Представьте себе пять или шесть постоялых дворов размером с этот, друзья мои, да соедините их вместе, вот тогда вы получите некоторое представление о размерах той палаты. Трое жриц Королевы выслушивали жалобы подданных – Вулвула справляется с этой работой в одиночку, столь велики ее проницательность и память; еще дюжина столов, за которыми сидели помощники судей, были разбросаны по залу. Всего в Палате находилось, должно быть, не менее тысячи тяжущихся, однако она не была заполнена даже на половину. Да будет известно всякому: никто из людей, которых мы расспрашивали о правосудии Королевы, никогда не отрицал, что в любое дело, будь то большое или малое, она вникает со всей возможной обстоятельностью и всегда выносит самое справедливое и мудрое из всех возможных решений. Верно, что в ее владениях несколько десятков человек ежегодно просыпаются больными и ослабевшими после мучительных кошмаров, терзавших их ночью, а еще десяток-другой не просыпаются совсем. Но ведь хорошее правление тоже должно иметь свою цену, не так ли?
Для текущих дел, наподобие уплаты налогов, предназначались свои столы, и мы вскоре нашли тот, за которым сидел чиновник, занимавшийся выплатой премий за убитых упырей. Он сделал знак одному из сидевших подле мужчин в покрытых пятнами крови фартуках, – это оказались свежевальщики, – тот поднялся и кивнул нам, чтобы мы следовали за ним. Вместе мы покинули Палату и двинулись в путь по коридорам дворца. Это воистину поразительное здание. Мы прошагали добрых полмили, что заняло не менее четверти часа, но в наших умах не возник даже призрак догадки о том, какой же принцип лежит в основе расположения его многочисленных залов, палат, комнат, ходов и выходов. Высота потолков беспрестанно колеблется, путник оказывается то в небольших комнатушках, стены которых едва ли не сплошь изрезаны дверными проемами, то, напротив, вступает в продолговатые гулкие галереи, из которых, кажется, нельзя выйти, кроме как вернувшись назад, поскольку дверей в них практически нет. Обитатели дворца, – а их там видимо-невидимо – редко знают что-либо, кроме своего привычного «района» да нескольких прилегающих к ним коридоров. Наконец наше странствие завершилось, и мы вышли наружу на восточной набережной.
Свежевальщик спустил с нашего упыря шкуру «чулком», да так быстро, что я и глазом моргнуть не успел. Она идет на изготовление пергамента, шлепанцев для богатых людей и ножен для дамских кинжалов. Кости и внутренности он швырнул в стоявшее на плоту ведро: их используют в качестве наживки в ловушках на ползунов, расставленных по всему периметру озера. Голова отправилась туда же, однако не раньше, чем свежевальщик раздробил специальным молотком челюсти и вытащил из них клыки, которые и отдал нам. Их было десять: по пять мощных коренников с острыми краями сверху и снизу.
Кроме того, в качестве платы он вручил нам одну черную жемчужину.
На той же самой набережной расположился со своей жаровней старый медник. Он предложил нанизать для нас клыки на цепочку, чтобы можно было носить на шее. Работал он споро, плату брал небольшую, и вскоре мы уже уходили от него, щеголяя ожерельями из упырьих клыков: по пять на брата. Это окончательно утвердило нас в новой роли, имевшей, однако, и свои недостатки.
Опытные трапперы носят «челюсти»: десятизубые ожерелья, одно над другим.
«Зеленых» коллег по цеху они не жалуют: неопытность повсюду встречает достаточно жестокий прием, но среди этих людей – особенно. Надо полагать, в собравшейся поглазеть на церемонию обожествления толпе найдется немало желающих позабавиться за наш счет. Что ж, эту проблему будем решать по мере ее возникновения.
А затем мы отправились туда, куда на нашем месте наверняка бы потащился любой деревенский болван: поднялись на самую вершину пирамиды, чтобы убедить стражников позволить нам за небольшое вознаграждение взглянуть на Короля Года.
V
Как я уже говорил, вершина пирамиды упирается в облака. С открытых террас верхних ярусов не видно ничего, кроме сплошной белизны, от которой смотрящего прошибает холодный пот; она повсюду – сверху, снизу, вокруг. Стоя там, чувствуешь себя отчаянно одиноким. Непроницаемая для глаза белизна, кажется, уничтожает само время, перенося тебя в Вечность. Поневоле начинаешь думать, что ты умер и превратился в иссохший скелет, который стоит тут не меньше десяти веков, а вся твоя бурная и полная событий жизнь не более, чем могильный сон. С такими мыслями я и Барнар снова вошли внутрь здания и поднялись на последний ярус, куда нельзя попасть иначе, как через коридоры предыдущего.
Поток любопытных не иссякал, однако обычай глазеть на обреченного Короля был еще не вполне узаконен, и потому посетители старались двигаться тихо и уходить быстро. Мы же, пользуясь удачно избранной ролью новичков-трапперов, вчера еще бывших деревенскими простаками, могли позволить себе шагать нога за ногу, то и дело оглядываясь по сторонам.
Верхний ярус выгодно отличался от прочих гениальной простотой планировки: квадрат из двенадцати комнат, с тремя дверями в каждой из боковых сторон. Король Года не должен проводить последние несколько суток своей жизни в той же самой комнате, где дожидался своей очереди быть превращенным в бога его предшественник; двенадцать лет должно было миновать, прежде чем помещение использовалось вновь. Поэтому каждый год бдение Короля происходит в новой комнате. Соединяющие их коридоры освещены скудно. Сводчатые потолки теряются во мраке высоко над головой. Вершина пирамиды задумана в виде увенчивающей все сооружение короны, которую, правда, почти никогда не видно снизу из-за постоянной облачности.
Мы несказанно обрадовались, увидев, что у двери одной из комнат в самом конце коридора, рядом с поворотом, действительно стояли всего двое стражников. Барнар шепнул:
– У меня получится. Понадобится только веревочная дорожка от двери вдоль всего коридора и еще футов на шестьдесят вдоль соседнего.
– Сегодня вечером сделаю, – пообещал я.
Дожидаясь своей очереди бросить сквозь забранное решеткой окошко в двери взгляд на Короля, мы внимательно рассматривали стражников. За нарочитой неподвижностью покрытых шрамами лиц и кажущейся бессмысленностью взгляда бывалых солдат чувствовалась, однако, постоянная готовность к действию. В том, что это опытные воины, мы не сомневались ни минуты. Стоять на часах у дверей последнего пристанища Короля Года – выгодное занятие, и только старейшие из дворцовых гвардейцев могли рассчитывать на этот пост. Я заплатил одному из них, и мы уставились в окошко, не забыв отметить, что никакого замка на двери не было.
Комната напоминала внутренность обычного деревянного ящика без всяких украшений. Окон в ней тоже не было. У дальней стены виднелась груда подушек. На них, безвольно разбросав по полу длинные ноги, полулежал молодой человек. Он был совершенно наг, если не считать узкой набедренной повязки и сандалий из серебра, символизировавших, без сомнения, Ночь и лунный свет, божеством которых ему предстояло вскоре сделаться. Поджарый и мускулистый, он походил на бегуна. Было что-то жуткое в каменной неподвижности этого гибкого, покрытого рельефами выпуклых мышц и туго натянутых сухожилий тела. Казалось, у него нет сил даже для того, чтобы сесть прямо. Только глаза еще продолжали вести свою, совершенно обособленную от остального тела жизнь: их взгляд бесцельно блуждал по камере, пока не остановился вдруг, неизвестно по какой причине, на наших лицах. Молодой человек сдвинул брови, лежавшая на подушке рука дрогнула и приподнялась, точно он хотел провести ею по лицу, но тут же упала снова. До сих пор не знаю, частью какого сна или знамения стали мы для него. Будь он в состоянии угадать правду, то понял бы, что мы не избавим его от уготованной ему участи, но и вреда тоже не причиним.
На первый этаж мы спустились самостоятельно, не спрашивая дороги. Это стоило нам двух часов блуждания по коридорам, но зато мы стали лучше разбираться во внутреннем устройстве пирамиды, и нашли более или менее прямой путь наверх, которым можно было воспользоваться снова без риска заблудиться. На набережную я с Барнаром не пошел. В одном из темных закоулков я сложил в его дорожный мешок весь наш запас бечевы, а также все свое барахло, кроме веревок, и забрал у Барнара те, что он купил накануне. Винный погребок, в котором нам предстояло встретиться, мы выбрали заранее, еще до посещения дворца. Мой друг отправился к ближайшему аптекарю, а я развернулся и пошел наверх, следуя тем же маршрутом, по которому мы совсем недавно сошли вниз.
Там я нашел постоялый двор, где и провел час в компании кувшина вина и копченого угря. Уже совсем стемнело, когда я вновь оказался в сумрачных коридорах этажа, где бодрствовал Король Года. Сейчас люди зовут меня Ниффтом Пронырой, однако когда я впервые заработал себе имя – было это далеко отсюда, друг, да и довольно давно, – меня называли Шустрым Ниффтом. В следующие два часа я снова доказал себе, что мое прежнее прозвище было не случайным, проделав самую тяжелую работу по подготовке нашей великолепной аферы. Прямо у входа на этаж я затянул на конце веревки петлю, закрепив в ней кинжал вместо грузила, перебросил ее через потолочную балку и взобрался наверх. Все это время я слышал смех и крики гуляк, поднимавшихся следом за мной по лестнице, и звук шагов посетителей, которые уже взглянули на Короля и вот-вот должны были выйти из-за поворота. Но я успел оседлать стропило и втянуть за собой веревку раньше, чем кто-либо из них показался в коридоре.
Затем я встал на ноги и пошел к двери, у которой расположилась стража, соизмеряя длину шага с расстоянием между балками и присматриваясь к порядку сочленения брусьев и стропил. Не доходя до камеры Короля примерно пятидесяти футов, я снова сел и принялся готовить веревки. Приняв за образец промежуток между стропилами там, где я находился, – а они, вне всякого сомнения, везде были одинаковыми, – я принялся не туго переплетать по три веревки вместе, затягивая по три узла на каждый интервал. Когда, наконец, сто футов подвесной дорожки были готовы, и я, свернув их кольцом, забросил себе за спину, оказалось, что весят они немногим меньше меня самого. Тут-то и начался настоящий подвиг. Приблизившись вплотную к двери королевской комнаты, для чего мне пришлось пройти прямо над головами стражников, я начал натягивать веревочную дорожку.
Я закрепил ее как можно выше, оставив между собой и стражниками два уровня брусьев. Хотя просветы между ними были достаточно велики для того, чтобы меня мог увидеть любой, кому вздумалось бы поднять голову, наверху было почти совсем темно, и я не боялся оказаться замеченным. Основная опасность заключалась в том, что от ушей стражников меня отделяло всего каких-нибудь пятнадцать футов, отчего я обдумывал каждое свое движение гораздо обстоятельнее, чем скряга, решающий, с какой частью содержимого своего кошелька он может расстаться. Зеваки по-прежнему приходили и уходили, и я приноровился работать так, чтобы шарканье ног и голоса внизу перекрывали гудение веревки, когда я натягивал ее между стропилами. Подвесная дорожка ни в коем случае не должна скрипеть и прогибаться, когда Барнар ступит на нее всей своей тяжестью, ибо к тому времени поток посетителей иссякнет, и коридоры внизу будут абсолютно пусты и тихи. И все же веревка отчаянно звенела в моих руках, а любопытные старались ступать и говорить как можно тише, поэтому на каждый узел у меня уходило нестерпимо много времени.
Когда я обогнул поворот и оказался в соседнем коридоре, дела пошли легче, однако пот так и лил с меня, и я все удивлялся, почему он дождем не капает вниз и не выдает меня с головой. Клянусь Громом, нет ничего хуже, чем висеть под потолком, то и дело на неопределенное время замирая в неподвижности. По правде говоря, это занятие скорее для ящерицы, чем для человека. Но зато, когда дело было сделано, и я покидал верхний этаж, под потолком, строго параллельно одной из наиболее широких продольных балок, тянулась веревочная дорожка, так что Барнар, ступая одной ногой на нее, а другой – на брус, сможет свободно передвигаться по всей длине коридора, не держась за стропила: руки ему понадобятся для другой работы.
Холод во дворце стоит просто смертельный, так что я, весь мокрый от пота, только чудом не схватил простуду по дороге вниз. Это было совершенно непозволительно: приступ ревматического кашля наверняка сведет на нет все наши усилия будущей ночью. Поэтому, чтобы согреться, я поспешил на набережную, в кабачок, где меня уже ждал Барнар, и заказал стакан горячего поссета.
Барнар отдал мне свое дневное приобретение: кусок заживляющего раны пластыря, которым пользуются ловцы жемчуга, чтобы не привлекать ползунов запахом крови. Он был завернут в лоскут упыриной кожи. Я спрятал его в карман, и, чувствуя себя значительно лучше после стакана горячего питья, заказал еще один. Тут я заметил, что остальные посетители кабачка то и дело бросают в нашу сторону заинтересованные взгляды, стараясь в то же время держаться на почтительном расстоянии. Барнар вполголоса объяснил:
– После моего ухода ты можешь унаследовать ссору. Двое трапперов, по паре челюстей у каждого. Довольно крупные, заводила тот, у кого ожерелье украшено клыками ползуна. Я не стал ломать ему руку, побоялся, что будет слишком заметно, если придется выносить его из зала. Им наверняка сообщат, что ты со мной, и, если они примут тебя за слабака, жди неприятностей.
– Понятно, – отозвался я. – Еще какие-нибудь рекомендации будут?
– Застрельщик не слабак, но неповоротливый. Второй – обыкновенная шестерка.
Намерение Барнара оставить меня в этом трактире одного говорило о том, что самого главного поручения, выпавшего на его долю в этот день, он пока еще не выполнил. В общем-то, мы с самого начала подозревали, что делать это придется ночью, так как всякие колдуны да чародеи – птицы по преимуществу ночные.
– Значит, ты еще не нашел никого, с кем можно было бы посоветоваться? – спросил я.
– Имя узнать и то дорогого стоило, – проворчал он. – Сколько вина надо выпить да сплетен переслушать, прежде чем нападешь на нужный след. Но, похоже, есть одна болотная ведьма, которая может нам помочь. К ней я и отправляюсь, она живет в северной трясине. Проводника я уже нанял, он ждет меня вместе со своим плотом.
– На обратном пути заберешь ползуна?
– Да. Встретимся на рассвете в доках, где сошли на берег сегодня утром.
– Удачи, Бык. Торгуйся как следует. Больше одной жемчужины не предлагай, а то она решит, что ты совсем зеленый, и подсунет тебе всякую чепуху.
Вскоре после его ухода я тоже вышел из трактира и отправился искать ночлег, подальше от неприятностей. Но, похоже, за мной следили. Это были настоящие головорезы, из тех, что выходят на дело под покровом ночи. Не прошло и пары часов с тех пор, как я растянулся на одной из множества лежанок походившего на ночлежку большого постоялого двора, а меня уже разбудили пинком в подошву.
Ложась спать, я пристроил копье, которое оставил мне Барнар, рядом с собой под одеялом, острием вниз. Именно так следует поступать, чтобы немедленно пустить его в дело против всякого, кто нападет на вас ночью со стороны изножья. Я не оставил моим разбойникам выбора, устроившись головой к стенке. Разбуженный неожиданным ударом, я секунду вглядывался в окружающий меня мрак, пока не различил две фигуры, маячившие у меня в ногах. Еще секунда ушла на то, чтобы по блеску ожерелий опознать, кто из них кто.
В следующее мгновение человек, который разбудил меня, резким свистящим шепотом произнес всего одно слово: «Давай». Вероятно, он хотел добавить что-то еще, но наконечник моего копья, прошедший прямо сквозь его сердце, воспрепятствовал этому.
Я предусмотрительно вогнал жало копья ему в сердце, но не дальше, так как знал, что оружие понадобится мне в ту же секунду; носящий две челюсти траппер наверняка отличается хорошей реакцией. И точно: второй тут же опрометью кинулся вон, словно увидевшая терьера крыса. Одним рывком я выдернул копье из тела и поднялся на ноги. Охотник двигался быстро. Мне пришлось поднапрячься, чтобы успеть прицелиться и послать копье, пока он не скрылся из вида. Оно настигло его и прошило грудную клетку слева, прямо возле локтя, в то самое мгновение, как он выбегал в двери. Копье входило в плоть бегуна, когда тело первого охотника упало на пол. Клянусь, я успел как раз вовремя, чтобы подхватить его и не дать наделать шума. Потом я втащил его на свою лежанку и отправился за вторым. Некоторые из моих соседей проснулись, но продолжали прикидываться спящими, видя, что потасовка уже закончилась. Я приволок второго траппера к кровати, положил рядом с коллегой и накрыл обоих одеялом. Потом собрал вещи, вытер наконечник копья, и пошел досыпать на другой постоялый двор.
VI
Ранним утром на болотах пустынно и тихо, как на кладбище: снизу поднимается волглая пелена, так что между землей и облаками не остается ни глотка чистого воздуха. Нестройными колоннами туман вторгается на набережные, и, стоя у самой кромки воды, невозможно даже разглядеть пирамиду. В такое сырое и промозглое утро я и отыскал Барнара в гавани. Мы вместе проволокли спеленатого ползуна через нижнюю террасу ко входу во дворец.
Внутри уже наблюдалась кое-какая активность: то тут, то там через распахнутую дверь таверны можно было видеть половых, которые раздували огонь в очаге общей залы. Мы торопились, но не бежали, не опасаясь расспросов. Поскольку Присутственная Палата будет стоять на замке до самой церемонии обожествления, то нет ничего удивительного в том, что два запоздавших траппера несут тщательно упакованную добычу в какой-нибудь постоялый двор для сохранности.
Но на верхних этажах ни постоялых дворов, ни таверн не было, и появление двоих чужестранцев, обремененных тяжелой ношей, наверняка привлекло бы пристальное внимание стражи. Поэтому здесь мы двигались короткими перебежками, готовые заколоть первого, кто попадется нам на пути, надеясь, однако, что ранний час избавит нас от этой необходимости. Мы никого не встретили и вскоре оказались на лестнице, ведущей на предпоследний ярус.
Мы поднялись на верхнюю площадку. Я подкрался к двери и заглянул в нее. По коридору, в конце которого находилась дверь на последний этаж, шагал стражник. Миновав дверь, он свернул за угол. Секунд через двадцать показался следующий. Он прошел точно таким же маршрутом и скрылся за тем же углом, что и первый. Я подождал минут пять, но стражники мерно сменяли один другого, не оставляя нам ни единого шанса проскользнуть незамеченными к заветной двери. Придется одного убить.
Я объяснил Барнару обстановку, потом снова поднялся на верхнюю ступеньку и запомнил первого стражника, который вышел из-за угла, в лицо. Мы взяли следующего. Барнар набросился на него сзади, когда тот огибал угол, и одним движением свернул ему шею. Мы сбросили его на лестницу между уровнями. Сначала мы собирались привязать его тело к изнанке лестничного марша, но, обнаружив у него на поясе фляжку со спиртным, я решил прибегнуть к другому, не столь хитроумному, способу избавиться от трупа. Мы обильно смочили бороду и кафтан стражника спиртным и повесили изрядно полегчавшую фляжку обратно на ремень. Примерно шестью этажами ниже располагалась обширная терраса с садом; сейчас ее не было видно из-за тумана, но я хорошо помнил, где она находится, и указал другу направление. Барнар поднял тело стражника высоко над головой, размахнулся, и, слегка крякнув, швырнул его вниз. Стражник описал в воздухе широкую дугу. Какое-то время мы еще могли его видеть: он словно лежал на спине, разбросав руки и ноги в стороны, и, разинув рот, глазел в пустоту над собой, но вскоре белизна поглотила его. Через мгновение приглушенный треск ломающегося кустарника достиг наших ушей. Для полноты картины Барнар выворотил из ограждения несколько балясин вместе с куском перил и оставил их висеть. Когда стражник, лицо которого я запомнил, снова прошествовал мимо нас и скрылся за углом, мы, подхватив добычу, метнулись к двери и через несколько секунд уже были наверху.
Я немедленно влез на стропила. Барнар, забросив узел с ползуном прямо на поперечную балку, последовал за мной, и мы тут же смотали веревку. К полудню оцепление на предпоследнем этаже станет полным и начнется отсчет двух суток, которые Король Года по традиции проводит в полной изоляции, так что последнего наплыва зевак следует ждать сразу после завтрака. Мы устроились на отдых, отложив наиболее шумную часть работы до этого момента.
Когда народ начал прибывать, мы подхватили ползуна и понесли его к двери, за которой находился Король Года. Футах в пятидесяти от нее мы остановились и развернули узел. Я взял две палки и, просунув их сквозь разрез в брюхе чудовища, закрепил крест-накрест внутри его тела. Шкура расправилась и приняла свою изначальную форму. Тем временем Барнар приготовил три мотка бечевы по тридцать футов каждый и крючьями прицепил их к туловищу: один к задней части, два других по обе стороны сплющенной головы, как раз между лапами. Затем, когда вся подготовительная работа была закончена, мы взяли ползуна и перенесли его вплотную к королевской двери. Там мы воткнули в потолочную балку два кинжала на порядочном расстоянии от друга и растянули между ними нашего паука, чтобы за остаток дня окончательно расправить на нем последние складочки. Аккуратно свернутые мотки бечевы мы положили ему на спину, и пошли восвояси.
Если мне надо убить время, я просто ложусь спать. Барнар, который всю ночь провел на ногах, тоже не отказался соснуть. На случай, если кому-нибудь из нас вздумается храпеть или разговаривать во сне, мы нашли укромный уголок двумя коридорами дальше и легли отдыхать.
Когда мы проснулись, врожденное чувство времени подсказало мне, что до избранного нами момента – полуночи – осталось около часа. Стражники давали обет хранить молчание на протяжении двух суток королевского бдения, но никто его не исполнял. Мы лежали, прислушиваясь к невнятным звукам, в которые превращались обрывки разговора, пока достигали наших ушей. Беседа то затухала, то снова разгоралась, точно пламя дешевой свечи в полной сквозняков комнате. Судя по легкому дрожанию голосов, а также по тому, с каким упорством стражники снова и снова возобновляли явно не клеящийся разговор, им было порядком не по себе. Мы с Барнаром переглянулись, думая об одном и том же: подпрыгивать ребята будут что надо.
Человек, которого они сторожили, ничем не отличался от них самих, но перед ним лежал путь, вызывающий суеверный страх во всяком смертном. Какими бы традициями и ритуалами не украшали люди свои договоры со сверх-людьми или недолюдьми, ужас, в существовании которого они не хотят себе признаться, все равно продолжает жить в глубине их сердец. Мы поднялись на ноги и тронулись в путь, и, чем ближе мы подходили к заветной двери, тем тише становились наши шаги, так что под конец мы крались словно крысы, и даже еще более бесшумно, так как у нас не было когтей. Вступив в зону наибольшего риска, мы посмотрели вниз, где во мраке чуть блестели полированные куполообразные шлемы стражников. Разговор снова стих. Охватившая их тоска прямо-таки заполнила все пространство вокруг. Ребята вполне созрели для нашей игры.
Мы сняли ползуна с распорок – он распрямился просто замечательно. Барнар подхватил мотки бечевы по одному под каждый локоть, затем поднял паука, держа его за бечеву возле самых крючков. Я присел возле проема между брусьями и начал привязывать веревку к перекладине. Барнар стоял на другом краю того же самого проема, одной ногой на деревянной балке, другой на веревочной дорожке, которую я смастерил для него. Паука он держал перед собой. Не забудь, сколько в нем было весу, друг мой! Барнар бросил на меня взгляд, и я кивком головы дал ему понять, что готов. Он начал потихоньку травить бечеву сквозь пальцы, опуская ползуна головой вперед почти вплотную к стене, так что со стороны казалось, будто тварь спускается по ней самостоятельно. Выглядел он вполне натурально: размах лап добрых шесть футов, напряженное тело подалось вперед, того гляди прыгнет. От такого зрелища волосы хоть у кого дыбом встали бы. Если бы я двенадцать часов стоял на посту в пустом полутемном коридоре, снедаемый всякими нехорошими мыслями, а потом повернулся бы и увидел эдакую зверюгу прямо у себя за плечом, то, клянусь, я поступил бы точно также, как и стражники.
Но я говорю это не для того, чтобы принизить мастерство Барнара. Придав ползуну устрашающую позу, он опустил его еще фута на четыре вниз, шаркнув им при этом по стенке, чтобы звуком привлечь внимание стражников. Оба, как по команде, подняли головы и увидели чудовищного паука, изготовившегося к прыжку на расстоянии всего лишь вытянутой руки от них. Мгновенно отлепившись от двери, они сыпанули по коридору. Один из них споткнулся и выронил копье. Барнар уже тянул паука назад с такой неподражаемой ловкостью, что казалось, будто он сам ползет по стене задним ходом.
Держа чучело на весу, мой друг устремился к следующему большому проему между балками, и снова кинул его вниз. Бросок получился просто великолепный. Чешуя с убедительным стуком опустилась на пол прямо рядом со стражниками, которые только-только поднялись на ноги. Барнар здорово рисковал, подходя так близко, ибо нельзя сказать, чтобы бечева была совсем уж незаметна. Однако появления и исчезновения марионетки были столь стремительны и точно рассчитаны, что не давали стражникам прийти в себя, каждый раз усиливая панику. Второй бросок загнал их за угол. Я мигом отпустил веревку, соскользнул по ней на пол и еще раньше, чем до меня донесся стук третьего соприкосновения паука с полом, открыл дверь в комнату Короля Года. Все складывалось как нельзя лучше: у стражников осталось всего одно копье, а значит, Барнар сможет еще несколько минут поводить их за нос, прежде чем они немного соберутся с мыслями и решат проверить панцирь ползуна на прочность.
Я двигался легко и быстро, как муха в полете. Не прошло и минуты, как я уже вытащил из-за пазухи кубок, мазь и кинжал, и схватил Короля за ногу. Кинжалом я сделал надрез под косточкой на щиколотке, где кровь бежит быстро, а ранка скоро затягивается сама собой. Нацедив крови в кубок, я спрятал его в карман, насухо протер рану и залепил ее мазью. На Короля я даже не глядел. Зато он на протяжении всех моих манипуляций не сводил с меня печального сосредоточенного взгляда, точно я был его старым знакомым, который не оправдал его надежд. Мгновение спустя я уже захлопнул дверь, взлетел по веревке наверх и втянул ее за собой.
Я промчался по веревочной дорожке до угла и принялся сигналить Барнару. Он как раз втягивал паука наверх. Отцепив крючки, он уложил марионетку поперек балки так, чтобы ее ноги, свешиваясь вниз, оказались точно в поле зрения стражников. Потом он присоединился ко мне, и мы затрусили по брусьям почти также резво, как если бы под ногами у нас была ровная земля, в противоположном направлении от того места, откуда должно было подойти подкрепление. Наши храбрецы давно надрывали глотки, зовя на помощь – покидать этаж им запрещалось под страхом смерти – и на лестнице уже слышен был стук кованых сапог.
Надо сказать, что детально разработанного плана отступления у нас не было: мы полагались на суматоху, которая неминуемо должна была подняться на этом этапе. Мы даже обдумывали возможность прикинуться шутниками, надеясь, что выгодный пост, доставшийся этим двоим, вызовет немало зависти в сердцах их коллег, которые порадуются нашему розыгрышу. На деле все оказалось проще. Церемония обожествления – главный праздник для жителей трясины, и накануне пирамида просто кишит гуляками и праздношатающимися всякого рода и звания. Поэтому, когда стража второго этажа пришла на выручку своим коллегам, на лестнице между ярусами заслышался дробный топот разнообразных ног, и мы едва успели спуститься на пол, как в коридор ворвалась целая толпа раскрасневшихся от выпивки и быстрого бега подданных Королевы. Однако стражники не пропустили их дальше, и они сгрудились возле верхней площадки лестницы. Тут из-за угла, размахивая руками, вынырнули мы с Барнаром и завопили: – Сюда! Скорее, здесь можно пройти!
Вопль, вырвавшийся из глоток трех десятков мужчин и женщин, был нам ответом, и они, точно маленькое стадо, протопотали мимо нас. Мы подождали, пока толпа окружит нас со всех сторон, и тоже побежали вместе со всеми. Когда зеваки огибали последний угол перед камерой Короля, мы отстали от них, развернулись и направились назад к лестнице.
VII
Следующий вечер застал нас у возвышавшегося в центре Присутственной Палаты помоста. Место стоило нам полученной за упыря жемчужины, которую пришлось отдать одному из стражников. Впрочем, остальные заплатили не меньше. Огромная толпа заполняла необъятный зал от одной стены до другой так плотно, что ни рукой, ни ногой не пошевелить, дышать было абсолютно нечем. Мы пришли несколькими часами раньше начала представления, и за это время успели вдоволь наслушаться разговоров о «кукольном театре наверху»; все они были довольно далеки от истины, но и рассказчики, и слушатели явно смаковали происшествие. Многовековая традиция вполне могла бы обогатиться новым, шуточным элементом, если бы не серьезные последствия, которые наш розыгрыш имел для Королевы.
Она возникла в проеме гигантских дверей ровно в полночь. Стража двумя плотными рядами оцепила широкий проход, протянувшийся от входа до самого помоста, на котором возвышался алтарь, и Королева довольно долго не двигалась с места, стоя в раме настежь распахнутых дверей. На ней было платье из грубого белого полотна, полностью скрывавшее фигуру. Длинные черные волосы свободно ниспадали на плечи, оттеняя белизну устрашающе прекрасного лица, притягательного и пугающего одновременно. Это было лицо типичной нортронки: крупный выдающийся нос, широко расставленные глаза, затененные тяжелыми веками, восхитительные чувственные губы, в уголках которых застыла загадочная полуулыбка.
Даже в ее молчаливой неподвижности ощущались значительность и сила, делавшие ее реальной; по сравнению с ней все собравшееся в зале человеческое множество казалось не более чем прихотливой игрой теней. Она стояла, горделивая, безмолвная, недоступная в своем шестисотлетнем величии, – ибо она уже была древней, когда появилась в этих краях впервые, – а многотысячная толпа под ее взглядом словно утратила плотность и вес, как груда облетевших листьев, которые вот-вот унесет порыв ветра. Да и в самом деле, друзья мои, разве жизнь наша мелькает не с той же неуловимой быстротой, как тень вора, крадущегося в ночи? Рука Вулвулы поднялась к застежке у горла, и платье соскользнуло с ее плеч, открыв всеобщему обозрению ее наготу. Королева медленно двинулась по проходу.
Ее тело пробуждало желание: тяжелые, точно налитые соком плоды гуавы, груди, стройные сильные ноги, бедра, широкие, как горловина амфоры, предназначенной для хранения молока или драгоценного масла. Но, чем ближе к помосту она подходила, тем яснее нам становилось, что лето ее жизни миновало и надвигается осень. Груди утратили былую упругость, соски сморщились, точно тронутые морозом яблоки. В движениях бедер начала ощущаться старческая скованность, а тыльные стороны рук уподобились географическим картам с нанесенными на них изображениями рек. А когда она поднималась по ступеням, ведущим к алтарю, мы увидели, что вся нижняя часть ее лица покрыта предательской паутиной морщин, расползающихся от уголков губ.
Королева поднялась на помост, и я почувствовал, как от нее, точно ветер, непрестанно дующий из ледяной бездны ее сердца, исходит сила. Она окинула заполнившую зал толпу взглядом жнеца, осматривающего обширное поле, с которого ему предстоит снять урожай. Зная, что навсегда останется для своих подданных чужой, ощущая невысказанный ужас, гнездящийся в их сердцах, Вулвула понимала, какой опасности подвергается ежечасно, живя среди этих людей, и наслаждалась ею. Этот риск и заботы об управлении империей развлекали и одновременно давали отдых ее обремененному опытом столетий уму. По ее губам блуждала еле заметная улыбка, от которой сразу становилось ясно, что эти уста холодны, как лед, но их поцелуй способен высосать из человека душу и погрузить ее в пламя. Постояв так немного, Королева двинулась к голове алтаря.
Я не оговорился, это была именно голова, так как весь алтарь представлял собой статую, изображавшую стоящего мостиком человека: упираясь ладонями и ступнями в пол, он изгибал спину, глядя в потолок, так что его бедра, живот и грудь образовывали сплошную горизонтальную поверхность. Королева заговорила на никогда не слышанном мною языке. Голос у нее оказался куда мягче, чем я ожидал; глубокий и сильный, он наполнил чашу зала до краев. Продолжая говорить, она подняла руку и указала сначала наверх, потом на алтарь, а затем на пол, себе под ноги, без сомнения, имея в виду катакомбы под основанием дворца. После этого она перешла на язык, понятный всем:
В это мгновение в дверях появился Король. Его несли на плечах двое носильщиков. Он сидел, ссутулившись, его руки и ноги по-прежнему висели плетьми, но наклон головы показывал, что он уже не спит и понимает, что происходит вокруг. Его лоб украшал жертвенный наголовник чеканной бронзы, и, когда его проносили мимо нас, мы заметили, как тревожно бегают глаза Короля под полосой блестящего металла.
Кресло, в котором он сидел, поставили рядом с алтарем. Носильщики, дюжие парни наподобие Барнара, ухватили Короля один за запястья, другой за щиколотки. Королева снова заговорила, и на этот раз в ее голосе звучала настоящая нежность:
Когда она умолкла, носильщики подняли Короля с кресла и опустили его на алтарь. Пока его укладывали спиной на грудь статуи, привязывали раздвинутые ноги к ее ногам, а раскинутые в стороны руки крепили к рукам и плечам каменного гиганта, Король не переставал водить головой из стороны в сторону.
И тут мне показалось, что его беспокойный взгляд на мгновение задержался на мне, и Король слабо улыбнулся. Я не настаиваю, что это на самом деле было так, поскольку не вполне уверен, что мне самому все это не приснилось: спертый воздух Палаты, казалось, кишел видениями, липкая тишина мурашками ползала по коже собравшихся. Но, как знать, быть может, он понял, что произошло, и мысль об этом доставляла ему утешение и радость?
Королева опустилась рядом с ним на колени. Ее лицо застыло в напряжении, холод нечеловеческой любви заострил черты, предвкушение удовольствия, казалось, сделало ее моложе. Медленно, точно в ритуальном поклоне, опустила она голову и прильнула губами к той точке его тела, где мускулистая шея перетекала в плечо. И вдруг все услышали ужасающе отчетливый не то хруст, не то всхлип, пальцы Королевы стиснули плечи Короля, а его тело забилось о жертвенный камень с дикой, неудержимой силой, как бьется пронзенный острогой угорь.
Державшие его гиганты-носильщики застонали от напряжения, но голова Королевы продолжала подниматься и опускаться вместе с телом юноши, ни на секунду не отрываясь, точно составляла с ним единое целое. Он колотился о камень, точно выброшенный на берег дельфин, но движения его становились все медленнее, словно он погружался в вызванный нехваткой воздуха сон, пока не сошли на нет, а Королева, вонзив ногти ему в плечи, по-прежнему самозабвенно, как одуревшая от крови ласка, терлась о его шею лицом. Она пила, сдавливая торс юноши, точно наполненное кровью вымя, плечи ее ходили вверх и вниз, как ручки насоса. От жадности она едва не захлебнулась, так что ей пришлось оторваться от тела и несколько раз торопливо глотнуть воздуха, как ныряльщику, который слишком долго задерживал дыхание. Толпа увидела ее лицо – безумный взгляд остекленевших глаз, измазанный кровью рот, ручеек красных капель на подбородке. Ее груди набухли и торчали вперед, как у молодой девушки, из обоих сосков брызнули тонкие красные струйки. Она наклонилась и продолжала пить. Король оставался неподвижным. Кожа на его теле туго натянулась, вот-вот лопнет, зато мускулы исчезли, словно растворились в глубине его тела.
Движения Королевы стали более спокойными и методичными. Чтобы окончательно обескровить лежавшее перед ней юное тело, она отпила сначала из обоих запястий по очереди, потом перешла ко внутренней поверхности бедер. Покончив с ним, она облизала губы, затем подняла одну за другой отяжелевшие груди и начисто промокнула языком соски. По ступеням алтаря взошла жрица с серебряной чашей в руках; Королева омылась поднесенной ей водой и выпила ее без остатка. Другая жрица подала ей алое платье. Королева облачилась в него и спустилась вниз. Дело было сделано.
Когда Вулвула покинула зал, носильщики вновь перенесли съежившееся тело Короля на кресло и последовали за ней. Королева по традиции проведет эту ночь на вершине пирамиды, в комнате последнего Короля, куда жрицы принесут ей большое, оправленное в золотую раму зеркало. Он же отправится в подземелье, где его уже ожидают, разложив свои таинственные орудия, бальзамировщики.
VIII
Следующим утром мы стояли на западной набережной и ждали, когда неизбежное свершится. Перевозчика мы наняли заранее, он вместе со своим плотом поджидал нас у берега. Вскоре во дворце поднялась невообразимая суета, люди, громко крича, стали выбегать из всех дверей на улицу. До нас донеслось известие о том, что Королева проснулась, посмотрела на себя в зеркало и завизжала.
Мы тут же погрузились на плот. Час спустя перевозчик доставил нас на широкую грязевую отмель у ближнего ко дворцу края трясины – она была так велика, что могла сойти за небольшой островок. Здесь мы и обосновались в ожидании вестей от Королевы, к которой отправили плотовщика с небольшой запиской. Мы специально выбрали самого ушлого перевозчика, надеясь, что он сумеет пробраться к Королеве, несмотря на весь тот переполох, который неминуемо творится сейчас во дворце. Чтобы помочь ему в этом, мы написали на нашей записке: «Относительно Пропавшей Крови Короля Года». Перевозчик только глянул на эту надпись, хмыкнул, налег на весло и через минуту уже скрылся из виду.
Настала очередь самой щекотливой части нашего предприятия. Заставить Королеву передать нам две тысячи черных болотных жемчужин дело не хитрое. Но вот прожить хотя бы еще мгновение после того, как Королева получит недостающую порцию крови – вот задача, для решения которой нужны не только хорошие мозги, но и крепкие нервы.
Именно за этим и ходил Барнар к болотной ведьме. Если вам необходимо обезопасить себя от чар волшебника или волшебницы, – а Королева Вампир была весьма могущественной чародейкой, – надежнее всего прибегнуть к их собственной магии. Основная трудность заключается в том, чтобы заставить их выдать секрет, которому они сами ничего не смогут противопоставить впоследствии. А значит, надо требовать самый действенный прием из всего их арсенала.
Болотная ведьма, конечно, не Вулвула, но узнать мнение профессионала о том, какое самое быстрое существо магия может призвать на помощь человеку, было все-таки необходимо. Правда, какой совет даст она Барнару, я мог бы догадаться и сам, не тратя лишней жемчужины. Но даже просто получить подтверждение собственного мнения, и то не вредно. Она сообщила Барнару, что быстрейшим существом как в верхнем, так и во всех нижних мирах без исключения, считается василиск. Я уже вижу, как ты глубокомысленно киваешь в знак согласия, Тарамат. Погоди, почитай дальше.
Поэтому вдобавок к жемчугу мы потребовали магическое кольцо, которое дает власть вызывать василиска. А пока в ожидании того и другого мы уселись на землю, вытащили из дорожных мешков вино и вяленое мясо, и принялись закусывать.
Жрица Королевы появилась невероятно быстро. Увидев рядом с ней двоих лучников, я тут же сиганул в воду, держа в руках засохшую лепешечку крови, которая стала шершавой и пористой, точно кусок застывшей лавы, и крикнул:
– Луки в воду – живее! – иначе Королеве придется выхлебать всю трясину, чтобы вернуть молодость!
Луки полетели за борт. Копья, правда, остались при солдатах, но это было честно, так как у нас тоже было копье, а ждать, что они просто позволят нам ограбить себя, не приходилось. Плот причалил к островку. Жестами мы велели солдатам держаться подальше. Жрица с двумя кожаными мешочками в руках ступила на землю и остановилась, пристально глядя на нас. Рот ее был плотно сжат, глаза метали молнии. Я продолжал стоять по пояс в воде, так как солдаты по-прежнему были слишком близко. Барнар сказал:
– Время дорого, женщина. Давай кольцо. Обменяемся, когда тварь будет под нами. – Она молча кивнула и перебросила нам маленькое серебряное колечко. Барнар натянул его на мизинец и поднял руки. Заклинание, которому его научила ведьма, было коротким. Веско и выразительно он произнес его вслух. Наступила долгая пауза.
Потом по земле побежали трещинки, отчего весь островок сделался похожим на глазированный керамический кувшин, покрытый паутинкой царапин, и вдруг поперечная борозда разделила его на две половины. Трещины становились все глубже и шире, в них кусками проваливалась глина, и даже я, стоя в воде, чувствовал, как громадная туша толкается и ворочается где-то в глубине. Наконец из взбаламученной трясины показалась конечность, по виду напоминающая лапу ящерицы, но такой величины, что я болтался бы в ней, как тряпичная кукла. Еще секунда, и из разрыва в земле выглянуло гладкое чешуйчатое рыло. Затем почва по обе стороны от него набухла в некоем подобии нарыва, который тут же лопнул, и вся огромная рептилия, раскидывая комья глины, выбралась на поверхность и плюхнулась в воду по другую сторону островка, подняв тучи брызг, от которых я едва успел уберечь драгоценную лепешечку. Тем временем василиск, ни на кого не обращая ни малейшего внимания, развернул слежавшиеся крылья и стал ополаскивать их в воде. Они оказались совсем небольшими, примерно такими же, как плот, на котором стояли солдаты: по сравнению с тушей чудовища они выглядели нелепыми обрубками. Покончив со своим делом, василиск не спеша забрался на островок и устремил взгляд огромных, как мишени для стрельбы из лука, влажно блестящих черных глаз на Барнара.
Василиск не настоящий демон, поскольку почти не умеет пользоваться речью, но все же он подчиняется законам, установленным еще в Великую Эпоху Магии, и является частью силы, унаследованной нами от могучих предков. Ты говоришь ему, куда хочешь попасть. Он относит тебя туда, а ты в благодарность скармливаешь ему кольцо и отпускаешь обратно в нижние миры.
И лучше с ним не хитрить, а отдать ему колечко и не просить больше покататься. Магия держит его в узде ровно до конца первой поездки, а потом его демоническая природа берет свое. Барнар наклонился к обрамленному неровными, точно обгрызенными краями отверстию на голове чудовища, которое служило ему ухом, прошептал название того места, куда нам было надо, и поспешно вскарабкался на его спину. Я тут же выбрался из воды и тоже оседлал демона, пристроившись за спиной у Барнара. Кровяную лепешечку я по-прежнему крепко держал между пальцев, готовый в любой момент швырнуть ее в воды лагуны.
Жрица подошла ближе и широко раздвинула горловины обоих мешочков, которые она держала в руках, чтобы мы могли как следует рассмотреть их содержимое. До сих пор не знаю, что казалось менее реальным: то ли гигантская ящерица под нами, то ли маслянистый блеск двух тысяч черных жемчужин. Жрица сделала еще шаг вперед, держа сокровище в одной руке, а другую протянув за кровью. Совершив обмен с быстротой и ловкостью опытного карманника, я прижал драгоценные мешочки к груди, а Барнар гаркнул: – Вперед!
Просторная, точно пещера, грудная клетка под нами начала медленно наполняться воздухом, который гудел, как зимняя вьюга. С минуту не происходило ровным счетом ничего, и я даже начал слегка беспокоиться, почему это ни жрица, ни лучники не двигаются с места. Никто из них и пальцем не пошевелил, хотя хорошим солдатам вполне хватило бы времени, чтобы своими копьями достать нас обоих. В следующее мгновение нас уже разделяло не менее пятидесяти ярдов.
Чешуя у василиска крупная, как каменные плиты, которыми мостят площади в больших городах, и гладкая, как навощенный пол. По счастью, зазоры между чешуйками настолько велики, что в них с легкостью проходит рука, иначе нам бы ни за что не удержаться на его широченной спине, которую человеку просто не обхватить ногами. В три громадных скачка василиск пронесся над болотами, перемахивая с одной грязевой отмели на другую, точно то были камни, предназначенные для переправы через большие лужи. Его крылья ударили по воздуху раз, другой, и вдруг вокруг нас клочьями овечьей шерсти заклубился туман, а трясина скрылась из виду.
Несколько секунд мы с ревом и грохотом вспарывали облака. Скорость подъема была такова, что у нас с Барнаром пальцы занемели от напряжения: так крепко мы уцепились за спину василиска, боясь свалиться. Но вот мы прорвались сквозь завесу туч и оказались в ясном небе. Под нами, точно бульон в миске с высокими краями, стелился в окружении горных вершин туман. За холмами, впереди по курсу, расстилались, беспощадно сверкая под солнцем, бескрайние соляные степи. И вдруг, сквозь завывание ветра и сухой треск кожистых крыльев василиска до нас донесся ноющий звук. Он шел откуда-то сзади.
Оглянувшись, мы убедились, что на свете есть существо проворнее василиска. Оно – как его имя, для нас так и осталось тайной, – только что выскочило из туманной пелены, идя за нами по следу. Им управлял один человек. До сих пор не могу понять, как ему хватило смелости усесться верхом на утыканную шипами и колючками шею этого существа.
Мне случалось видеть многократно уменьшенные копии той твари, что преследовала нас: это такие жуки на длинных, точно ходули, задних лапах. Их передние конечности, которыми они пользуются вместо рук, снабжены острыми длинными шипами, чтобы накалывать на них добычу. Их плоские треугольные головы украшены выпуклыми шарообразными глазами и деликатными ртами, ради удовлетворения ненасытного голода которых неустанно трудятся колючие лапы. У нагонявшего нас чудовища голова была таких размеров, что на ней свободно можно было бы танцевать. Оно было белым с головы до кончиков лап, и, если бы не два размытых пятна перламутрового блеска, в которые превратились в полете его крылья, мы бы вряд ли разглядели его на фоне белоснежных облаков. Способность гигантского жука с легкостью убить нашего василиска не вызывала сомнений, хотя, вероятно, съесть он сможет лишь чуть больше половины. Мы так же были уверены, что начнет он свое пиршество с нас.
Подгонять василиска было занятием бесполезным: он всегда летает на максимальной скорости, по-другому просто не умеет. Тем временем всадник Королевы поднял свое громадное белое насекомое в восходящую кривую, которая должна была вскоре пересечься с нашим курсом, ибо василиск закончил подъем и теперь летел по прямой. Я содрогнулся, вспомнив, с какой молниеносной быстротой крошечные родственники белоснежного существа выхватывают паука из самого центра его паутины, да так ловко, что ни одна шелковистая ниточка не дрогнет. Этот гигант наверняка может схватить добычу с расстояния в пятнадцать футов; но, что хуже всего, я мог прикрывать наш тыл только одной рукой, другую нельзя было отрывать от чешуи гигантской ящерицы, а не то меня как пить дать сдуло бы ветром.
Мы уже летели над степью. Не надеясь на успех, я схватил копье и приготовился метнуть его в адского жука, который, нагоняя нас, продолжал выглядеть воплощением хрупкости и грации. Две пары задних ног, описывая в воздухе изящные кривые, свободно свисали под удлиненным животом, гладким и превосходно сбалансированным, точно боевые пироги дикарей с юго-восточных островов. Он был уже так близко, что мы могли разглядеть переливающиеся на солнце фасетки его глаз, мучительное напоминание о граненых жемчужинах, которые покоились в двух кожаных мешочках у меня на груди. Еще мгновение, и я уже различал черты лица всадника.
Нет ничего более странного, чем вглядываться в лицо человека, когда вокруг свищут ветра поднебесья, и наверху нет ничего, кроме солнца, а внизу, точно гладкий голый пол, расстилается вся земля, пытаясь прочесть по нему характер и сформировавший его жизненный опыт, точно между вами не ярды заполненной скоростью пустоты, а стол и пара кружек пива в уютной таверне. И все же у меня возникла необоримая уверенность в том, что я правильно разгадал суть его натуры: здравый смысл подсказывал мне, что это наверняка опытный, надежный солдат, не однократно выполнявший сложные поручения наподобие нынешнего. Об этом и о многом другом могло рассказать внимательному наблюдателю и его лицо: шрамы на лбу и на щеках, твердый взгляд ясных глаз, прищуренных против ветра, плотно сжатый рот человека, привыкшего больше думать, чем говорить. Все это вполне укладывалось в образ крепкого, хладнокровного профессионала, который, дождавшись удобного случая, убивает без промахов и без осечек.
Отсутствие сентиментальности и быстрота реакции – вот что помогает хорошим солдатам оставаться в живых. Времени на размышления не было. Моя оценка характера нашего преследователя подсказала следующий шаг, и я, ни минуты не колеблясь, сделал самое трудное, что мне когда-либо выпадало на долю. Схватив мешочек с жемчужинами одной рукой за донышко, другой я рванул его завязки, и, обернувшись, высыпал все содержимое мешка в воздух позади нас. Из груди моей вырвался стон. Жемчужины черным влажно блестящим сгустком устремились к земле, потом, точно пчелы, начали медленно рассыпаться на отдельные рои. Из-за скорости, с которой мы неслись вперед, драгоценности исчезли из виду гораздо быстрее, чем можно было ожидать, но, стоит мне только зажмуриться, и эта картина так и встает у меня перед глазами: тысяча черных звезд срывается в залитую солнечным светом бездну.
Думал ли солдат о том, чтобы предать свою Королеву и раньше, я не знаю. Возможно, догони он нас и заполучи весь жемчуг целиком, его привычка к верности все равно осталась бы непоколебленной, и он с честью завершил бы возложенную на него миссию. Однако вид этих жемчужин, ослепительно сияющих в ясном небе, и четкое осознание того, что они достанутся либо ему, либо неизвестно кому, – все это внезапно заставило его понять, какое богатство он преследует. Если он не последует за ними немедленно, а продолжит погоню, то жемчуг останется в десятках лиг позади, и неизвестно, сможет ли он найти его потом. Почти не раздумывая, он направил своего скакуна вниз.
Я не мог предложить ему меньше, чем всю тысячу: значительная часть потеряется при падении, но оставшегося должно хватить на поспешное бегство и начало новой жизни где-нибудь в других местах. Рано или поздно Королева призовет своего крылатого скакуна назад, а до тех пор солдат должен успеть воспользоваться им в собственных интересах. Да сопутствует ему удача, я не держу на него зла! И все же, как я уже говорил, иногда я закрываю глаза и вижу тысячу ослепительно сверкающих, черных, как смоль, жемчужин, падающих, падающих с небес на землю.
Ну да ладно! Лишняя тысяча жемчужин на двоих означала бы для нас с Барнаром необходимость еще усерднее проматывать деньги. Тогда как солдат наверняка предусмотрительно пустил свои сокровища в оборот, и трясется сейчас, небось, над своими сундуками да боится воров. А мне и так пришлось изрядно постараться, чтобы избавиться от своей доли в пятьсот жемчужин. Только подумай – всего два года потребовалось мне на это! Уж конечно, это – подвиг, стоящий любого из тех, что нам пришлось совершить для завоевания этих черных красоток!
Поделиться книгой: