Бог каждой птице дал ломоть — Мне — кроху — вот и все! Почать ее не смею я. Роскошество мое Мучительное — поглядеть — Потрогать — чуть дыша — Мой хлебный шарик — подвиг мой — Мой воробьиный шанс. В голодный год не надо мне Ни одного зерна — Так яствами богат мой стол — Так житница полна! Шах копит золото — набоб Лелеет свой алмаз. Есть только кроха у меня — Но я — богаче вас. «Невозможность — словно вино…»
Невозможность — словно вино — Подхлестывает кровь С каждым глотком. Возможность Пресна. Но к ней добавь Случайности хоть каплю — И проникнет в смесь Очарованья ингредиент Так же верно — как смерть. «Вскройте Жаворонка! Там Музыка скрыта…»
Вскройте Жаворонка! Там Музыка скрыта — Лепесток в лепестке из серебра. На нее скупятся для летнего утра. Она про запас — Когда Лютня стара. Отомкните поток! Он насквозь неподделен. Из горла бьет за струей струя. Багровый опыт! Теперь ты веришь — Фома — что подлинна птица твоя? «Я ступала с доски на доску…»
Я ступала с доски на доску — Осторожно — как слепой — Я слышала Звезды — у самого лба — Море — у самых ног. Казалось — я — на краю — Последний мой дюйм — вот он… С тех пор у меня — неуверенный шаг — Говорят — житейский опыт. «Когда вижу — как Солнце встает…»
Когда вижу — как Солнце встает Над грядой потрясенных вершин — Ставит День у каждых дверей — В каждом месте Деянье свершит — Без аккомпанемента похвал — Без шумихи на каждом шагу — Мне кажется — Земля — Барабан — За которым мальчишки бегут. «Если сердцу — хоть одному…»
Если сердцу — хоть одному — Не позволю разбиться — Я не напрасно жила! Если ношу на плечи приму — Чтоб кто-то мог распрямиться — Боль — хоть одну — уйму — Одной обмирающей птице Верну частицу тепла — Я не напрасно жила! «Запел сверчок…»
Запел сверчок И закат зажег — Мастера дошили день в срок — Стежок — и еще стежок. Роса огрузила травы подол. Сумрак застенчивый долго-долго Шляпу вертел в руках — и гадал — Войти или нет в дом? Пришли — как соседи — Ширь без конца — Мудрость — без имени и лица — Покой накрыл весь мир — как птенца — Так началась Ночь. «День смаху бросила навзничь…»
День смаху бросила навзничь — Примяла ранняя Ночь — В глубокий Вечер он уронил Лоскут — окрашенный в Желчь — Ветер воинским маршем пошел — Листья сбежали в обоз — Гранитную шляпу Ноябрь Повесил на плюшевый гвоздь. «Прошлое — нет существа странней…»
Прошлое — нет существа странней. Глянешь в упор — И тебя ожидает восторг Или позор. Безоружный — встретишь его — Беги — во всю прыть! Заржавленное ружье Может заговорить. «Нарастать до отказа — как Гром…»
Нарастать до отказа — как Гром — И по-царски рухнуть с высот — Чтоб дрожала Земная тварь — Вот Поэзия в полную мощь И Любовь — С обеими накоротке — Ни одну не знаем в лицо. Испытай любую — сгоришь! Узревший Бога — умрет. «Колодец полон тайны!..»
