Майкл Ши

Жемчужины Королевы-Вампира

Предисловие Шага Марголда к «Жемчужинам Королевы Вулвулы»

Автором этого отчета является Эллен Эррин (также хорошо известная под именем Ворчунья Мэри) – льщу себе, что догадался бы об этом, даже не будь документ написан ее характерным почерком, одновременно необычайно мелким и в то же время почти сверхъестественно четким. Ее изящное пародирование повествовательной манеры Ниффта ни с чем нельзя перепутать. Нет никакой необходимости скрывать тот факт, что они были любовниками на протяжении многих лет. Сама Эллен совершенно очевидно этим гордилась, и то же можно сказать о Ниффте. Поэтому неизменное стремление Эллен выставить Ниффта еще большим хвастуном, чем он был на самом деле, проявляющееся в каждом написанном от его лица рассказе, следует, пожалуй, понимать как особую привилегию возлюбленной. Присущий ему стиль повествования она не искажает никогда, преувеличивая лишь его обычную склонность к бахвальству. В данном случае она делится шуткой с Тараматом Легкоступом, который и впрямь получил это послание из Чилии, где Эллен вместе с Ниффтом и Барнаром провела более шести месяцев, прежде чем ей пришло в голову посвятить их общего друга из Кархман-Ра в подробности последнего приключения ее любовника. В целом же я должен признать, что ее остроумные маленькие пародии всегда меня забавляют, поскольку Ниффт, по правде говоря, никогда не отличался чрезмерной скромностью.

Фрегор Ингенс, где разворачивается действие данной главы приключений Ниффта, все еще считается некоторыми непреклонными членами гильдии картографов «четвертым континентом». Размер его едва ли составляет одну шестую часть Люлюмии, к тому же он совершенно очевидно принадлежит архипелагу Ингенс Кластер, лежащему на полпути между южной оконечностью Колодрии и Ледяными Водоворотами южного Полюса. Однако по той причине, что Фрегор является самым крупным из всех известных островов, никогда, вероятно, не переведутся упрямые спорщики, для которых возведение его в ранг континента будет продолжать оставаться делом чести. На мой взгляд, усилия этих комментаторов принесли бы несравненно больше пользы, будь они направлены на другие цели, такие, как, скажем, увеличение объема наших пока еще весьма скудных знаний о географии и обитателях внутренних территорий Фрегора, этих потрясающих воображение горных массивов – полагают, что именно там находятся высочайшие пики этого мира, – вечно окутанных мантией облаков.

Низины северного побережья Фрегора, по крайней мере, изучены несколько лучше, и именно здесь, в нескольких сотнях лиг от Кьюнит Бей, в глубине острова, и раскинулась болотистая страна Королевы-Вампира. В сущности, города, расположенные по периметру бухты, обязаны своей достаточно развитой коммерцией близкому соседству с жемчугоносными землями Королевы Вулвулы, которые не приносят больше практически никаких плодов, и потому жители их вынуждены полагаться на ресурсы изобильного Колодрианского континента. Болотные жемчужины никогда не иссякающим блестящим черным ручейком просачиваются на север под охраной хорошо вооруженных солдат, сопровождающих каждый караван; огромные торговые корабли колодрианских купцов мощной рекой устремляются на юг из Великих Низин; оба потока встречаются в портах Кьюнит Бей, образуют бурные водовороты в расчетных палатах и маклерских залах, а потом возобновляют каждый свой путь: жемчужины – на север, за море, а привезенные оттуда товары – на юг, к голодным болотам и скупым берегам каровых озер царственного вампира.

Упоминание о голоде неизбежно возвращает всякого, кто ознакомился с этим отчетом о приключениях Ниффта, к связанному с ним вопросу первостепенной важности: может ли быть справедливым правление вампира?

Признаюсь, для меня это вопрос настолько насущный – в смысле своей неразрешимости – что и после одиннадцати лет кропотливых исследований этой проблемы я все еще нахожусь в состоянии точно такой же неопределенности и неясности, которое владело мною, когда Тарамат впервые показал мне письмо. Возможно, ближе всего я подобрался к некоему подобию ответа, предприняв сопоставление королевства Вулвулы с сопредельным ему государством, точно также всецело зависящим от торговли, известным под названием Гелидор Ингенс. Гелидор – второй по величине (размером он равен Чилии) и самый южный остров Ингенского архипелага. В то время года, когда дует сирикон, от Самадриоса, западного острова Эфезионского архипелага, уроженцем которого я являюсь, до Гелидора можно добраться всего за пять дней. Вопрос о том, то ли это нужды самадрианцев послужили причиной зарождения в Гелидоре зачатков определенного ремесла, то ли, напротив, избыток природных ресурсов, необходимых для его развития, вскормил в самадрианцах привычку полагаться на него, навсегда останется одной из самых почтенных контроверз эфезианской академической традиции. (Тот факт, что положение дел нисколько не изменилось со времен Торговых Войн Аборигенов наводит на мысль, – по крайней мере, меня, – о том, что ответ лежит либо за пределами рационального знания, либо настолько примитивен, что ученые просто не удостаивают его своим вниманием.) Тем не менее, превосходство гелидорских солдат не оспаривается никем, в особенности после заката цивилизации Лугов Наковальни (о чем рассказано в другой повести), равно как неоспорима и многовековая зависимость самадрианцев от соседей в их бесконечных притязаниях на установление имперских порядков в Колодрианском Охвостьи. А ведь Самадриос – далеко не единственный клиент Гелидора. Его наемники – самые высоко оплачиваемые в мире. Великолепная выучка и воинственность солдат и моряков Гелидора не только давно превратили его обитателей в полновластных владык доброй половины островов несравнимого по величине архипелага Ингенс Кластер, но и сделали войну важнейшей статьей экспорта этого государства. Гиппарх Гелидора подвергает население своего многолюдного острова значительному сокращению доходов – мера, вызывающая бурные, но скоро проходящие протесты подданных, – каждый раз, когда ему не удается избавиться от по меньшей мере двух третей ежегодного урожая молодых офицеров-выпускников военных академий, разбросав их по окровавленным полям неистовых сражений, происходящих ежегодно в разных уголках планеты. Отсюда со всей очевидностью возникает вопрос: Так кто же пьет больше крови – Гиппарх или Королева Вулвула?

I

Тарамету-Легкоступу

Трактир «Свинья и Поросенок», Кархман-Ра

Пламенный привет тебе, о Принц Негодяев! Искуснейший из уголовников, Образец Совершенства для всех Мелких Жуликов и Воришек, Набоб Пройдох и Мошенников – доброго тебе утра, дня или вечера, в зависимости от того, в какой час застало тебя мое письмо! Догадался ли ты уже, кто обращается к тебе с такими пожеланиями, а? Ну разумеется. Кто же еще, как не твой старый приятель, худощавый ловчила, никогда не унывающий Ниффт – неподражаемый Ниффт, чей ум остер, как лезвие охотничьего ножа!

Неужели прошло уже два года с тех пор, как мы в последний раз слышали друг о друге? Да, два, и даже больше, клянусь Черной Молнией! Уверен, ты наверняка думаешь, что меня нет больше в живых или еще что-нибудь в этом роде, и, по правде говоря, старина Тарамат, ты не слишком ошибаешься, ибо мы с моим приятелем Барнаром взяли во Фрегор Ингенс такую добычу, что понадобилось целых двадцать шесть месяцев безудержного мотовства, чтобы прокутить ее всю до полушки, а будь она хоть на йоту больше, мы бы точно умерли от собственных пороков, так и не растратив всего.

Добычу? Во Фрегоре? Ах, да, ты ведь еще ничего не знаешь! Как глупо с моей стороны… а может, мне написать тебе хорошее большое письмо и рассказать всю историю в подробностях? Здесь, в Чилии, где мы гостим у барнаровой родни, все время идет дождь, заняться нечем, так что времени у меня хоть отбавляй, к тому же в твои края мы подадимся не раньше конца весны. Значит, договорились. И не беспокойся, мне это не составит ровно никакого труда, ибо я люблю предаваться воспоминаниям о былых подвигах, в особенности таких замечательных, как этот. Только не забудь дать прочесть мое письмо Эллен, если повстречаешься с ней как-нибудь, – ты ведь знаешь, она от меня просто без ума и любит быть в курсе всех моих дел.

Так вот, Тарамат, речь пойдет о болотных жемчужинах, – по пять сотен на брата. Да-да, ты не ошибся, и закрой свой рот (я ведь знаю, у тебя челюсть отвисла от удивления). Я уверен, ты хорошо знаешь, сколько они стоят, но видел ли ты когда-нибудь хоть одну? Черные, как обсидиан, о двенадцати гранях (у недозрелых по шесть), величиной с твой большой палец каждая. Их великолепие ослепляет – я нисколько не преувеличиваю – у нас с Барнаром не возникало и тени сомнения в том, что ради них стоит рискнуть вызвать гнев Королевы-Вампира.

Так вот, мы разузнали, что подданные Королевы Вулвулы ныряют за ними по трое: один ловец жемчуга и два душителя. Но это только потому, что они изо всех сил стараются не повредить жемчугоносные полипы. Пока пара тяжеловесов удерживает щупальца, ловец спокойно собирает жемчуг. За удавку они хватаются лишь в самом крайнем случае: когда кто-нибудь из команды попадает в смертельные объятия полипа. Ныряльщик может получить достаточную поддержку и от одного душителя, если тот, немедленно обхватив руками удавку, сожмет ее изо всех сил, не заботясь, переживет ли полип его нападение. Действовать надо быстро, и убивать растения не желательно, так как их мертвые тела могут стать тем следом, по которому до браконьеров доберутся лучники-патрули, но с одним-единственным душителем особенно стесняться не приходится. Силу Барнара ты знаешь. Я был вполне готов попробовать себя в роли собирателя жемчуга, если он будет солировать в качестве душителя, и он охотно дал свое согласие. Поэтому мы поступили солдатами на чилитский военный корабль, чтобы отработать проезд до Кьюнит Бей, где провели три дня в Драар Харбор, запасаясь провизией для дальнейшего путешествия. Оттуда мы двинулись на юг.

На хороших лошадях путь до болот, лежащих в глубине континента, занимает не более десяти дней. Местность там гадкая, но на протяжении недели нам везло. Потом, на восьмой день, – точнее, ночь, – удача от нас отвернулась. Мы как раз пересекали соленые топи у подножия окружающих болота гор, когда на нас набросились три громадных соляных жука. По счастью, хотя в той части света деревья встречаются до крайности редко, у нас было достаточно топлива, чтобы поддержать костерок, который освещал поле битвы. С жуками мы справились, но не раньше, чем те успели прикончить наших лошадей. Хуже всего, однако, было то, что в их ядовитой крови растворились древки наших копий. Луки и мечи остались, правда, при нас, но лучше было бы потерять их, чем копья, так как на болотах это оружие просто незаменимо. Передвигаясь вплавь, невозможно стрелять из лука, поэтому против ползунов он не поможет, да и против упырей тоже: шкура у них такая толстая, что обычной стрелой ее не пробьешь. А меч вынуждает подходить что к ползуну, что к упырю куда ближе, чем хотелось бы.

Болота лежат к югу от горного хребта, что известен под названием Соляной Зуб. Как только мы добрались до перевала, нашим глазам открылась облачная равнина, которой, казалось, не было конца. Хребет настолько высок, что преграждает дорогу облакам, и они тысячелетиями проливают слезы в низину между горами, давно превратившуюся в отстойник для дождевой воды.

Пока мы спускались, нас непрерывно окружал плотный белый туман, похожий на овечью шерсть, и лишь когда до болот осталось рукой подать, мы вступили в полосу относительно прозрачного воздуха между пеленой облаков наверху и водянистой почвой внизу. В холодном рассеянном свете, просачивавшемся сквозь серый потолок и отражавшемся в ртутно поблескивающей поверхности воды, виднелись многочисленные озерки, пересеченные покрытыми густой растительностью грязевыми отмелями. Они уходили на мили и мили вдаль; в них-то и скрывалось наше будущее нечестным путем добытое богатство. Илистые косы и отмели расположены под такими невероятными углами друг к другу, что больше всего напоминают лабиринт, и делят сплошное водяное поле, издали кажущееся черным, как смоль, на множество причудливой формы лагун. Растительность на болотах, хотя и довольно густая, не поражает особой пышностью или разнообразием. Состоит она в основном из трав и кустарников, больших деревьев практически нет. Следовательно, укрыться в случае опасности будет негде. Местность открытая, как на ладони, и человек, стоящий в лодке во весь рост, может с легкостью видеть, что происходит примерно в дюжине ближайших к нему лагун сразу.

Мы подошли к самому краю трясины и остановились, прежде чем войти в воду. Барнар потянул носом воздух и сказал:

– Чувствуешь запах, Ниффт? Похоже, здесь нас ждет настоящее богатство.

И он не ошибался. Вокруг просто смердело страхом. Стоило только взглянуть на провисший под собственной тяжестью покров клочковатых облаков, грязный, точно пол в конюшне, а потом на простирающиеся до самого горизонта мили и мили мутной воды, как становилось понятно, что в ней зреют просто неприличные сокровища, окруженные, к тому же, такими опасностями, что даже охраняющие их стражи давно перестали верить в возможность кражи, а тем более крупной.

II

Вода только казалась мутной. Погрузившись в нее, мы не могли не подивиться той кристальной ясности, с которой нам были видны не только собственные ноги, но и весь пруд до самого дна: надо сказать, что в большинстве своем бочажки были не слишком глубокими, даже самые широкие из них. Все дело в особой почве. Если нырнуть поглубже и вытащить на поверхность горсть донного ила, а потом отжать из него воду, то окажется, что по весу он не уступает аналогичному объему железной руды. А стоит, находясь на дне, поддеть ил носком сапога, как над головой тотчас поднимается столб жидкой грязи, которая, однако, почти также быстро и оседает. Позже мне объяснили, что полипам нужна такая вязкая тяжелая почва для роста жемчужин. Пока еще стоял белый день – а он действительно был какой-то белесый, точно и солнечный свет пропитала болотная вода, – мы решили попробовать себя на новом поприще.

Через полчаса мы уже плыли, подталкивая перед собой узелки с пожитками одной рукой и держа обнаженные мечи под самой поверхностью воды другой. Вещевые мешки были предварительно набиты пробкой и завернуты в промасленную тюленью кожу, а мечи густо смазаны жиром. Лучший способ уцелеть в этих болотах – оставаться в воде целый день, как выдра, и выползать на берег только на ночлег. Прежде всего, это помогает быстрее научиться ориентироваться в чуждой стихии. Благодаря необычайной прозрачности воды ныряльщики могут заметить ползуна, выкарабкивающегося из донного ила, несколькими секундами раньше, чем он набросится на них, но если они сами будут то и дело выбираться на сушу, а потом нырять обратно, то не смогут ясно видеть под водой, и тогда их легко будет застигнуть врасплох. Во-вторых, все лагуны связаны между собой, и потому, если плыть, постоянно меняя направление, как в лабиринте, то можно перебираться из одного озерка в другое, не рискуя наткнуться на земляную преграду.

Первый найденный нами полип одиноко стоял посреди небольшого пруда. Высотой он был с рослого человека, кончики его щупальцев немного не доставали до поверхности воды. Мы и понятия не имели, большой это полип или нет. Его красные ветки рдели сквозь толщу воды, точно языки пламени, и я бы наверняка остановился, чтобы просто полюбоваться им, если бы не мысль о предстоящей драке с ним же. Как только мы оказались в заводи, его щупальца задвигались, точно исследуя изменения в окружающей среде. Стараясь держаться вне пределов их досягаемости, мы нырнули, чтобы рассмотреть нижнюю часть растения. Внизу, между точкой, где стебель-якорь разветвляется на множество отростков и илистой поверхностью дна, виднелся пучок волокон, который ныряльщики называют удавкой – по способу применения. Там же, только с другой стороны стебля, находились два крупных вздутия – жемчужные капсулы, догадался я.

Мы поднялись на поверхность.

– Дыши как следует, Бык, – обратился я к своему спутнику. – Я ударю по капсулам, как только ты ухватишься за удавку и отвлечешь на себя большую часть щупальцев. Так что набирай воздуха побольше.

Барнар кивнул и стал привязывать свой меч к узелку с пожитками. Я собирался нырнуть с оружием, на случай нападения ползунов, но у моего напарника руки все равно будут заняты. Потом он принялся размеренно выдыхать воздух и наполнять легкие снова и снова, раз за разом все глубже. Я последовал его примеру. Мы кивнули друг другу, показывая, что готовы, и погрузились на дно.

Мы направились к полипу с разных сторон, чтобы застичь его врасплох. Мне надо было дождаться, пока Барнар обезвредит его щупальца, и я остановился на полпути и наблюдал, как он подплыл к стеблю и схватился за удавку. В то же мгновение все до единого кроваво-красные щупальца встрепенулись и с умопомрачительной скоростью рванулись к нему: я и не предполагал, что под водой можно двигаться так быстро. Полип походил на куст, согнутый неожиданно налетевшим ураганом; Барнар и оглянуться не успел, а щупальца уже обвились вокруг его шеи, ноги и торса, так что ему пришлось отнять одну руку от удавки, чтобы защитить собственное горло.

Настала моя очередь. Возня с полипом заняла немного времени, но вполне достаточно для того, чтобы у меня мурашки побежали по коже: он был одновременно жесткий и гибкий, как оживший камень. Именно в этом и заключается одна из основных трудностей работы собирателей жемчуга: полип невозможно проткнуть никаким оружием. Я изо всех сил сдавил его стебель по обе стороны от вздутия, и жемчужина выскочила оттуда, как семечко из перезревшего плода. Я попытался ухватить ее, но она выскользнула из моих пальцев, точно намыленная. И тут меня будто молотом по спине огрели. От удара меня швырнуло вперед, и я ухитрился-таки поймать скользкую драгоценность, потом пошарил в грязи у корней растения, получил еще два удара по плечам, от которых у меня едва кости не треснули, и был таков. Поднявшись на поверхность, я остановился перевести дух.

Барнар был все еще внизу. Мне было видно только расплывчатое пятно, вокруг которого то и дело вздымались и снова опускались красные щупальца полипа, точно цепы на молотильне. Я засунул жемчужину в карман, набрал полную грудь воздуха и опять нырнул. Полип и мой напарник сцепились намертво: часть щупальцев по-прежнему обвивали Барнара за шею, за ногу и вокруг торса, а он одной рукой стискивал удавку, чтобы обездвижить остальные и не дать растению удушить себя окончательно. Когда мы с ним шли через степь, он, бывало, брал осколок каменной соли с кусок лошадиного навоза величиной и сжимал его одной ладонью так, что он превращался в песок. Однако сейчас его легкие наверняка уже готовы были треснуть от напряжения, тогда как полип нисколько не ослабевал. Я подплыл к стеблю и обхватил удавку обеими руками. Этого было достаточно: щупальца, удерживавшие моего друга, тотчас разжались. Мы, отчаянно барахтаясь, рванулись наверх. В последний момент что-то царапнуло меня по лицу, я почувствовал резкую боль, но тут же все кончилось, мы вынырнули. Барнар пыхтел, отдуваясь, как кашалот. Еле шевеля руками и ногами, мы подплыли к узкой полоске грязи, отделявшей наш бочажок от соседнего, облокотились на нее и стали отдыхать. Я показал другу нашу первую добычу. Рваные раны, какие обычно остаются от соприкосновения с заостренными камнями, украшали его лицо в двух местах. Моя левая щека тоже была распорота. Видишь, до сих пор шрам остался.

– Что ж, – сказал Барнар, – хорошая плата, тяжелая работа.

– Верно, – отозвался я. – И все же это, сдается мне, самая тяжелая работа из всех, что когда-либо выпадали мне на долю. – Тут до нас донеслись звуки возни, очень явственные, но в то же время далекие, как будто что-то происходило через лагуну-другую от нас. Мы вытащили мечи и, толкая перед собой узелки с пожитками, перебрались в соседнее озерцо. Его дальний берег покрывал кустарник, который все еще не перестал трястись от чьего-то неловкого прикосновения. Из лагуны за ним доносились шлепки, точно кто-то изо всех сил хлопал ладонью по поверхности воды, клокотание, фырканье и резкое прерывистое дыхание, явно человеческое.

Мы подплыли к дальнему берегу и осторожно заглянули через него. Какой-то коротышка лупил копьем по воде, раз за разом пытаясь вогнать его во что-то под собой. На наших глазах удары его становились более методичными и размеренными и, наконец, стихли. Густое зеленое пятно расплылось по поверхности, кипя от поднимающихся снизу пузырьков воздуха.

Мне показалось, что я знаю этого человека. Он, тем временем, перевернул свое копье острием вверх, – оно тоже было измазано липкой зеленью, – и стал тыкать тупым концом во что-то, лежащее на дне. Потом выругался, сплюнул и поплыл к берегу, где на земле лежали его вещи, а на кустах висел меч. Я вспомнил, что встречал его на ярмарке в Шапуре, где впервые услышал о болотных жемчужинах. Он был в одном зале трактира со мной и моими друзьями, когда те рассказывали о браконьерстве в здешних водах. Судя по состоянию его снаряжения, подслушанными тогда сведениями и исчерпывались все его знания об этом нелегком занятии. Вещи, разбросанные таким образом по берегу, сразу скажут любому отряду сторожей-лучников, что и сам их владелец где-то неподалеку и, даже если ему поначалу удастся от них ускользнуть, раньше или позже они все равно его выследят. А уж о мече и говорить нечего: даже в тусклом болотном свете его окованные бронзой ножны сияли, что твой маяк.

– Я, кажется, его знаю, – шепнул я Барнару. – Давай возьмем его в долю, а? Втроем работать легче, да к тому же, если его не проинструктировать как следует, сюда скоро сбегутся все сторожа.

– Ладно, – проворчал мой друг в ответ. – Но только, чур, он получает четверть улова, пока не обучится как следует. Сразу видно, что он совсем зеленый. Кроме того, он только что потерял напарника.

Барнар оказался прав: мы убедились в этом, как только заплыли в соседнюю лагуну. Человек, который там находился, устало повернулся и наставил на нас острие своего копья. Мы жестами объяснили, что не причиним ему зла, и тут наше внимание приковала картина под водой.

Во-первых, мы сразу поняли, что наш полип был маленьким. Большую часть этого озерка занимал девятифутовый гигант, в щупальцах которого запуталось тело еще одного человека, очень большого роста. Однако убило его не растение и, скорее всего, даже не недостаток опыта: просто им не повезло. На дне, по-прежнему не выпуская ноги утопленника из своих челюстей, лежал ползун величиной с хорошую собаку. Его плоская, покрытая многочисленными узелками глаз голова была проломлена, и из нее вытекала зеленая жидкость. Ползуны очень похожи на пауков, с той только разницей, что нижняя часть их тела представляет собой не гладкий округлый мешочек, а вся покрыта жесткими пластинами, наслаивающимися друг на друга, как у жука. От их яда человека раздувает чуть ли не в полтора раза против нормальных размеров, однако даже с учетом этого, белесая сосиска, болтавшаяся в объятиях полипа, была достаточно велика, чтобы мы поняли, что при жизни рядом с этим человеком даже Барнар выглядел бы нормальным.

Из всех троих в живых остался лишь полип, и, наблюдая за ним, мы узнали еще одну деталь из жизни этих любопытных организмов: их гибкие ветви покрыты множеством крохотных ртов, которыми они пожирают добычу животного происхождения, так что, если в их тиски попадет малоподвижное тело и останется там достаточно долго, растение сожрет его, хотя и омерзительно медленно. Прямо на наших глазах щупальца полипа обвились вокруг руки мертвеца и начали неторопливо отдирать от нее полоски мяса, которые затем расклевывали на мелкие кусочки и отправляли внутрь.

Коротышку звали Керкин. Он вспомнил нашу встречу и, да не прозвучит это как хвастовство, мне не пришлось представляться: он и без того знал мое имя. Сложности браконьерского ремесла впечатлили его не меньше, чем нас, и мы скоро достигли договоренности о партнерстве. Керкин понимал, что, не повстречайся ему мы, ушел бы он с болот несолоно хлебавши, да еще неизвестно, удалось бы ему выбраться отсюда живым или нет, и потому с должной скромностью согласился на четверть улова. Мы поделились с ним пробкой и показали, как надо укладывать вещи.

– Глядите! – завопил вдруг он, указывая рукой на большой полип, который неожиданно начал сотрясаться в конвульсиях. В отличие от того, что повстречался нам раньше, он с самого начала был скорее фиолетовым, чем красным – позднее мы узнали, что для крупных экземпляров это самый обычный цвет. Но теперь он вдруг стремительно побледнел, почти побелел, в его ритмичных содроганиях чувствовались беспомощность и бесцельность, точно они были вызваны сильной болью. Вскоре движения его замедлились, а немного погодя совсем стихли.

– Яд ползуна! – догадался Барнар. Разумеется, в этом-то и было все дело. При обычных условиях ни один ползун, даже самый здоровый, не прокусит твердую, как камень, оболочку полипа. Но в данном случае яд попал в организм растения вместе с зараженной пищей и сделал свое дело. На стволе полипа мы нашли четыре вздутия: в трех из них были жемчужины, четвертое оказалось пустышкой.

На некоторое время мы заполучили превосходную снасть для ловли жемчуга. Мы втаскивали тело покойного друга Керкина – его, кстати, звали Хасп, – в очередную лагуну, затем кто-нибудь из нас подныривал под самое основание полипа и что есть силы лягал его сапогом в удавку, а остальные тут же направляли в самую гущу его взметнувшихся щупальцев труп. Полип начинал жевать навязанное ему угощение и вскоре погибал. Так мы собрали более дюжины жемчужин, но тут Хасп начал разваливаться: не от того, что его пощипали полипы, а от яда ползуна. Скелет вдруг распался на куски, с которых с невероятной быстротой лоскутами начала сползать кожа, и озеро вокруг нас в одно мгновение ока наполнилось волокнистыми лохмотьями полуразложившейся плоти. За несколько минут вся лагуна превратилась в тошнотворный бульон, из которого мы бросились без оглядки, стараясь держать головы как можно выше. Два маленьких полипа, живших в озере, умерли, отравившись попавшим в воду ядом, но мы и не подумали нырять за их жемчужинами.

Снова началась настоящая работа. Пока ловля шла легко, Керкин осмелел и стал ныть: в конце концов, Хасп был его напарником, значит, по справедливости он должен получать как минимум третью часть улова. Однако как только игра опять стала сложной и опасной, наш новый партнер охотно предал эту тему забвению. Теперь на добычу трех жемчужин у нас уходило столько же времени, сколько раньше на целую дюжину. Когда поздно вечером мы выбрались на сушу и устроились на ночлег, нами овладела такая усталость, что даже жевать не было сил. Мы с Барнаром сразу же забрались в кусты и повалились наземь, как мертвые. Керкин остался сторожить. Ему все равно не спалось: мысли об уже собранном нами богатстве не давали ему покоя. Как всякий новичок, он не скрывал своего возбуждения и не дал спать заодно и мне тоже. Однако я не мог на него сердиться: в его возрасте я и сам был таким, разве что чуть поумнее. Поэтому я решил поболтать с ним немного.

– Подумать только, за весь день нам не встретилось ни единого патруля, – самозабвенно заливался он. – Ниффт, ведь почти никто не знает, как легко браконьерствовать здесь в это время года. Разумеется, если бы слух об этом распространился, только ленивые не притаскивались бы сюда за жемчугом осенью, и тогда сторожа наверняка что-нибудь придумали бы. Но мы-то сейчас здесь, вот что здорово!

– Ты вроде говорил, что все из-за церемонии Короля Года, – отозвался я. – Что это за штука такая, друг Керкин?

Керкин обрадовался возможности отличиться. О дворе Королевы ему было известно куда больше нашего, а оседлать любимого конька каждому приятно.

– Это называется церемонией обожествления Короля Года. Сама Королева кладет конец его годичному царствованию, превращая его в бога, как они выражаются. – Тут он умолк и тихонько усмехнулся. Я, желая подыграть ему, спросил:

– А как она это делает?

– А ты как думаешь? Выпивает из него всю кровь до последней капли прямо на глазах своих подданных. Очень старается, потому что ей просто необходимо получить все. Если хотя бы одна чашка ей не достанется, заклятие крови не сработает, и его магия пропадет.

– А что ей в том заклятии, Керкин?

– Оно уничтожает следы старения за целый год! И, разумеется, как всякое заклинание высокой магии, оно требует безукоризненной точности исполнения, в противном случае чародея постигает ужасное наказание. Если Королева ошибется, то за каждую ночь, прошедшую с момента церемонии, она будет стариться на год. И, даже если ей впоследствии удастся повторить заклинание, оно не сотрет этих следов, а значит, кровь нового Короля Года вернет ее только к тому возрасту, которого она достигла после совершенной ошибки. Так что один месяц нехватки крови способен превратить ее в старую каргу навеки.

Керкин оказался настоящим кладезем информации, и я черпал из него, не стесняясь. Одно из моих правил – если тебе предлагают знание, за которое не надо платить, грех им не воспользоваться. Оказалось, что кровь, полученная во время церемонии, покрывала лишь самые основные нужды Королевы. Остальное она добирала, время от времени прикладываясь к кому-нибудь из своих спящих подданных, но, чтобы не испытывать их терпение, она обычно соблюдала осторожность, и укусы ее редко бывали смертельны. Обитатели болот согласились признать ее своей повелительницей триста лет тому назад, когда она предложила им свою помощь в борьбе с упырями, которые тоже испокон века жили в этих местах и с незапамятных времен охотились на людей.

Керкин так увлекся своим рассказом, что предложил убить упыря или найти труп заколотого им раньше ползуна и пойти во дворец Вулвулы за наградой. Гигантская пирамида среди болот в это время года полным-полна людьми. Это же тройное удовольствие: получить награду, увидеть редкостное зрелище, да еще все время сознавать, что карманы у тебя набиты крадеными жемчужинами! Можно будет даже пробраться наверх и за небольшую мзду взглянуть на Короля Года – охраняющая его стража обычно позволяет это всем любопытным, это уже стало почти традицией. И он продолжал трещать, описывая похожий на лабиринт дворец Вулвулы в таких подробностях, точно сам был его завсегдатаем.

Бедняге Керкину суждено было дожить лишь до следующего полдня. Он отстал от нас, когда мы плыли через болота в поисках второго за тот день полипа. На борьбу с первым у нас ушло все утро. Он измотал нас до полусмерти, а в результате нам досталась лишь пустышка. Керкину не хватало нашей выносливости, и после утренних испытаний он следовал за нами в каком-то забытьи. Потеряв нас из виду, он по ошибке свернул не в тот проход, и еще некоторое время продолжал рассеянно двигаться вперед, не глядя по сторонам, уверенный, что мы уже проплыли здесь раньше. Он так отчаянно барахтался, попав в беду, что мы услышали плеск и поспешили назад. Зрелище, открывшееся нашим глазам, когда мы ворвались в лагуну, поразило нас на столько, что мы замерли с открытыми ртами. Злосчастного нашего компаньона занесло в один из самых глубоких бочагов на этих болотах, посреди которого стоял полип-патриарх такой чудовищной величины, что при виде его у меня волосы на затылке стали дыбом – от корней до кончиков ветвей в нем было не меньше пятнадцати футов росту. И он, судя по всему, не стал ждать, пока его спровоцируют, а просто ухватил беднягу Керкина за ногу щупальцами толщиной с его тело каждый. Когда мы появились, полип как раз затягивал его под воду. Два щупальца обвились вокруг головы невезучего малого, одно резкое движение, треск – и все было кончено.

Тело Керкина свело судорогой, точно в него ударила молния, и он вытянулся, повиснув на ветвях, как пропитанное водой бревно. Полип тут же начал шумно пожирать добычу, и через несколько секунд мы с отвращением увидели, как до самого локтя обнажилась кость предплечья несчастного малого. Даже не попытавшись снять жемчужины с тела нашего недавнего компаньона, мы подплыли к илистой отмели и выбрались на нее, чтобы отдохнуть.

Настроение у нас было хмурым, как северная зима. Отныне работать нам предстояло еще больше, чем раньше, а, кроме того, последнее происшествие показало, как много непредвиденных опасностей подстерегает человека среди этих болот. Мы снова пересчитали наш улов. Добытых жемчужин с лихвой хватило бы на целый год безбедной жизни: мы могли бы покупать самую дорогую магию у лучших чародеев, нанимать обладающих редкостными талантами женщин. Но вокруг нас оставалось куда больше, чем мы успели взять. Ты понимаешь, о чем я говорю. Мне и прежде доводилось испытывать это чувство. Помнится, однажды я ограбил графа Манксло, и, выбираясь из его виллы, проходил через сераль. Стояла глухая ночь, но одна из девушек не спала, и, увидев меня, поманила к себе. Опьяненный успехом, я с радостью остановился, чтобы доставить ей удовольствие. Но, не успел я как следует возбудиться, проснулись еще с полдюжины красоток и стали шепотом умолять меня, чтобы я удовлетворил еще и их. Я был тронут до глубины души. Тело мое налилось сверхчеловеческой силой, так что я мог бы оставаться с ними до утра и утолить желание всех до единой. Но у меня в мешке лежала королевская добыча, и мне пришлось уйти, хотя сердце мое обливалось кровью.

Но на этот раз дело обстояло куда хуже. На вес жемчужины намного дороже золота, и при этом восхитительно удобны, в особенности для человека, который не привык подолгу засиживаться на одном месте: помещенное в них состояние запросто можно унести с собой в одном кармане. Поэтому мы продолжали сидеть на узкой полоске грязи, пялиться на тяжелые рыхлые облака и ждать, когда кто-нибудь из нас первым предложит не зарываться и идти домой.

– Что ж, – вздохнул я, просто чтобы прервать затянувшееся молчание. – Спасибо Королеве, что сделала эти места хотя бы настолько безопасными. Подумай, что бы с нами было, если бы тут еще и упыри водились!

– Они хоть, по крайней мере, воздухом дышат, и в жилах у них кровь, а не слизь болотная, – проворчал Барнар в ответ. – По мне так все эти твари ползучие куда отвратительнее. Ползуны, полипы, тьфу! – Пока он говорил, его лицо начало расплываться у меня перед глазами, так как в голове моей в это время складывался план. И столько в нем было изящества и точности, что я сам обомлел от собственной изобретательности.

– Гром меня разрази, – прошептал я наконец. – Барнар. Я придумал, как нам разбогатеть. Надо найти того ползуна, которого прикончил Керкин, добыть упыря и отнести все это в пирамиду к Королеве, да побыстрее, чтобы успеть к церемонии обожествления Короля Года. Керкин говорил, она начнется через пять дней. Мы можем оказаться там по крайней мере на два дня раньше, значит, у нас еще будет уйма времени в запасе!

III

Можешь меня казнить, а можешь миловать, но я не знаю, что труднее – заколоть ползуна в лагуне семифутовым копьем или добыть упыря в черных холмах к западу от трясины. Нам пришлось делать и то, и другое.

– Что, – спрашиваешь ты, – неужели не смогли найти нужную лагуну? – Да нет, ее-то мы нашли сразу. Полип в ней весь почернел, как обугленный, половина щупальцев отвалилась. И ползун тоже был там. Не было только задней части его тела: пока мы охотились за жемчугом, кто-то ее сожрал. Ладно, хоть не пришлось нового ползуна выслеживать, потому что именно он и изничтожил половину того, которого убил Керкин, а сам еще не успел убраться восвояси. Надеюсь, судьба сжалится надо мной и никогда больше не столкнет меня лицом к лицу с подобным чудовищем: черный, как грязь под его лапами, ростом ползун был с хорошего пони. Я плыл впереди, держа копье – мое любимое оружие – в руках, а он, едва заметив наше приближение, оторвался от трапезы и бросился мне навстречу.

Нам крупно повезло, что мы повстречали Керкина, иначе никакого копья у нас бы и в помине не было, однако для подводной охоты рукоятка у него была длинновата, не мешало бы отпилить фута два. Хорошо еще, что я плыл, выставив жало копья вперед и вниз, хотя это изрядно замедляло скорость движения, иначе умереть бы мне прямо на месте. Клыки у найденного нами ползуна длиной не уступали моей руке от запястья до локтя, и я не успел глазом моргнуть, как они оказались на столь ничтожном расстоянии от моих ног, что можно было пересчитать покрывавшие их волоски. Однако хищник поторопился: не рассчитав скорости броска, он не сумел вовремя остановиться и сам насадил себя на копье. Когда его острие впилось в середину передней части туловища чудовища, прямо между черных выпуклых бусинок-глаз, мне оставалось лишь как можно крепче сжать древко, чтобы оно не вырвалось из моих рук. Я повис на нем, как муравей на подхваченной ураганом соломинке, а здоровенный водяной паук так бился и брыкался, что копье в какой-то момент поднялось вертикально, на мгновение выбросив меня из воды.

Ползуны хороши тем, что все жесткие части тела находятся у них снаружи, да и те не очень тяжелые. Они даже линяют, наподобие змей, оставляя пустую оболочку, точную копию самих себя, легкую, как солома. Убитый мною ползун был настоящим чудовищем, с рослого пони размером, однако, когда мы выпустили из него кровь, стал раза в два легче прежнего. Мы облегчили его еще больше, выпустив из его тела весь запас яда: кусты, на которые он пролился, пожелтели и осыпались прямо у нас на глазах.

Мы выволокли труп из болота и отбуксировали его к подножию холмов, по которым сами пришли сюда всего день назад, потом насобирали хвороста и разожгли костер. Оказалось, что если вспороть чудовищу брюхо и набить его раскаленными углями и камнями, то внутренности его расплавятся и вытекут наружу. Провозившись с ним весь остаток дня, мы превратили тело в плотную и гибкую оболочку, темный окрас которой не давал разглядеть, что внутри она совершенно пуста. Весила она теперь не больше, чем худой малорослый человек, но нести ее все равно было неудобно. Тогда мы привязали ее к древку копья и понесли между собой, как добычу. Мы шагали всю ночь, направляясь к западным холмам.

К рассвету мы были на месте. Здесь, на самой окраине болот, подальше от чар Королевы Вулвулы, селились упыри. Мы спрятали нашего паука во рву, забросав камнями для большей сохранности, хотя случиться с ним ничего не могло, ибо съесть ползуна способен лишь другой ползун, а они редко выбираются из воды. Для себя мы отыскали укромное местечко неподалеку и легли спать, не особо опасаясь нападения упырей. Эти твари выходят на промысел только по ночам, вот тогда и наступит наше время идти на охоту.

Единственное уязвимое место на теле упыря – это грудина, но она очень узка, а повернутые коленями назад ноги этих созданий делают их прыгучими и маневренными, точно зайцы. Ты прекрасно знаешь, что в метании копья мне нет равных, особенно если спор на деньги, но когда речь идет об упырях, то я предпочитаю, чтобы моя цель находилась посреди свободного, хорошо освещенного пространства, и чтобы у меня была возможность прицелиться и послать копье вперед раньше, чем упырь меня заметит.

Мы решили испробовать нетрадиционный подход. План – и весьма остроумный – придумал Барнар. Идею подсказала ему всем известная меланхолия упырей, которые нередко кончают жизнь самоубийством, бросаясь прямо на заградительные барьеры Вулвулы. Говорят, их так и находят в воздухе, опутанных невидимыми сетями и с ног до головы кишащих мелкими синеватыми червячками, которые тоже являются составной частью заклятий Королевы-Вампира. Барнар утверждал, что склонный к меланхолии упырь вполне может поверить в искренность человека, который придет к нему, одержимый желанием смерти.

Нашего упыря мы повстречали далеко среди холмов. Нас привел к нему свет его кухонного костра. Укрывшись между камнями, мы долго за ним наблюдали. Он жарил на вертеле человеческую ногу: обугленная кожа лоскутками пепла осыпалась в огонь, мышцы бедра вздулись, пропитанные собственными соками. Остальные части тела лежали рядом с костром: руки, ноги и голова были просто оторваны от туловища, ибо упыри не пользуются никакими орудиями, ни каменными, ни металлическими. Громадные ладони, недавно разорвавшие человека на части с такой легкостью, точно он был всего лишь цыпленком, покрывала черная корка запекшейся крови.

Хочешь знать, как выглядит упырь? Возьми, к примеру, нашего друга Гриммлата, и представь, что руки у него остались той же длины, но ладони начинаются на высоте локтя, а вся мускулатура плеча и предплечья собралась на коротком отрезке между запястьем и ключицей. Заставь свое воображение пририсовать ему соответствующие ступни с пальцами, длиной и гибкостью не уступающими пальцам рук, и разверни ноги коленками назад. Теперь вообрази, что его и без того выпученные глаза вылезли из орбит вдвое больше прежнего, челюсть отвисла на целый дюйм, а рот наполнился кривыми зубами размером с твой большой палец каждый, и получишь точный портрет упыря.

Я укрылся в тени камней, а Барнар, издав предварительно глубокий вздох, закричал: – Эй, там, у костра! Ты упырь? – Затем, громко топая и шаркая ногами, он промаршировал к огню, а я, пользуясь поднятым им шумом, перебрался на место, давно облюбованное мною как наиболее удобное для метания копья. Упырь подскочил, когда Барнар ввалился в его лагерь.

– Позволишь присесть, дружище? – спросил он. – Окажи мне услугу, лиши меня жизни.

Упырь, несмотря на все свое безобразие, выглядел глубоко опечаленным, – такой вид придают этим тварям опущенные внешние уголки глаз, так что поневоле чувствуешь к ним симпатию, если, конечно, никто из них не наметил тебя в качестве потенциальной добычи. Он скорчился на четвереньках, приняв оборонительную позицию, и помешал мне метнуть копье сразу же. Сидит упырь или стоит, плечи его обыкновенно сильно выдаются вперед, так что грудная кость оказывается скрыта под слоями мускулатуры, поэтому поразить его можно лишь в момент атаки. Именно на это и пытался спровоцировать его Барнар. Видя, что упырь не намерен нападать, он уселся прямо на землю, подогнув под себя ноги и всем своим видом показывая, что облюбовал это место надолго. Выражение настороженности на физиономии упыря постепенно начало сменяться злостью.

– Ты что, оглох? – рявкнул Барнар. – Чего губами шлепаешь, как слабоумный? Ну, давай, убей меня!

Упырю такое обращение не понравилось. Он фыркнул, снова опустился на землю и продолжал поворачивать вертел, упрямо не поднимая глаз от огня.

– А с чего это я должен тебя убивать? – отозвался он. Голоса у них тонкие, как осенняя паутинка, и скрипучие, как у старых ведьм.

– А почему бы и нет? – пробасил Барнар. – Ты сможешь меня потом съесть. Неужели ты настолько глуп, что не видишь, что я такой же человек, как и тот, которого ты недавно прикончил? – И он кивнул в сторону человеческой головы, лежавшей поодаль. У покойника, кстати, были роскошные черные усы. – Готов спорить, что, не проси я тебя об этом, ты бы убил меня немедленно, бестолковое ты создание! – продолжал ныть Барнар.

– Это ты бестолковый, а не я, – дрожащим голосом ответил упырь. – Ты успеешь сгнить, прежде чем я снова проголодаюсь. Ты что, совсем ничего не понимаешь? И вообще, что хочу, то и делаю, а ты, мешок конского дерьма, мне не указ! – и он смачно облизал губы, подчеркивая нанесенное только что оскорбление.

– И тут оскорбления! – воскликнул Барнар. – А я-то думал, что оказываю тебе услугу за услугу. – Он подавил глубокий вздох и склонил голову, подперев лоб кулаком. Упырь взглянул на него с интересом.

– А что это тебе вдруг захотелось умереть? – спросило он ворчливо.

– Почему мне захотелось умереть? – Барнар поднял голову и недоуменно уставился на упыря. – Мир вокруг такой холодный, такой мокрый, такой серый, такой безнадежный, жизнь так коротка и безобразна, полна лишений и опасностей, а ты еще спрашиваешь, почему? Хватит с меня всего этого, вот почему!

Упырь явно задумался. Он медленно поднялся, подобрал с земли голову своего ужина и покатал ее на ладони, точно взвешивая. Ладонь у него была широкая, как лопата, и такая длинная, что человеческая голова несколько раз успела повернуться вокруг себя, пока докатилась от кончиков покрытых засохшей кровью когтей до запястья. Затем он отвел руку назад, прицеливаясь для броска. Этого-то я и дожидался.

Я с такой силой послал копье вперед, что половина его рукоятки вышла из спины упыря, но живучесть этих тварей воистину ужасна, и он умудрился закончить бросок с торчащим из его тела копьем. Барнар вовремя увернулся: голова со свистом пронеслась мимо него и, ударившись о скалу, разлетелась на куски, точно глиняный горшок.

Мы взяли упыря и отправились туда, где у нас был припрятан паук. На рассвете мы уже были на месте. Теперь нам предстояло приспособить тело ползуна для носки. Уверенные, что его панцирь достаточно отмяк за это время, мы принялись экспериментировать, и, наконец, поняли, как компактно сложить длиннющие ноги паука у него над головой и сплющить заднюю часть его туловища. Затем мы крепко-накрепко стянули его в таком положении ремнями и обернули промасленной тканью. У нас получился сверток размером с малорослого человечка, который улегся поспать, подтянув к животу колени. После этого мы выпустили кровь из упыря, но больше ничего не стали с ним делать, только связали его запястья и щиколотки вместе. Барнар перекинул его себе через плечо, точно орденскую ленту, и мы снова пустились в путь через трясину. На этот раз мы не прятались, а открыто шагали прямо по грязевым отмелям, местами волоча ползуна по воде, чтобы сэкономить время.

Вскоре мы набрели на один из торных путей, что ведут прямо к пирамиде: это беспрерывная череда ярко-желтых вешек, которые тянутся вдоль илистых отмелей, плавно переходящих одна в другую. Мы шагали по этой дороге весь день, и поздним вечером пирамида показалась на горизонте. Она и в самом деле необычайно внушительна, высота ее такова, что издали кажется, будто она соединяет плоскую заболоченную равнину с нависающим над ней серым брюхом небес. Мы нашли отмель пошире, забрались в кусты и улеглись на землю. Сон не заставил себя ждать.

IV

Наутро мы взвесили спеленатого ползуна и затопили его у шестой вешки от пирамиды – больше, чем в одной миле пути. А потом отправились во дворец.

Мои глаза немало повидали на своем веку, домоседом я никогда не был, но, говорю вам, даже на меня пирамида произвела сильное впечатление. В высоту она, должно быть, не меньше трехсот футов, так как ее верхние ярусы теряются в облаках. Вблизи она больше всего напоминает могучий холм, крутые склоны которого изрезаны ступенчатыми террасами. По всему периметру тянутся бесчисленные пристани и доки, и в полумиле между ее основанием и берегами окружающего ее озера не видно ни единого клочка суши. На две трети пирамида сложена из камня, но вершина состоит из огромных бревен, не менее внушительных, чем каменные блоки фундамента. Судя по толщине, эти балки ведут свое происхождение из самого Арбалестского Леса, что на границе Железных Холмов. Древесина, пропитанная сыростью постоянных туманов болотистого края, сохраняет глубокий черный цвет.

Пока мы добрались до кромки озера, нас обогнали несколько лодок, направлявшихся ко дворцу. В озере почти не видно было воды, такое количество небольших плотов сновало от одной стены дворца к другой. Дело в том, что внутри здание представляет собой настоящую головоломку коридоров, поэтому перебираться из одной его части в другую зачастую проще по воде. Постояв некоторое время на берегу, мы заметили лишь один патруль лучников, которые вышагивали взад и вперед по уступам дворца. Они тоже увидели нас и приветственно помахали. Охотников на всякую болотную нечисть здесь любят, и любой человек, направляющийся ко дворцу с перекинутым через плечо трупом упыря, вправе рассчитывать на все гостеприимство, которое только могут оказать чужеземцу. По первому нашему знаку от оживленной набережной дворца отвалило суденышко перевозчика и устремилось к нам.

Наш перевозчик также одобрял трапперов, но, похоже, считал их несколько глуповатыми из-за того, что они добывали себе пропитание таким тяжелым трудом. Ничто не способно притупить осторожность человека так сильно, как добродушное снисхождение к собеседнику. На нас не было ожерелий из когтей или зубов, следовательно, мы только начинали свою карьеру охотников, и потому наши дотошные расспросы о внутреннем устройстве пирамиды и о ритуале обожествления казались лодочнику вполне естественными. Его ответы совпадали с рассказом Керкина.

– Я слышал, весь верх дворца выстроен из огромных бревен, – произнес Барнар почтительно, как и полагается неотесанному деревенщине. Мы приближались к пирамиде. Рассеянный свет прорывался кое-где в разрывы между тучами и стекал по ее бокам, но, будучи не более чем отблеском тех лучей, что пронзали верхние, невидимые с земли, слои облаков, его едва хватало, чтобы разглядеть общие контуры сооружения. Однако, по моему мнению, любое произведение рук человеческих, а тем более такое внушительное, такое древнее, и в то же время наполненное жизнью, как это, заслуживает всяческого почтения. Перевозчик в ответ на изумление Барнара только сплюнул в воду и сообщил, что удивительное перестает казаться таковым, когда смотришь на него день за днем, как он.

– Вам бы надо посмотреть на балки крестовых сводов верхнего этажа, где начинает свое паломничество Король, – продолжал он. – Некоторые из них весят не меньше тонны, но перекрещены и подогнаны так точно и аккуратно, как если бы каждая из них была с мушиную головку размером.

Все, что сообщил лодочник по наиболее важным для нас вопросам, звучало вполне обнадеживающе. Судя по его описанию, через весь верхний этаж можно было пройти по потолочным балкам, ни разу не коснувшись пола и не рискуя быть замеченным снизу. Стража у дверей комнаты Короля состояла всего из двоих копейщиков, так как, готовя его к предшествующему ритуалу бдению, ему давали парализующее питье. Так он и сидел, бодрствующий, но совершенно неподвижный, в лишенной окон камере. И даже в ночь перед церемонией, когда все двери на предпоследнем этаже наглухо запирались, прекращая доступ на верхний ярус, количество охранников оставалось прежним. Принято считать, что Король Года ждет – не дождется своего обожествления, и потому к нему приставляют только почетный караул.

Мы сошли на берег у западной набережной, самой многолюдной из всех. Восточная используется Кабинетом Королевы преимущественно в военных и торговых целях, а нижние террасы северной и южной сторон разделены на отрезки водными воротами – каналами, ведущими к основанию пирамиды и позволяющими выпускать корабли прямо изнутри сооружения. Кроме того, на западной стороне пирамиды находятся все крупнейшие базары и торговые ряды, а также большая часть трактиров и постоялых дворов.

Мы послонялись по площадям, поглазели на товары на прилавках плетельщиков шарфов и оружейников, выпили вина в нескольких разных кабачках. С целью притереться к новому месту, примелькаться его обитателям, а заодно и войти в роль, мы старались как можно чаще попадаться на глаза, заводили разговоры с купцами и трактирщиками. Упырь на плече Барнара яснее слов говорил, кто мы такие и зачем пришли сюда. Местные жители в большинстве своем относились к нам с той же не лишенной легкого налета презрения теплотой, что и перевозчик. Поимка упыря – обычный для молодых деревенских простаков предлог впервые попасть в столицу, и горожане вполне привыкли к тому, что люди это, как правило, неопытные и недалекие. Человека наблюдательного наверняка насторожило бы, что по возрасту мы не очень-то тянули на новичков, однако люди, как известно, редко приглядываются к своему окружению. В одном винном погребке половой обсчитал нас на радость другим посетителям, однако, когда я начал платить, с улыбкой остановил меня, сказав, что пошутил. Мы посмеялись вместе со всеми, а, уходя, я исхитрился стащить бокал с крышкой, из которого перед этим пил. Я знал, что впоследствии он нам пригодится.

Затем мы отправились покупать бечеву и веревки. Того и другого нужно было много ярдов, поэтому мы разделились и пошли в разные стороны, каждый за своей долей покупок. Менее опытные профессионалы, чем Барнар и я, наверняка поддались бы притупляющему бдительность очарованию предпраздничной суеты вокруг. Похоже, жители всех северных трясин – самой сухой и потому наиболее плотно заселенной части королевства – собрались здесь, чтобы пополнить собой и без того значительное население дворца. Но мы-то хорошо знали, что стоит только заронить хотя бы тень подозрения в умы одного-двух случайных прохожих, и самые продуманные планы могут пойти насмарку и рухнуть в одночасье, как карточные домики.

В полдень мы явились в Присутствие, для которого отведена центральная палата нижнего яруса пирамиды. Большую часть года Королева, не зная устали, сама возглавляет заседания. Однако в тот момент она пребывала в семидневном уединении в катакомбах глубоко под основанием своего дворца, ниже даже уровня болот, где вступала в общение с мумиями Королей прошлых лет. Накануне церемонии обожествления она поднимется оттуда со всей подобающей случаю торжественностью, а Короля в это время понесут вниз из его воздушной тюрьмы, именуемой «небесной» остановкой в его ритуальном «паломничестве». Пара воссоединится в той самой Присутственной палате, где теперь находились мы. Когда их встреча подойдет к концу, тело Короля перенесут в катакомбы – на «ночную» остановку его пути – где он займет подобающее ему место в обществе других Королей. Так они и стоят там в темноте, ряд за рядом, вечные боги – божества Ночи, разумеется.