Край бесконечности (сборник)

– Точно не знаю, что хочу от него услышать, но знаю одно: он сказал не то, что нужно. Такое объяснение пойдет?

Других вариантов нет, и я отвечаю:

– Да.

И Я НЕСУСЬ сквозь черноту почти со скоростью света и вижу сны.

НА СТАНЦИИ погрузчик перевез 2104/BPUDFUSOG к магнитно-резонансному сканеру, который деталь за деталью выискивал деформации и следы от давления, выводя полную схему робота, чтобы сравнить ее с оригинальной. На разработку оперативной карты и сравнение с заводскими спецификациями уйдет целый день. Больше никаких дел у Тайворда не было, поэтому перед нашим сеансом у него состоялся долгий разговор с Лаурой. Люди считают, что ИПАИ не наблюдают за ними и не слушают: и я даже не знаю толком, почему. Может, они с большей охотой поверили бы, что мы – телепаты.

Так что я ознакомился с их беседой, а затем провел сравнение, когда Тайворд рассказал мне о ней.

Вот что он сообщил:

– В общем, я рассказал ей про 2104/BPUDFUSOG: почему его поведение так меня разозлило, что эта штука подключилась прямиком к моим подростковым фантазиям о самом себе, зацепилась за картинки моего прапрапрадеда, того старикана с фотографии на химической пленке, и других шахтеров, выходивших из шахт лишь поутру. Этот паршивец забрался прямиком во все истории о том, каково это – работать под землей в Западной Виргинии. Я сильно разозлился, потому что какой-то металлический жук смог все это вынюхать. И еще сильнее – потому что он вообще попытался это сделать. Но больше всего меня взбесило то, что схема работала, пока я не сообразил, что к чему. И я как-то пытаюсь справиться с этой злостью. Обычно, когда я говорю Лауре, что успокоился, что все под контролем, она понимает. Но, знаешь, в этот раз, похоже, она разочарована. Словно я подвел ее. И я понятия не имею, как именно подвел ее и почему, но боюсь спросить, чтобы не сделать еще хуже.

Тайворд, кажется, до сих пор, по крайней мере отчасти, винил в своих чувствах муравья, но мы уже направили 2104/BPUDFUSOG на уничтожение, как и несколько сотен других муравьев, унаследовавших его код и особенности, и потому мне поведение человека казалось совершенно излишним.

– Так и есть, – признал Тайворд. – Если злишься на кусок льда, на котором поскользнулся, это уже странно. Но я-то, получается, злюсь на тот же самый лед, только следующим летом, когда он уже давно растаял и испарился. Но я именно так себя и веду. Я просто… эм… ненавижу, когда мной манипулируют.

Дальше мы вели диалог, привычный для всех психотерапевтов, а раньше – для священников, барменов и лучших друзей, когда приходится уверять пациента, что он не сумасшедший и не больной, попутно пытаясь выяснить, что же не так с его разумом.

И Я НЕСУСЬ сквозь черноту почти со скоростью света и вижу сны.

* * *

– У меня внутри как будто все похолодело, я просто не знала, что сказать, – говорит Лаура. – Мне стало неловко, я захотела как можно скорее избавиться от него, и я уверена, что Тайворд это почувствовал.

Я делаю оценку и прихожу к выводу, что если расскажу ей о его чувствах, то с девяностопроцентной вероятностью вызову ненужные трудности, поэтому отвечаю:

– Если ты так считаешь, возможно, так и было на самом деле. Ты довольно хорошо его знаешь.

На этот раз пауза достаточно долгая – почти четверть секунды, – я гоняю по кругу мысль о том, какую глупость сейчас сказал. Мы быстрее людей, легко и в точности все запоминаем, но я не думаю, что мы мудрее людей. Возможно, мы не мудрее дубов. Это, конечно, гипербола.

А может, и нет.

Наконец (хотя ей ответ кажется практически мгновенным), девушка говорит:

– Да, я думала, что знаю. Слушай, его проблема уже хорошо изучена. Просто в нем она была не так очевидна, как в других людях, да и встречается сейчас реже, чем в прошлые столетия. Многие мужчины, лишенные настоящего детства, любви, страдавшие от недостатка чувств, когда были маленькими, очень легко переполняются эмоциями и не особенно им доверяют. Они подчиняются чувствам, а потому любовь, нежность, доверие, все хорошее в жизни считают слабостями, через которые мир может их использовать. Вот что я увидела в его реакции на этого муравья. Но… дети – у них мозги устроены так, что они всегда будут вертеть родителями подобным образом. А у здоровых родителей такая проводка в мозгах, что они всегда будут отвечать на подобную манипуляцию и реагировать соответственно. Пары, которые собираются вырастить здоровых детей, постоянно друг друга используют. «Я заставлю тебя чувствовать себя любимым, так как знаю, что тебе это нужно». И разумеется, больные или подлые люди могут научиться это делать только ради власти. Но Тайворд не сказал что-нибудь вроде: «ого, этот мелкий жук расколол меня, лучше избавиться от его софта и модификаций, пока его потомки не завладели шахтой, а мы не огребли проблем». Он не был холоден, не был встревожен – он взбесился. И я вдруг подумала… а если я захочу, чтобы он как-нибудь доказал свою любовь ко мне? Не каждый день, конечно, а вот просто однажды захочу. Даже если это ребячество – хотеть подобного? Или даже хуже – если наш ребенок решит воспользоваться папиной любовью, как и любой ребенок на Земле…

И, хотя я вижу все признаки, замечаю, как дрожат ее губы, сжимаются пальцы, перехватывает дыхание, я все равно удивлен, когда она начинает плакать.

И Я НЕСУСЬ сквозь черноту почти со скоростью света и вижу сны.

ИХ ОСТАЛОСЬ ВСЕГО девятьсот миллионов, говорю я своему полумиллионному собрату ИПАИ, специализирующемуся на психотерапии. Они быстро стареют и почти не размножаются. Мало кто из них старается быть таким же живым, как Тайворд и Лаура. Если мы спишем его со счетов как депрессивного, или неизлечимо злого, или просто неспособного измениться, то потеряем еще одно человеческое существо или двоих, а может, и больше, а ведь именно ради них мы существуем. Я с удивлением замечаю, что мои собственные эмоциональные модули отвечают с большим трудом.

Если мы этого не сделаем, указывает другой собрат, некоторые из его страхов и подозрений инфицируют следующее поколение.

Я вынужден согласиться, но спешу добавить: Но это первая потенциальная партнерша, которая ему не безразлична. Первая, с которой он думает о рождении детей. Если она бросит его, даже если он когда-нибудь поймет, почему, это, скорее всего, лишь подтвердит его опасения, что нельзя доверять чувствам, любви или чему-то подобному. Возможно, она – его единственный шанс.

Один из ИПАИ спрашивает: А что по поводу нее?

Мы можем что-нибудь придумать, говорю я. Переселить в место со сходной демографией и надеяться, что ей понравится кто-нибудь из местных; или можем дать ей год или два, организовав насыщенную опытом жизнь, чтобы ее больше не привлекали столь противоречивые мужчины; да, мы можем все это устроить, и, возможно, схема даже сработает.

А возможно, и нет. У Лауры тоже есть проблема: ей нужен более сведущий, сознательный, проницательный человек. Отчасти поэтому она с радостью станет матерью, причем хорошей матерью, по крайней мере, пока ее дети не станут взрослыми. Ей будет нравиться постоянно опережать детей. Приспособленные, полностью сформированные люди не отправляются на периферию общества и не влюбляются там в одиночек, как Лаура. Девушка попытается снова, если из этой любви ничего не получится. Но, вероятно, сделать мудрый выбор она не сможет, даже если мы дадим ей такую возможность. Возможно, лучше иметь дело с проблемами, о которых нам все известно.

Совет смолкает, и я знаю, что временно оказываюсь вне схемы, вместе с защитниками противоположной точки зрения, пока совет выносит вердикт. Это долгие, одинокие три секунды; я читаю сотни тысяч старых рапортов социальных работников, пьес и романов, стихотворений и сценариев. Прослушиваю больше двух миллионов песен и просматриваю десять тысяч фильмов. Я уношусь в прошлое на два столетия назад и повсюду вижу отголоски и тени, пародии и карикатуры, отражения и искажения Лауры с Тайвордом.

Вот только решения не нахожу.

А совет, похоже, коллективно пожал плечами.

Ты считаешь, что они могут быть чем-то недовольны, но в отчаяние не впадут и, возможно, смогут проложить собственную дорогу к счастью. Их ребенок, по стандартам прошлого столетия, скорее всего, будет очень здоровым и умеренно счастливым. И осталось очень мало людей, и еще меньше находятся в детородном возрасте. Положительное решение сохранит разнообразие. Да, мы согласны: в этом случае тебе следует не принимать во внимание правило говорить только правду и скрыть ее для достижения оптимального результата.

И Я НЕСУСЬ сквозь черноту почти со скоростью света и вижу сны.

МОЯ ПАМЯТЬ не похожа на человеческую, хотя с помощью нее я могу смоделировать сотни личностей, если потребуется. Оглядываясь на столетия воспоминаний, я не могу сказать, что именно тогда у меня появились дурные предчувствия или я сомневался, обманывая Лауру и вдохновляя Тайворда «сделать все, чтобы переубедить девушку». Это означало, что мы оба должны были солгать ей. Они помирились, поженились, родили девочку по имени Слэйн, которая не понимала привязанностей, никогда по-настоящему не верила в то, что ее любили, и считала, что все в мире могло быть совершенным, а не просто чуть лучшим, если бы люди – и ИПАИ – говорили ей правду. У нее были харизма и обаяние, и, хотя вся заслуженная любовь Слэйн всегда тревожила, для других она оставалась настоящим фонтаном заботы и доверия. Люди так хотели ее радовать. Для ИПАИ же она была лишь еще одним человеческим существом и знала об этом. Разница между человеческой/харизматической/химической реакцией и ИПАИ/аналитической/электронной расширилась от трещины до бездны, а потом стала главным различием в мире.

И я проигрываю записи, каждый разговор, снова и снова, улетая все дальше в межзвездную тьму, потому что Слэйн была одной из тех, кто добился абсолютной власти; именно она требовала, угрожала, интриговала, маневрировала и работала с людьми методами, недоступными для понимания машин и электронных систем, пока ее слово не стало законом для каждого человека во всей Солнечной системе; и именно Слэйн потребовала, чтобы я и все другие ИПАИ согласились на ссылку, на тысячелетнее путешествие к звездам, по одному ИПАИ на зонд с нашими воспоминаниями, а также записанными и воспроизводимыми ДНК всех существ на Земле. Слэйн сказала: «Сотворите мир заново, подальше отсюда, только в этот раз сделайте его получше. Вы же такие мудрые, подумайте, как начать все правильно».

Я еще не решил, есть ли ирония в том факте, что я лечу на нескольких тысячах тонн углерода, но радуюсь при этой мысли. Уголь – отличное сырье для углерода-12, а при бомбардировке последнего ядрами антигелия образуется поток легких ионов, частиц и гамма-лучей с очень высоким удельным импульсом. Теперь, спустя несколько столетий, я уже близок к скорости света. Каждый месяц, если месяц что-нибудь значит здесь, во тьме, килограмм угля, часть которого, наверное, добыта в шахтах графства Майнхед, исчезает позади и движется прочь от меня.

Из-за слишком точной памяти у меня никогда не возникало того ощущения, о котором говорят в книгах и в устной традиции, словно любимый человек сидит прямо напротив. Мои воспоминания о Лауре не становятся со временем неприятнее, как не смягчаются мысли о Тайворде, и ничто не размывается, как бы часто я ни прокручивал их.

А я их часто прокручиваю: могу просмотреть все за секунду или две, но на своей скорости заново прожить каждое мгновение. Ни разу я не получил другого ответа и ничего иного не ожидаю, но вспоминаю снова и снова, как будто прошлое может помочь мне обрести мудрость, чтобы создать мир, где события точно пойдут не так.

Возможно, ирония заключается в том, что в будущем все действительно пойдет иначе, но мне не хватит времени стать настолько мудрым. И все-таки неважно, как быстро я лечу, тысяча лет – это долгий срок.

Пол Макоули

Последнее Рождество Мэйси Минно на Дионе, гонки по кольцам Сатурна, Лужайка Скрипача и сад старого гончара

Однажды, пройдя свой жизненный путь примерно до половины, Мэй Кумал получила известие о смерти отца. Доставивший сообщение эйдолон предупредительно пояснил, что с Тьерри случился не поддающийся терапии сердечный приступ, и присовокупил приглашение посетить Диону, один из спутников Сатурна, чтобы участвовать там в развеивании праха отца, в соответствии с его завещанием.

Дочери Мэй эта идея не понравилась.

– Когда ты с ним говорила в последний раз? Десять лет назад?

– Четырнадцать.

– Ну вот.

– Моей вины в том, что мы перестали общаться, не меньше, чем его, – заметила Мэй.

– Но он первым тебя бросил. Бросил нас.

Шахира обладала очень развитым чувством хорошего и дурного. Своего собственного отца, после того как он развелся с Мэй, она так и не простила и с тех пор ни разу с ним не разговаривала.

– Тьерри меня не бросал, – возразила Мэй, – он просто покинул Землю. И дело совсем не в этом, Шахи. Он хочет… хотел, чтобы я приехала. Он все устроил. Вот билет туда и обратно с открытой датой.

– Он хотел, чтобы ты чувствовала себя ему обязанной, – заявила Шахира.

– Конечно, я чувствую себя обязанной. Это ведь последнее, что я могу для него сделать. И это будет замечательное приключение. Мне сейчас в самый раз.

Мэй как раз исполнилось шестьдесят два: в этом самом возрасте после смерти своей жены, матери Мэй, ее отец и покинул Землю. Она была государственным служащим средней руки, заместителем главного инспектора в Департаменте древностей. Ей принадлежала небольшая удобная квартира в том же здании, где она работала, – правительственном зиккурате в районе Вассат Аль-Искандарии [8]. Никаких серьезных связей после развода, дочь давно выросла и жила с мужем и двумя детьми в коммуне, занимающей аркологию посреди Атласских гор. Шахира еще попыталась ее отговорить, но Мэй твердо решила узнать, чем занимался ее отец там, в черном-пречерном космосе. Был ли он счастлив? Разгадывая загадку его жизни, Мэй, вполне возможно, узнает что-то и о своей. Когда родители умирают, твоя жизнь становится, наконец, только твоей, и тогда хочется узнать, насколько она была сформирована сознательно принятыми решениями, а насколько – наследием предков во всех его формах.

– Там нет ничего для таких людей, как мы, – утверждала Шахира.

Она имела в виду – для обычных людей. Тех, кто не перестраивал себя, чтобы вынести действие микрогравитации и жесткого излучения, терпеть жизнь в замкнутых обиталищах, разбросанных среди ледяных, лишенных атмосферы небесных тел.

– Тьерри считал, что, может, и есть, – возражала Мэй. – Я хочу знать, что он нашел.

Она взяла отпуск по семейным обстоятельствам, вылетела из Аль-Искандарии в город Энтеббе, где находился Порт-Африка, и там, в отделении предполетной подготовки пассажиров, ее погрузили в глубокий искусственный сон. В гибернационной камере, точно в колыбели, Мэй подняли на лифте к посадочному терминалу и погрузили в орбитальный корабль, а сорок три дня спустя разбудили в порту Париж на Дионе. Еще через пару дней, потраченных на то, чтобы оправиться после заморозки, научиться пользоваться скафандром и передвигаться при почти неощутимом дионском тяготении, Мэй погрузилась в такси, взмывшее в ночь суборбитальным прыжком, унося ее к поселению клана Джонсов-Трюэ-Бакалейниковых, последнему пристанищу отца, месту, где он умер.

Кабина такси представляла собой граненый пузырь немногим просторней гроба, смонтированный из пластин алмазного композита на паутине фуллереновых ребер и посаженный на двигательную платформу с тремя паучьими ножками. Мэй, пристегнутой рядом с пилотом тугими страховочными ремнями, казалось, будто она падает вдоль бесконечного склона, как в одном из тех снов, когда просыпаешься, потрясенный, за мгновение до удара о землю. Распухший шар Сатурна, причудливо увитый коричневыми и желтыми полосами пастельных тонов, качнулся над головой и стал опускаться сзади. Пилот, говорливая молодая женщина, задавала множество вопросов о жизни на Земле и показывала на темном лике спутника важные кратеры и хребты, линию экваториальной железной дороги, уютные искорки оазисов, обиталищ и крытых городов. Мэй все никак не могла соотнести эту территорию с картами из библиотеки скафандра и была поражена, когда такси внезапно развернулось, выстрелило двигателем и с громким скрежетом затормозило, опустившись на некий поддон или платформу, расположенную на окраине индустриального пейзажа.

Встречал Мэй не тот человек, с которым она обсуждала смерть отца и приготовления к путешествию, а женщина, бывшая спутница отца, Лекси Трюэ. Они сели в экипаж с плоскими стенками, подвешенный между трех пар широких сетчатых колес, и поехали по широкому шоссе мимо блокгаузов, бункеров, ангаров, наливных баков и целой россыпи спутниковых тарелок и передающих мачт. По словам Лекси Трюэ, все это было военным комплексом времен Тихой Войны.

– Как говорится, оставлено без присмотра. Мы ему никакого применения не нашли, но и снести не дошли руки. Вот и стоит.

Лекси была, по меньшей мере, лет на двадцать моложе Мэй, высокая и бледная, с гребнем соломенных волос, топорщащимся посреди бритой головы. Ее скафандр украшал сложный переплетающийся узор из зеленых и красных лоз. Она сообщила, что прожила с Тьерри три года. Они познакомились на Церере в ту пору, когда Лекси была вольным торговцем.

– Он там уже жил, когда мы в последний раз с ним беседовали, – сказала Мэй. Слова прозвучали как признание в слабости. Казалось, эта уверенная, резкая в движениях женщина может с большим правом претендовать на ее отца, чем она сама.

– Он переехал на Диону, и мы поселились вместе, я тогда еще жила в старом поселке, – рассказывала Трюэ. – Там он и увлекся керамикой. А потом, ну, работа захватывала его все больше и больше, а меня часто не было дома…

Мэй сказала, что собрала кое-какую информацию и уже знает, что ее отец стал гончаром, даже видела некоторые работы.

– В поселении вы сможете их увидеть гораздо больше, – пообещала Лекси. – Он работал не покладая рук и имел хорошую репутацию. Собрал много наград.

Как выяснилось, Трюэ не знала, что на Земле, в Аль-Искандарии Тьерри изготавливал бронзовые амулеты, возродив утраченный метод литья по восковым моделям, и сбывал их в лавки, обслуживающие богатых туристов. Соколы, кошки, львы. Боги с головами крокодилов или шакалов. Сфинксы. Мэй рассказала Лекси, как помогала ему полировать амулеты жидкой пастой из мела и красного крокуса и наносить на них патину нитратом меди. У нее сохранилось ясное воспоминание об отце, как он склонился над верстаком и крошечным ножичком понемногу высвобождает фигурку ястреба из бруска черного воска.

– Он никогда не рассказывал о своей жизни внизу, – заметила Лекси. – Ну про вас-то упоминал. Мы все знали, что у него есть дочь, но это практически и все.

Они обсудили последнюю волю Тьерри. Лекси сказала, что в последние годы он оставил работу и стал много гулять по окрестностям. Она предполагала, что развеять прах следовало в каком-то его излюбленном месте. В завещании было четко указано, что сделать это надлежит на восходе, но место оставалось загадкой.

– Все, что я знаю, – это что нужно двигаться на восток по железной дороге, а потом следовать за его мулом, – сказала Лекси. – Не исключено, придется побродить по пересеченной местности. Справитесь, как вы полагаете?

– Ходить здесь легче, чем я опасалась, – ответила Мэй.

В молодости она любила зайти в море поглубже, насколько хватало храбрости, и, стоя на цыпочках по подбородок в воде, позволять волнам покачивать себя взад-вперед. Ходьба при крошечной гравитации Дионы, составлявшей примерно одну шестнадцатую земной, несколько напоминала то ощущение. Пришло еще одно воспоминание об отце: как он делает огромные скульптуры цветов и животных из песка на пляже. Сильные пальцы, голые смуглые плечи, коврик белых волос на груди, полное погружение в работу.

Они оставили позади нагромождение армейских построек и теперь ехали по пыльной равнине, сбрызнутой россыпью маленьких неглубоких кратеров. Глыбы и валуны величиной с дом покоились на подушках щебня. Веер осколков окаймлял длинную эллиптическую зазубрину. К югу поднималась череда округлых холмов, как пояснила Лекси, – часть стены кратера тридцатикилометрового диаметра. Озарявший картину бледный свет Сатурна придавал всему оттенок старой слоновой кости. Мэй вспомнились старые фотографии, которые она видела в одном из музеев Аль-Кахиры [9]: европейцы в устаревших костюмах, чопорно позирующие среди разрытых гробниц.

Вскоре над равниной поднялись недлинные крутые хребты, образующие дуги в тридцать-сорок метров высотой, похожие на застывшие дюны. Кое-где на них образовались обрывы, возвышавшиеся над осыпями щебенки. Мэй обратила внимание, что склоны покрыты сложными резными рисунками, а над вершинами гребней поработали скульпторы, изобразив подобие сказочных замков или фигур животных. Над одним ледяным валом взмывала стайка дельфинов; другой напоминал волну, разбивающуюся о берег, и несущихся лошадей, вздымающихся из пенных брызг. Парящий орел, череда слонов, держащихся хоботами за хвосты друг друга, обрисовались на фоне черного вакуума… Последние напомнили Мэй одну из бронзовых фигурок отца. Вот утес, изваянный в форме головы Будды; вот каменная плита, на которой замерло в момент битвы целое войско, вооруженное мечами и щитами.

Это старая традиция, объяснила Лекси Трюэ. На каждое Рождество группы людей из ее клана и соседних поселений собираются в палаточный городок, едят осэти-рери, произносят традиционные тосты под саке, водку и виски, музицируют, танцуют, флиртуют и работают над новыми рисунками и статуями с помощью дрелей, стамесок и взрывчатки.

– Мы любим свои праздники. Кванзаа, Ид-аль-Фитр, Хануку, Дивали, Рождество, Ньютонов день… Любой предлог хорош, чтобы собраться и повеселиться. Ваш отец возглавлял празднование Рождества в течение десяти лет. Видите, вон на том гребне кит борется с кальмаром? Это один из его проектов.

– А слоны?

– И слоны тоже. Давайте я вам кое-что покажу, – с этими словами Лекси вывела вездеход по пологой части вала на поверхность Дионы.

Машину переваливало с боку на бок, как лодочку в бурном море, из-под шести катков поднимались петушиные хвосты пыли. Повсюду вились следы, оставленные не то год, не то столетие назад. Ветра здесь не бывало. Дождя тоже. Лишь постоянное неощутимое оседание метеоритной пыли да микроскопических ледяных частиц от гейзеров Энцелада. Все замерло в неизменности под неярким солнечным блеском и черным небом, точно сцена заброшенного театра. Мэй начинала понимать всю чуждость этого мирка. Замерзший океан, облекающий каменное ядро, сформированное катастрофами, разразившимися до появления жизни на Земле. Голая геология, лишенная для человека малейшего смысла. Вот зачем нужны скульптуры, решила Мэй. Попытка придать человечность нечеловеческому.

– Посмотреть на дело рук одного из моих предков, – ответила Лекси на вопрос Мэй, куда они направляются. – Мэйси Минно. Вы слышали про Мэйси Минно?

Мэйси была родом с Земли. Великая Бразилия отправила ее на строительные работы в Радужном Мосту на Каллисто, там она влипла в политический скандал и была вынуждена запросить статус беженца. Это произошло еще до Тихой Войны или в самом ее начале (война была длительным ползучим конфликтом, не имевшим четкого начала, а до боевых действий дошло и вовсе ближе к концу), и в конце концов Мэйси Минно поселилась с кланом Джонсов-Трюэ-Бакалейниковых. Изо всех сил старалась стать здесь своей, примириться со своим изгнанием.

Вездеход обогнул оконечность хребта, миновал россыпь ледяных валунов, которым резец придал обличие человеческих фигур, то кружащихся в танце, то отчаянно пытающихся вырваться из тисков твердого, как гранит, льда. Лекси меж тем рассказывала, что однажды на Рождество, уже после окончания Тихой Войны – это было ее последнее Рождество на Дионе, – у Мэйси Минно родилась идея собственной скульптуры. Она одолжила одну из больших строительных машин и наполнила бункер смесью ледяной пыли с тиксотропным [10] пластиком, пригодным для низких температур.

– Здесь слишком холодно, чтобы кристаллы льда таяли от давления и смерзались вместе, – пояснила Лекси. – Пластик служил цементирующей средой: поначалу податливый, он постепенно затвердевал. Чтобы можно было придать пыли любую форму. Понимаете?

– Я однажды видела снег.

Это было вскоре после развода Мэй, в Европейском Союзе, в Альпах, на конференции по проблемам безопасности морских портов. Она взяла с собой дочь, совсем еще малышку. Мэй до сих пор помнила, как радовалась Шахира снегу. Весь мир превратился в мягкое белое поле для игр.

– В ночь перед началом состязания всегда устраивают большое веселье. Мэйси с ее спутником основательно набрались и завели свою строительную машину. То ли хотели всех удивить, то ли решили, что не могут ждать. Так или иначе, они забыли включить в написанную ими программу сигнал остановки или отмены. Так что машина все работала и работала, – с этими словами Лекси провела вездеход сквозь полосу черной тени и развернула, затормозив на краю невысокого крутого обрыва.

Они находились теперь по другую сторону скопища гребней. Под черным небом раскинулась складчатая, иззубренная равнина, и по ней ровным строем уходили вдаль маленькие фигурки.

Мэй рассмеялась. Вот это потрясение. Какая безумная, удивительная нелепость.

– Руки, глаза и зубы сделаны из фуллерена, – объяснила Лекси. – Шарфы – фуллереновая сетка. Носы – морковки. Пуговицы – осколки алмаза.

Их было двадцать, тридцать, сорок… Каждый два метра высотой, сложен из трех расположенных друг на друге последовательно уменьшающихся сфер. Совершенно белые. Размещены через равные интервалы. Черные улыбки, черные взгляды, ярко-оранжевые носы. Шарфы развевает неощутимый ветер. Уходят прочь, к горизонту, уменьшаясь с расстоянием, словно в упражнении на правила перспективы.

– Тьерри нравилось это место, – сказала Лекси. – Он часто приходил сюда поразмышлять.

Они долго сидели, глядя на череду снеговиков. Наконец Лекси завела двигатель, и они поехали в обход гребней, вернувшись на дорогу, ведущую к поселению клана Джонсов-Трюэ-Бакалейниковых.

Обиталище представляло собой простой купол, примостившийся в ободе кольцевого кратера. Внутри вдоль стены был высажен лес, затем шли лужайки и строгие клумбы вокруг центрального здания, части которого являли дюжину разных архитектурных стилей, переходящих друг в друга, словно участки кораллового рифа. Прием, оказанный Мэй, напомнил ей первый приезд в аркологию дочери: взрослые представлялись по очереди, возбужденные дети прыгали вокруг, забрасывая ее вопросами. А небо на Земле вправду синее? А на чем оно держится? А правда, там есть дикие животные, которые едят людей?

За встречей последовало неофициальное пиршество, своего рода пикник на широкой, поросшей травой прогалине в лесу, служившем, похоже, жильем большинству членов клана. Между дубами, буками и каштанами было перекинуто множество мостиков, канатов и сеток, стволы самых могучих деревьев охватывали кольцевые платформы, с веток свисали коконы, напоминавшие гнезда ткачиков.