей смерти. И хотя летописцы нас уверяют, что он был весьма почитаем людьми первого после него поколения, на практике мы видим совсем другую картину. До 1240 г. Владимира никто не именовал Святым, а его имя даже не было внесено в месяцеслов или святцы. Канонизация Владимира состоялась только в XIII в., причем первоначально только в Новгороде, а всероссийское прославление крестителя Руси началось еще позже. Невольно закрадывается крамольный вопрос: а был ли такой князь вообще? Почему он носит языческое имя даже в церковных документах? При ближайшем рассмотрении оказывается, что культ святого Владимира имеет очень позднее происхождение. Его стали усиленно насаждать после 1888 г., когда Русская православная церковь торжественно отметила 900-летие крещения Руси. Как грибы после дождя, стали появляться возведенные в его честь храмы и получили широкое распространение иконы Святого Владимира как «прадеда Руси». Весьма любопытно, что традиционно в сонме православных святых почетное место занимал вовсе не князь Владимир, что было бы вполне естественно, а чудотворец Никола, едва ли не ставший вровень с Христом и Богородицей. Например, в XVII в. в одной только Москве было 128 церквей, посвященных Николаю Чудотворцу, а иностранцы даже величали его в своих записках «Русским Богом». Историки объясняют, что культ Николая Чудотворца получил такое распространение потому, что этот святой почитался первым помощником в делах земледельческих. Как бы там ни было, но такое наплевательское отношение к памяти крестителя земли русской все же представляется чрезвычайно странным.

Весьма примечателен и тот факт, что Владимир Святой был, оказывается, похоронен по языческому обряду: его тело вынесли через пролом в стене княжеского дворца в Берестове и «въялож ше на сани». Надо сказать, что ранний период христианизации Руси вообще вызывает очень много вопросов. Например, совершенно неясны первоначальная организация русской церкви и характер ее отношений с Константинополем. Историкам хорошо известно, что первым киевским митрополитом, рукоположенным византийским патриархом, был некто Феотемпт, который приехал в Киев около 1037 г. Ученые говорят, что до этого события никаких прямых отношений между константинопольским патриархом и русской церковью не было. Это может означать только одно из двух: или Русь еще не была крещена вовсе, или крещение первоначально пришло не из Византии.

С. Валянский и Д. Калюжный («Другая история Руси») полагают, что ложность раннего оформления русской церкви самым непосредственным образом вытекает из княжеского указа о десятине (996). Согласно этому указу князь гарантировал церкви десятину со всех русских земель, выплачиваемую из княжеской казны: «из (доходов) княжих дворов, десятая векша; из таможенных сборов, (собранное) каждой десятой недели, и из земельных владений (десятина с продукта) каждого стада и (десятина с уродившегося) с каждого урожая». По мнению авторов «Другой истории Руси», при таком раскладе сам князь должен был остаться без штанов, потому что производительность труда в те ветхозаветные времена была такова, что девять работников едва могли прокормить десятерых едоков, а избыток как раз составлял десять процентов. Когда через двести с лишним лет пришлось действительно платить десятину монголам, да еще и князя своего содержать, народ буквально взвыл от непомерности таких поборов.

Таким образом, мы вынуждены констатировать, что предание о Крещении Руси насквозь легендарно, а летописные источники не содержат практически ни одного надежного факта, на который можно было бы опереться для построения сколько-нибудь достоверной версии. Быть может, такой вывод кому-то покажется излишне категоричным, но мы тут не открываем никаких Америк. Состояние русского летописания всегда вызывало справедливые нарекания. Например, когда в 1735 г. Академия наук приняла решение публиковать летописи, это вызвало сильнейшее беспокойство в Синоде: «…В Академии затевают историю печатать… отчего в народе может произойти не без соблазна», поскольку в летописях «не малое число лжей, басней», а поэтому «таковых историй печатать не должно». (Цитата по книге С. Валянского и Д. Калюжного «Другая история Руси».) А так как мы уже не раз высказывали озабоченность по поводу состояния летописных источников и достоверности содержащейся в них информации, не помешает немного поразмышлять над историей русского летописания.

Глава 4

Как пишут историю

Мы почти уверены, что рядовой читатель представляет себе работу историка примерно следующим образом. Ветхие хроники, пожелтевшие от времени и покрытые пылью веков, аккуратно разложены по соответствующим пронумерованным ячейкам, каждая из которых снабжена точной датой. Поэтому исследователю остается только, предварительно изучив старославянский, внимательно сопоставить записи хронистов и воссоздать объективную картину событий далекого прошлого. К сожалению, на практике дело обстоит совсем не так гладко и безоблачно.

Во-первых, ученые почти никогда не имеют в своем распоряжении подлинных документов сколько-нибудь приличного «возраста». Как правило, работать приходится или с позднейшими копиями, оригинал которых утрачен, или, что еще печальнее, с компиляциями, достоверность которых вызывает очень большие сомнения. Сплошь и рядом на стол эксперта ложится самостоятельное сочинение допотопного книжника, который, пробежавшись по верхам не дошедших до нас хроник (если таковые действительно имели место, а это вопрос отнюдь немаловажный), решил, что ему о делах давно минувших дней известно гораздо больше, чем непосредственным участникам событий. С одной стороны, он вроде бы признает за древним хронистом некое неотчуждаемое право первородства, поскольку летописец был, вне всякого сомнения, «очевидцем и ушеслышцем» происшедшего, как любил шутить один из героев Льва Кассиля. С другой стороны, он не считает для себя зазорным редактировать источник как бог на душу положит: ведь ему, умудренному опытом наимудрейших, с высоты веков куда как виднее. К сожалению, современные историки тоже страдают этой детской болезнью в полной мере. Такому, с позволения сказать, специалисту ничего не стоит высокомерно обронить, что летописец, дескать, ошибался, трактуя некое событие именно так, а не иначе. И в самом деле: разве мог ничтожный инок захудалого монастыря разобраться в сути проблемы? Из двадцать первого столетия, безусловно, виднее.

При этом ведь не скажешь, что наш современник кругом не прав. Определенные резоны у него есть. Хронист был живым человеком и вполне мог ошибаться. Мы уже не говорим о том, что он жил не в безвоздушном пространстве и уже только поэтому смотрел на вещи со своей колокольни, вдобавок неизбежно применяясь к мнению власть имущих. Никакой князь (царь, король, император) не потерпит, чтобы его придворный историограф начал резать правду-матку. Такого выскочку моментально возьмут к ногтю и заставят изложить события как следует. А как именно следует — ему популярно объяснят… Все это настолько тривиально и общеизвестно, что, казалось бы, здесь нечего даже и обсуждать. А обсуждать, к сожалению, приходится.

Дело в том, что историки очень часто впадают в другую крайность — по неведомым причинам вдруг объявляют одну из многочисленных (и совершенно равноправных!) версий святой и окончательной истиной. Так уж человек устроен (и историк здесь не исключение), что ему очень нелегко расставаться с взлелеянной, тщательно выношенной и выпестованной концепцией. И если вдруг открываются обстоятельства, не оставляющие от этой зыбкой конструкции камня на камне, то такому человеку это нож острый. Всеми правдами и неправдами он будет отстаивать ее истинность, особенно если она укладывается в господствующую парадигму. Он будет биться как лев и не пожалеет ради этого «священного дела ни репутации, ни титулки», как было написано в свое время у Н. Г. Помяловского в «Очерках бурсы» по другому, правда, поводу.

Оставим в покое лирику и приведем простейший пример. Все учили в школе пушкинскую «Песнь о Вещем Олеге» и должны помнить, как бездарно окончил князь дни свои: «Из мертвой главы гробовая змия, шипя, между тем выползала». Не станем комментировать достоверность предания, а просто отметим, что в летописях действительно имеются сообщения о том, что Олег умер от укуса змеи. Но вот с датой смерти великого князя и местом его последнего упокоения все обстоит далеко не так просто. Лаврентьевская летопись, например, сообщает, что это событие имело место в 912 г., а похоронили Олега во граде Киеве, на горе Щековице. А вот Новгородская летопись утверждает, что преставился великий князь в 922 г. в городе Ладоге, где и похоронен. Говорят, что археологи даже раскопали близ Новгорода нечто, напоминающее погребальный курган…

Вот так чаще всего и бывает. Поскольку обе летописи, без сомнения, подлинные, сие обстоятельство окончательно запутывает дело. Которой же из них следует отдать предпочтение? Оказывается, что совершенно невозможно установить, какой из документов отражает реальную дату и место княжеского погребения. Отсюда следует очень важный вывод: у нас нет ровным счетом никаких оснований предпочесть одну хронику другой. Мы не можем проигнорировать летописные расхождения только потому, что, скажем, смерть князя Олега в 912 г. лучше укладывается в привычную схему. В нашем распоряжении имеются два бесспорно подлинных документа, которые противоречат друг другу, и это приходится принять как должное. И такая заковыристая ситуация при анализе древних и средневековых источников является скорее правилом, а не исключением.

Вернемся к русскому летописанию. Как нам сообщают историки, официальное летописание на Руси началось в XV в., т. е. почти одновременно с падением Византии и завоеванием Константинополя турками-османами в 1453 г. Этим важным делом занимались в ту давнюю пору приказные дьяки. Сей общепризнанный факт имеет один существенный нюанс: мы не располагаем никакими надежными материалами по истории России для более давних эпох, особенно если принять во внимание то обстоятельство, что какие бы то ни было упоминания о древних рукописях в сочинениях приказных дьяков напрочь отсутствуют.

Систематизация летописных данных началась много позже. У истоков этого многотрудного процесса стояли по-своему замечательные люди: основоположник норманнской теории (т. е. призвания варягов на Русь) Готлиб Зигфрид Байер (1694–1738), заклятый враг норманистики Михайло Васильевич Ломоносов (1711–1765), блестящий русский историк В. Н. Татищев (1686–1750) и немец Герард Фридрих Миллер (1705–1783). Приложил к сему руку и князь М. М. Щербатов (1733–1790), написавший «Историю России с древнейших времен» в семи томах, которая послужила своего рода прологом к известному сочинению Карамзина (1766–1826). Годы жизни этих ученых мужей мы перечисляем отнюдь не случайно. Они однозначно свидетельствуют, что сколько-нибудь последовательная история Руси стала создаваться не ранее XVIII столетия.

А вот основа основ русского летописания — летопись Нестора — впервые была опубликована только в начале XIX в. (да и то по-немецки) Августом Людвигом Шлецером, немецким историком, состоящим на русской службе. На русский язык ее перевел Д. И. Языков в 1809–1819 гг., посвятив свой перевод императору Александру I. Примерно в это же время, в самом конце XVIII или в начале XIX в., графом М. И. Мусиным-Пушкиным была обнаружена Лаврентьевская летопись, которую издали только в 1846 г. Тот же Мусин-Пушкин представил на суд общественности в 1795 г. и рукопись «Слова о полку Игореве», оригинал которой, как известно, погиб в московском пожаре 1812 г. Опираясь на труды предшественников и «преданья старины глубокой», Н. М. Карамзин составил в первой четверти XIX столетия всеобъемлющий труд — «Историю государства Российского».

Сия сухая справка понадобилась нам исключительно для того, чтобы у читателя не создавалось ненужных иллюзий относительно древности русского летописания. В нашем повествовании мы уже не раз касались «Повести временных лет», отмечая попутно различные неувязки и несообразности. Этот летописный труд, как полагают, был составлен в XII в. черноризцем Печерского монастыря Нестором. Сохранился он в двух редакциях; старшие списки одной из них входят в состав Лаврентьевской и Радзивилловской летописей, а другая редакция — в состав Ипатьевской летописи. (Если читатель желает более подробно ознакомиться с различными вариантами «Повести временных лет» и вообще русским летописанием, он может обратиться к сочинению С. Валянского и Д. Калюжного «Другая история Руси», где эти вопросы изложены весьма обстоятельно.) Хотя в наши задачи не входит кропотливый разбор русских летописей, некоторое общее представление о строении Несторова произведения, легшего в основу ранней истории Киевской Руси, читателю, на наш взгляд, дать необходимо.

Естественно было бы полагать, что все уцелевшие списки повествования монаха Нестора имеют характер сквозных записей год за годом. К сожалению, сие действительности не соответствует. Например, Лаврентьевский список начинается следующим образом: «В лето 6360, индикта 8, наченшу Михаилу царствовати, и нача прозыватися Русская земля». Год 6360-й от сотворения мира — это 852-й от рождества Христова. А вот дальше начинается интересное:

«В лето 6361 (853-й от Р. Х.).

В лето 6362.

В лето 6363.

В лето 6364.

В лето 6365. (Годы добросовестно проставлены, но никаких событий под ними не отмечено.)

В лето 6366. Михаил царь (византийский) изыде с вои (воинами) брегом и морем (Черным) на болгары…» Затем идет еще несколько пустых дат и наконец под 6370-м годом от сотворения мира (862-й от рождества Христова) рассказывается о приходе на Русь варягов и обнаружении двумя боярами Рюрика города Киева на Днепре. В дальнейшем схема изложения не претерпевает существенных изменений: череда пустых дат периодически «разбавляется» событиями, приуроченными к тому или иному году. Иногда записи предельно кратки, скажем: «В лето 6537. Мирно бысть». А вот в записи под 1037-м годом (6545-й от сотворения мира) мы натыкаемся на крайне любопытный текст: «Заложи(л) Ярослав город великый, у него же града суть врата златыя; заложи(л) же и церковь Святыя София, митрополью, по семь церковь на золотых воротех Святы Богордица благовещенье, по семь (заложил) Святаго Георгиа монастырь и Святыа Ирины». Нам рассказывают, ни много ни мало, об основании Киева Ярославом Мудрым. И как же изволите сей пассаж понимать? Ведь более полутора веков тому назад Киев уже существовал, что однозначно следует из записи под 862-м г. этого же летописного текста! Современные историки, стремясь найти выход из затруднительного положения, объясняют, что здесь подразумевается или обнесение Киева крепостной стеной, или строительство так называемого Ярославова города, значительно расширившее территорию Киева. По совести говоря, не очень-то вразумительное объяснение…

А в конце летописного повествования нас поджидает еще один сюрприз. Самый древний список оканчивается 1110-м г., а далее сделана приписка следующего содержания: «Игуменъ святаго Михаила Селивестръ написах книги си Летописецъ, надеася от Бога милости прияти, при великомъ князи Володимери Киевьском, а мне игуменом бывшю у святаго Михаила в 6624 (т. е. в 1116-м от рождества Христова) индикта 9 лета». То есть Несторова летопись, оказывается, написана вовсе не Нестором, а каким-то Сильвестром, игуменом Михайловского монастыря в Киеве, при великом князе Владимире Мономахе. Не лишним будет обратить внимание и на такой пикантный момент: сохранилась сия летопись в копии, оканчивающей повествование 1377-м годом, т. е. через 250 лет после последнего из описанных в ее начальной части событий.

Историки говорят, что Нестор (или Сильвестр, не суть важно), сочиняя свой труд, опирался на источники, которые до наших дней не дошли, поэтому и сумел столь обстоятельно изложить дела давно минувших дней. Но как же тогда понимать пустые даты? При этом следует иметь в виду, что это отнюдь не те годы, в которые действительно не произошло ничего примечательного. В последнем случае автор, как нам уже известно, пишет «Мирно бысть» под соответствующей цифрой, а такая запись чуть ли не единственная. Если Нестор и в самом деле основывался на неких не сохранившихся до наших дней материалах, т. е. свидетельствах современников, то пустых дат быть не должно (в крайнем случае, они должны быть помечены как «бессобытийные»). Складывается впечатление, что эти пустоты в тексте не что иное, как черновой набросок, схема, хронологический каркас, своего рода заголовки, нужные для того, чтобы, выяснив что-нибудь любопытное, внести потом эту новость в текст. Таким образом, совершенно очевидно, что летопись составлялась задним числом и является, строго говоря, подделкой под настоящую хронику. Крайне маловероятно, чтобы автор использовал в своей работе не дошедшие до нас источники. Между прочим, и сам летописец не особенно скрывает тот факт, что работал, так сказать, творчески. Под тем же годом, где говорится о начале царствования Михаила (852-й от рождества Христова), приведен расчет, сколько лет прошло от Михаила до Олега (29), от Олега до Игоря (31) и т. д. Автор без затей пишет, что положил числа от «перваго лета Михаила сего», хотя с тех далеких пор прошло более трехсот лет. Раз автор рассказывает в том числе и о событиях XII в., то понятно, что он жил по крайней мере не раньше. Тогда скажите на милость, каким образом наш хронист, трудясь в двенадцатом столетии в киевском монастыре, мог знать, что происходило в Новгороде в девятом, особенно если принять во внимание состояние тогдашних дорог и почти поголовную неграмотность? Выводы читатель может без труда сделать сам.