Колодец полон тайны! Вода — в его глуши — Соседка из других миров — Запрятана в кувшин. Не видим мы ее границ — Лишь крышку из стекла. Ты хочешь в Бездну заглянуть? Здесь — рядом — залегла. Я удивляюсь каждый раз Мужеству травы. — Прильнет к тому — что нас страшит — В безвестное обрыв. Но морю тростники сродни — Глядят в него в упор. И лишь для нас Природа Чужая до сих пор. Другой все знающий о ней — Как бы ее посол — В дом — полный привидений — Ни разу не вошел. Но кто — по правде говоря — С ней коротко знаком? Ведь мы тем дальше от нее — Чем ближе подойдем. «Здесь лето замерло мое…»
Здесь лето замерло мое. Потом — какой простор Для новых сцен — других сердец. А мне был приговор Зачитан — заточить в зиме — С зимою навсегда — Невесту тропиков сковать Цепями с глыбой льда. ЖОАКИН МИЛЛЕР
СКАЧКА КИТА КАРСОНА
© Перевод М. Зенкевич
Простор! Быть свободным и вольно дышать. Гигантом расти, как безбрежная гладь, Со скоростью ветра скакать на коне Без троп, без пути по глухой целине. Простор! Океан, безгранично велик, Целует, как брата, большой материк. Бизоны с косматыми волнами грив Там движутся грозно, как бурный прилив. Не спросит охотник — ты друг или враг, И гостя пригреет вигвама очаг. Равнины Америки! Прерий простор! От берега моря, где волны шумят Привет чужестранцу, стремлюсь я назад, Я к вам возвращаюсь, к вам руки простер! Припустить? Сэр, взгляните, какой это конь! Паче — лучший мой друг. Он горяч, как огонь. Не узнаете вы по блестящим глазам, Что он слеп, как барсук… Расскажу я все вам… Мы лежали в траве золотой, словно клевер, На восток и на запад, на юг и на север Простирался сухой травяной океан Вдаль, где в Бразосе был наш охотничий стан. Мы лежали средь трав побуревших, сухих, Выжидая, когда скроет ночь нас троих; Убежала со мной индианка-невеста, И селенье ее краснокожих родных Отделяла от нас только ночь переезда. Я держал ее руку, ловил ее взгляд, И волос сине-черных роскошный каскад Рассыпал, ниспадая с ее головы, По груди красно-смуглой душистые струи. Был в касанье ее жаркий трепет травы, Принимавшей от солнца с небес поцелуи. Ее голос воркующий, томен и густ, О любви пробужденной шепнул мне украдкой, И слетал каждый звук с ее розовых уст, Как пчела, отягченная ношею сладкой. Мы лежали в траве, старый Ревелс и я И бежавшая с нами невеста моя. «Сорок миль лишь, и больше ни фута… Поверьте, Что настигнут нас здесь краснокожие черти, Если только команчи напали на след, — Проворчал старый Ревелс. — Но выхода нет, Только ночь нас избавит от пыток и смерти». Крепко лассо держа, он лежал на спине И за солнцем следил. Вдруг в глухой тишине Он вскочил, словно что-то почуяв во мгле, И упал, и приник чутким ухом к земле. Он поднялся — лицо, словно саван, бело, Борода в серебре, а в глазах его пламя, Как седой патриарх, он стоял перед нами, Его голос звучал, как тревожный сигнал: «Крепче лассо стяните! Взнуздайте коней! Поскорей, поскорей ради жизни своей, Чтоб спастись, пока время еще не ушло! Подожженная прерия пышет пожаром. Я услышал, когда к земле ухом прильнул, Топот диких коней, как морской дальний гул, И другой, отдаленный грохот и гуд, То бизоны, гонимы пожаром, бегут. Ураган так сметает все в бешенстве яром!» Лассо мы затянули и быстро бегом За конями погнались с уздой и седлом, И, подпруги стянув, на коней мы вскочили. Поскакали мы в Бразос, и воздух кругом И свистел и гудел, а глаза нам слепил Ярко-красными вспышками яростный пыл. Настигал нас в пути ураган огневой И катившийся черный ревущий прибой В темном облаке едкого дыма и пыли. Нет, ни вопля смятенья, ни слова моленья, И не дрогнуло сердце от страха в груди, Надо было спешить, смерть гналась позади, Был один лишь на тысячи шанс на спасенье. Двадцать миль!.. Тридцать миль!.. Вот пятно впереди… Полоса… Это Бразос встает в отдаленье. Закричал я — так радость была велика — И направо взглянул, привставая слегка. Где же Ревелс?.. Взглянул чрез плечо я в тревоге И увидел, что, голову низко склоня, Ревелс к шее споткнувшегося коня Голой грудью припал и огонь красноногий Быстро гнался за нами по травам сухим. Рядом с Ревелсом мчался матерый бизон, Гулко землю топча, словно прерий владыка, Грозно гривой косматой он тряс, разъярен, Пропылен и продымлен, и, жаром гоним, Он ревел, будто бешеный, злобно и дико, И торчащие в космах кривые рога Устремлял, словно копья, вперед на врага. Я взглянул еще раз, и, настигнут огнем, Старый Ревелс исчез, мы скакали вдвоем… Я пригнулся пониже, помедлил с минуту И с тревогою тайной налево взглянул, И навстречу из мрака роскошных волос Мне в глаза ее взгляд лучезарный сверкнул, Полный преданной, нежной любви, полный слез И тревожной заботы, и, дымом окутав, Пламя вверх к волосам ее пышным неслось. Ее копь зашатался и рухнул без сил, Я чрез пламя невесту мою подхватил, В Бразос Паче домчал и меня и ее, Он ослеп от огня, но мне дорог и мил… Вот и все! ЧЕРЕЗ ПРЕРИИ
© Перевод М. Зенкевич
Идут быки в ярме в упряжке, Скрипит фургон с поклажей тяжкой. Прозрачные и с поволокой Их круглые глаза блестят, Но укоряет темный взгляд Какой-то грустью волоокой. Сгибая шею до земли, Быки влачат фургон в пыли, Сухой и твердый дерн гудит От их раздвоенных копыт. Быки, снося свой рабский труд, Как пленных два царя, идут. Печаль лучится в их глазах, Внушавших раньше дикий страх. Ногами приминая травы, Топча степную целину, Они ступают величаво, Как будто бы имеют право По-царски шествовать в плену. У ТИХОГО ОКЕАНА
© Перевод Э. Шустер
Здесь с царственною тишиной Пространство в дружбе состоит, Здесь смерть владычицей сидит Над непомерной глубиной. Здесь вот он — край земли нашелся, И запад с западом сошелся. Над ярким золотом небес Вознесся величавый пик, К его подножию приник Людьми заполоненный лес. Но так все мирно, что забота Забыла про свои тенета. Косой закатный видит луч В глубинах только глубину; Садятся птицы на волну, А рядом бьет торговли ключ. Индейцев праху здесь не спится, Он служит Западу зарницей. НА ЗАПАД
© Перевод Э. Шустер
О, что за пыл и дух мятежный И что за воинства сошлись! То — Запад! В битве неизбежной Стальные мышцы напряглись Людей и леса. Слышишь крики Первопроходцев, звон великий Пил, топоров и стук подвод, Как будто армия идет В атаку, нападая рьяно, С настойчивостью урагана. Здесь человек возвышен стал, Как будто храм средневековый! Здесь властелин теперь он новый, Но, восходя на пьедестал, Он жатвы не пожал кровавой… Нет склепов здесь, нет дутой славы — В час смерти чьей-то взрежет плуг Клочок земли, и жизни круг Замкнется в ней. Надгробьем — зыбкий След лемеха. Даря улыбки, В луга выходит красота, Неспешным делом занята, — Идет, с могил простых срывая Цветы, что звезд прекрасней мая; Замрет, наклонится затем И тихо вопросит — зачем Земля так странно здесь изрыта И птицей почему подбитой Густая стелется трава. Да, Время, этот старый жнец, Без счету вас здесь накосило. Зовем мы вас — молчат могилы; Ответом нам не стук сердец — Железный грохот. Ширь и дали, Все подчинил себе прогресс, А тихий пионер исчез. Сроднился дух его с лесами; Скупая память только с нами О тех, что некогда дерзали, Сражались здесь и умирали. СИДНИ ЛАНИР
ЧЕРНЫЕ ДНИ
© Перевод Р. Дубровкин
В ослепшем сердце не осталось веры, Лишь тени прошлого живут для нас, Молчаньем мы рассвет встречаем серый, С востока горестных не сводим глаз. Там черных дней уже кружится стая, Как воронье, зловещи эти дни, — Из завтрашней лазури прилетая, Что в клювах острых принесут они? Прижаты тенью скорбных этих крыльев, Забыв о боге среди вечной тьмы, Под гнетом унижений обессилев, С тюрьмой своею втайне свыклись мы. Крикливая, губительная стая, Блеснет ли и для нас когда-нибудь Грядущего полоска золотая, К иным рассветам указав нам путь? ВЕСