Семья вампиров

И как ни странно, болезнь приутихла, точно испугалась. Но вот пропала дочка старосты, девочка лет тринадцати, и в деревне поднялась тревога. Подруги сказали, что она пошла в соседнее поле за васильками. Бросились туда — и у самой межи нашли труп ребенка. Васильки были еще зажаты в ее ручке. Лицо ее было испуганным, а на шее заметили две небольшие ранки. По просьбе отца труп также не вскрывали.

Дня через три погибла дочь зажиточного крестьянина — веселая восьмилетняя девочка, общая любимица семьи! Она всегда находилась вблизи от матери, а с наступлением неведомой опасности мать, что называется, не спускала с нее глаз. В роковой день мать работала на огороде, а рядом, в кустах смородины, резвился ребенок, перекликаясь с нею. Не слыша некоторое время смеха ребенка, женщина его окликнула и, не получив ответа, бросилась в кусты. Там все было тихо. Побежав в сад, который примыкал к огороду, несчастная мать наткнулась на свою девочку.

Ребенок был еще жив — мать поймала ее последний вздох. Ручки ее были еще теплыми, и глазки два раза широко открылись и затем сомкнулись навеки. На шее ребенка зияло две ранки, и кровь обильно залила платье.

На этот раз вмешались уже власти. Труп вскрывали, но ничего не нашли, кроме ранок на шее. Однако врачи полагали, что эти ранки могли появиться от укола о сук или шип, когда ребенок падал. Опросы и допросы не повели ни к чему, разве только затемнили дело.

Появились свидетели, которые говорили, что видели большую черную кошку, которая шмыгнула в рожь, когда поднимали с поля дочь старосты. Находились и такие, что уверяли, что это была не кошка, а большая зеленая ящерица.

Но общим мнением было то, что во ржи кто-то скрылся. При последнем же случае даже этого не могли сказать. Домик был крайний с конца деревни, и сбежавшиеся люди не видели ни одного живого существа. Только старуха-нищенка, сидевшая у ворот деревенской околицы, видела какого-то незнакомого, пожилого, хорошо одетого господина, который прошел из деревни по направлению к замку.

Загадка осталась неразгаданной. Тревога все росла; девочек-подростков оберегали; но, несмотря на это, ужас охватывал даже самых спокойных и уравновешенных, так как в то же время не знали, откуда может прийти беда. А все это еще усугублялось тем, что время в деревне было рабочее, тяжелое.

Понемногу тревога перешла и в замок. Среди дворни были люди, имевшие в деревне и родню, и знакомства. По приказу отца от матери скрывали появление эпидемии. Иногда, когда ветер был со стороны деревни, к нам ясно доносились удары погребального колокола. Мать вздрагивала и бледнела.

Всем, даже нам, детям, становилось жутко. Все крестились. Разговоры на минуту смолкали. Но тотчас же отец, доктор и другие домашние старались отвлечь внимание матери от печальных звуков. Многие заметили, что при первом же ударе колокола старый американец как-то съеживался и не шел, а прямо бежал в свою сторожку.

Прошла неделя, и разразилась новая беда.

У одной вдовы крестьянки была дочь восемнадцати лет. Красавица, хохотунья, кумир всех деревенских женихов. Домик их был окружен садом, одна сторона которого выходила на большую дорогу. Мать послала девушку и молодую работницу собирать в саду крыжовник, чем обе и занимались, когда со стороны дороги подошел пожилой, высокий господин и попросил у них глоток воды. Просьбу свою он сопровождал серебряной монетой в руку служанки.

Ничего не подозревая, та бросилась в ледник за квасом. Возвратившись через несколько минут, она нашла свою госпожу лежавшей без чувств на садовой дорожке. Незнакомца нигде не было.

Служанка подняла страшный крик. Сбежались соседи, мать, работники, а когда приподняли новую жертву, то на песке дорожки осталось темное кровавое пятно.

С большими усилиями девушку привели в чувство, но она была так слаба, что доктор запретил всякие расспросы.

О появлении незнакомца и его исчезновении сообщила, заикаясь и путая, испуганная служанка. Главное, на чем она крепко стояла, это, что при ее возвращении с ледника на дороге никого не было, а дорога на Будапешт в обе стороны прямая и открытая.

— Когда я подходила, мне было видно всю дорогу, и я подумала, что «он» вошел в сад, — твердила она.

Обыскали дом и сад. И не нашли никого и ничего. Все-таки рассказу служанки пришлось поверить: на заборе на солнышке нежился большой черный кот, и, пройди здесь чужой человек, кот, конечно, неминуемо бы убежал.

Известие о новом несчастье дошло до замка и стало известно моей матери. Она заволновалась и послала нашего старика доктора на помощь молодому деревенскому врачу. Целую ночь провели доктора у постели больной, и к утру она начала говорить. Но рассказ ее был так фантастичен, что его приписали бреду.

Она бормотала, что черный господин прыгнул на забор, а потом в сад, запрокинул ей голову руками и впился в шею, но это уже был не господин, а большая черная кошка… все это она говорила бессвязно и со стонами, все время боязливо озираясь по сторонам.

Молодой врач эти фантастические рассказы объяснил нервностью, галлюцинациями, а слабость — малокровием.

Наш старый эскулап молчал у постели больной.

— Не могу же я допустить у молодой деревенской красотки дворянские нервы и малокровие! — признался он отцу.

Больше всего его занимали ранки на шее.

— Несомненно, это укус! — бормотал он. — Но чей?

Опять прошло несколько дней. Девушка оправилась, но была слаба и бледна. На расспросы матери о состоянии больной доктор отвечал:

— Должен признаться, правда, что у нее малокровие и в сильной степени. Ей нужно хорошее питание, молоко, вино, — добавлял он.

Мать распорядилась все это послать в дом вдовы.

Наконец беда разразилась и над нашим замком. Умерла одна из служанок, веселая хохотунья Марианна, та самая, которую Петро пугал американцем.

Накануне она, по обыкновению, работала за троих и шутила, хохотала при каждом удобном случае. Утром, не видя ее на работе, пошли в ее комнату. Комната, где она жила, была под самой крышей, и туда вела маленькая крутая лесенка. Дверь оказалась незапертой.

На кровати лежала Марианна, поза и лицо ее были совершенно спокойны, никакого беспорядка в комнате также не было, и только ветер, врываясь в открытое окно, путал волосы покойницы. В первую минуту думали, что она спит, но потом убедились, что она несомненно была мертва, и даже начала уже остывать. На шее зловеще алело пятно ранки с белыми, как бы обсосанными краями.

Весть об этой смерти поразила всех, как громом. Жуткое, незнакомое чудовище вошло в наш дом!.. На женщин напала паника, мужчины угрюмо молчали. Покойницу обрядили и положили в притворе капеллы. В этот притвор-прихожую был ход не только из зала замка, но и со двора. Старее слуги замка взялись по очереди читать положенные молитвы. Ночь от 12 часов до утра досталась конюху. И он уверял, что покойница не иначе как самоубийца, так как ее душа всю ночь билась за окном, скреблась, выла и мяукала. Одни верили, другие смеялись, потому что в кармане рассказчика нашли пустой штоф из-под водки.

Наутро Марианну похоронили. Колокол капеллы печально вторил колоколу на деревенской церкви.

Родители и мы, дети, проводили гроб до ворот замка, большинство же дворни отправилось на деревенское кладбище.

Ни на прощании, ни на похоронах не было американца, а когда приходили мимо его сторожки, ставни и дверь ее были плотно заперты.

— А старик-то боится смерти, — заметил отец.

Вскоре умерла девочка лет трех, круглая сиротка, жившая в замке среди дворни из милости. Ее нашли на краю обрыва между камнями. Плакать по ней было некому, и ее живо похоронили.

Но так как труп нашли недалеко от площадки, где моя мать проводила время после обеда, то отец вздумал переменить место ее отдыха хотя бы на несколько дней.

Он выбрал большой балкон, с которого был прекрасный вид на долину и на заходящее солнце.

Балкон примыкал к парадным, вернее, к нежилым комнатам замка, и находился на втором этаже. Комнаты эти служили прежним владельцам для шумных пиров, при отце они совсем не открывались, но сохраняли всю свою богатую и старинную обстановку.

Балкон очистили и убрали цветущими растениями, коврами и легкой мебелью.

Несколько прекрасных дней мы провели на нем. Но из-за глупой случайности опять все пошло вверх дном.

Как-то раз, кончив беседу, мать встала, чтобы под руку с отцом идти вниз в свои комнаты. Мы и гости двинулись следом. Лакей распахнул дверь.

Мать сделала два или три шага по зале, вдруг страшно, дико вскрикнула и, протягивая руки в соседний зал, проговорила:

— Он смотрит, смотрит… это смерть моя! — и упала в обморок на руки отца.

Все невольно взглянули по указанному ею направлению и у многих мороз пробежал по коже.

В соседней комнате, как раз напротив двери, висел портрет одного из предков нашего рода.

Высокий, сухощавый старик, в бархатном колете и в большой шляпе точно живой смотрел из рамы. Тонкие губы его были сжаты, а злые, с красными белками глаза прямо-таки наводили ужас своей реальностью. Они словно жили.

Общество было поражено. В комнате царило молчание. К счастью, один из молодых гостей сообразил, в чем дело; он бросился к большому готическому окну и силой открыл его.

И сразу же глаза портрета потухли. Перед нами висел обычный, заурядный портрет — правда, мастерской кисти, но и только. Теперь в лучах заходящего солнца блестела и сверкала дорогая золоченая рама.

Весь эффект произошел оттого, что луч солнца, падая на разноцветное готическое окно, прошел как раз через красную мантию изображенного на нем короля и придал адскую жизнь глазам портрета.

— Чей это-портрет? — спросил один из гостей.

— Предполагают, что это портрет того самого родственника, чей труп недавно привезли в гробу из Америки, — ответил доктор.

— Чтобы он провалился в преисподнюю! — сказал Петро, грозя портрету кулаком. — Ну, чего рты разинули, убирайте отсюда все! — крикнул он на лакеев. — Больше мы сюда не придем!

Мать, против всякого ожидания, скоро успокоилась, когда ей объяснили причину столь магического взгляда с холста. Однако, несмотря на видимое спокойствие, с этого дня ей часто казалось, что злые, с красным оттенком глаза смотрят на нее. В комнатах они не появлялись, но все чаще и чаще преследовали ее в саду; то они смотрели из-за выступа обрыва, то сверкали между листьями хмеля.

Когда она рассказала это отцу, он засмеялся и сказал:

— Полно, милая, даже портрета-то, тебя напугавшего, нет больше в замке; я отправил его в ссылку.

А все же, милый Альф, мать была права: глаза на нее смотрели и смотрели с жадностью… Я сам видел их, но не один, между листьями хмеля мелькали и нос, и губы, а все вместе напоминало американского слугу.

Я не догадался тотчас же броситься к стене хмеля, а когда сообразил, то там никого уже не было. Американец сидел на крыльце своей сторожки.

Теперь мне предстоит перейти к заключительным ужасным дням, но я прямо чувствую себя не в силах сделать этого сегодня, итак, до завтра или, вернее, до следующего раза.

Твой Д.»

Письмо девятое.

«Вот видишь, милый Альф, я становлюсь аккуратным и пишу тебе на другой же день. Это оттого, что радость моя так велика, что один я не могу ее вместить в себя!

Представь, я богат, несметно богат!

Сегодня утром ко мне явился Петро, старый слуга отца и бывший мой дядька: он передал мне книгу вкладов в банки. Оказывается, последние годы отец жил совсем отшельником, и вклады сильно возросли. Более миллиона флоринов лежит в Венеции! Как это тебе покажется!

Кроме того, он принес шкатулку с драгоценностями моей матери. Если не считать особенного гребня, то по красоте и стоимости эти вещи не уступают знаменитой шкатулке римской императрицы. Жемчуга и камни наилучшего качества. Перебирая их, я вспомнил об ожерелье со змеиной головой и спросил о нем у Петро.

Он сильно побледнел, странно покосился на меня и ответил, что такого ожерелья не было.

Когда я стал настаивать и вспоминать, он резко меня оборвал и спросил:

— Что же вы думаете, что я его украл?

Пришлось замолчать.

Сам Петро сильно состарился, хотя лет ему не так много: выглядит он угрюмо и страшно молчалив. Часто делает вид, что не слышит вопроса, а на настоятельные повторения отвечает: «да» и «нет». Где можно добиться от него толку, так это лишь в вопросе наследства.

Деньги и драгоценности он привез сам: замок и принадлежащую к нему лесную дачу запер и оставил караульных. Земли и другие доходные статьи сданы на прежних условиях арендаторам. Деньги и отчеты будут присылаться, куда я прикажу.

Сам он просится отпустить его на поклонение какому-то святому для замаливания грехов. Обещает через полгода вернуться обратно в замок.

Я ему сказал, что в память матери назначаю ему приличную пенсию и право жить в замке. От паломничества не отговариваю, а даю деньги на путевые расходы.

— Не надо, я пойду пешком! — сурово оборвал он меня.

Когда же я сказал ему, что женюсь и поеду в свой замок, старик точно сошел с ума. Он вскочил, как молодой, глаза его засверкали; он замахал руками и закричал:

— Туда, туда… нет и нет… никогда… ты не смеешь. — (Раньше он почтительно говорил мне «вы».) Лицо его горело, а волосы беспорядочно торчали.

На мои вопросы и заявление, что я так решил, он понес такую чушь, что и не разберешь: тут было и обещание, и клятва, и проклятие, и смерть, и любовь — одним словом, бред сумасшедшего.

Я напоил его вином, дал ему успокоиться и хотел обстоятельно все выспросить. Но это было невозможно. При первых же словах старик бросился передо мной на колени, — целовал мор руки и умолял не ездить в замок.

Тут я понял, что во всем этом есть какая-то тайна, но он под страхом проклятия не смеет мне ее открыть.

— Ваша мать отослала вас, и вы должны ее слушаться, — кончил он с усилием.

Я говорил ему, как всю жизнь рвался на родину, как тосковал и что теперь я чувствую, что должен, прямо-таки обязан поклониться могилам отца и матери. Пусть даже для этого я должен загубить и свою, и его душу.

Конечно, это я говорил для красоты слога, но с Петро снова сделался припадок исступления; он катался по полу и рвал свои седые волосы; пена шла у него изо рта… Наконец он ослаб и притих.

— Тогда подождите меня, мы вместе поедем туда, — попросил он меня.

Желая его успокоить и отвязаться от сумасшедшего, я пообещал:

— Поторопись вернуться в замок, а через полгода и я приеду туда.

Он поклонился и вышел.

Вечером, когда я спросил о нем, то мне сказали, что, придя от меня, он живо собрал свою котомку и, никому не отвечая на вопросы и не говоря ни слова, ушел из дому. Видимо, он торопился. Ясное дело, ждать его я не буду, выясню все обстоятельства дела и поеду.

Но странно. Альф, после старика у меня точно камень на сердце… нервы натянулись, как струны. Прощай.

Твой Д.»

Карл Иванович замолчал. Он аккуратно сложил письма и перевязал их старым шнурком.

— Это всё? — сказал он.

— Как всё?

— А где же конец?

— Где разгадка тайны?

— Читайте дальше, — слышались голоса.

— Я говорю: это всё, — повторил Карл Иванович. — В пачке нет больше писем.

— Какая жалость!

— Это так интересно, неужели нет конца?

По-видимому, больше всех был опечален сам хозяин.

— Карл Иванович, мистер Смит уверяет, что в столе есть еще бумаги. Разберите их поутру, нет ли там окончания, — сказал Гарри.