Газета Завтра 587 (8 2005)

А.Ф. "Новодевичье кладбище, некрополь", "Колыбель России", "Дворцы и парки Подмосковья". Это печально, но всё-таки 30 книг вышли, не пошли под нож. Когда мы были в Есенях с Казаковым, и оказались на местной картонной фабрике, Юра говорит: "Старик, неужели я вдруг увижу здесь свою книгу — валяется в макулатуре?" — "Да нет, не будет этого". Слава Богу, не было. Так вот и наши книги не залёживались. Все продавались. А если говорить о том, какой они доход приносили, вспомним, что открытки у нас выходили стотысячными тиражами. Стоили они рубль. Сто тысяч рублей. А мы получали за это 300-400 рублей.

С.Я. Поэтому, наверное, хорошо и работали.

А.Ф. Мы всегда работали не за деньги. Кстати, часто делали работы невыгодные, за которые многие не брались, ловкие ехали Гжель снимать, без души работали — зарабатывали в десять раз больше, чем мы. Вот Ладогу мы снимали. С писателем, тоже покойным, Глебом Горышиным, очень талантливым человеком, объездили всю Ладогу на его машине. В разные времена года, разные люди нам встречались, и книга получилась неплохая. Она вышла уже в перестроечное время и называлась "Ладога. Пока не поздно". Мы постарались выступить как публицисты и показывали тревожные кадры: почему гибнет Ладога. Заводы, которые спускают грязь, муть всякую, гибнущую рыбу, гибнущую деревню. Когда книга вышла, редактор, очень опытная, сказала: "Знаете, друзья мои, это самая для меня дорогая книга. У меня нет более дорогой книги".

С.Я. Для меня ваша книга о Ладоге тоже стала откровением с вашим взглядом на эти места. Ладогу я считаю наряду с Изборском местом, откуда пошла есть русская земля. Это основа — Изборск, Ладога, Псков, и то, что вы поставили вопрос о том, что она начинает гибнуть, когда уже начинал гибнуть и Байкал, — это было очень созвучно тогдашним переживаниям — Распутина, Белова, связанным с переброской рек, и тревогой учёных наших замечательных и публицистов. Эта книга вошла в этот хор протестующих голосов, но она не была просто публицистической, потому что в ней заложена ваша любовь к Отечеству.

И.С. Может, она потому такой и вышла удачной, потому что это действительно первая наша работа, когда нам сказали: "Снимайте что хотите. Никакой цензуры не будет". Если бы мы могли так же снимать другие книги, они были бы лучше, они были бы другими. То же Белое море, даже Дагестан. Ведь у нас выбрасывали многие снимки, просто потому что не проходили они по тем временам. А "Ладога" — единственная книга, где мы были совершенно свободны и были поэтому вдвойне счастливы. Хотя снимать приходилось достаточно горькие вещи. Но в целом хочется сказать, что мы очень любили фотографию и любим, любим нашу землю, и всё это вместе взятое делает нас совершенно счастливыми людьми, а всё трудное, всё болезненное, всё тяжёлое, что приходилось переносить, оно как-то гаснет. Его невозможно забыть, и об этом можно было ещё несколько бесед отдельных сделать, но всё-таки хочется сказать — слава Богу за нашу профессию и за прожитую нами жизнь.

С.Я. Когда вы говорите о цензуре — я вас понимаю, ибо помню эту цензуру и по отношению к моим изданиям и выставкам. К сожалению, в те времена ваши фотографии и мои книги были цензурированы. С точки зрения коминтерновского отдела внешних связей ЦК партии, с точки зрения, как его сейчас господин Ципко в хвалебной статье о Горбачёве назвал "высокоморального и идейного деятеля" Александра Николаевича Яковлева, ваши те фотографии были страшнее страшного. Теперь я знаю, за что нас травили. Их беспокоило больше всего то, что мы проникали в суть души русского человека и не только оставляли проникновение наше в себе, но доносили его, поскольку тогда тиражи были огромные, до сотен тысяч людей. Но каждую вашу фотографию, каждый образ, будь то природа, человек, храм — душу не процензурируешь. Я не задаю вам вопрос, что вы собираетесь делать, потому что я знаю, что вы будете делать то, что вы делаете. Но то, что вы сделали — это важная частичка того, что создал русский человек за всю его сложную, многовековую, тяжёлую, а иногда и радостную — нас заставляют забыть радостные мгновения — но иногда и радостную историю. И хочу вам сказать, что ваше творчество базируется и на лучших сторонах вашей души, и на прекрасном знании русской культуры. Мало людей, которые держат фотоаппарат и рассказывают правду о той земле, которую снимают. Почему Паша Кривцов блистательно снимает Россию? Потому что он сам — плоть от её плоти. И сам своим крестьянским, ремесленным отношением к этому делу — этот профессионал из профессионалов, как и вы — выискивает в человеке самое лучшее. А вы ещё и не только в человеке — но и в пейзаже, в архитектуре старой — находите самое главное, суть русской души, суть России, которую сейчас стремятся втоптать в грязь. Но я говорю ещё раз, побывав на вашей выставке: "Такая Россия погибнуть не должна и не может". И за это вам огромное спасибо.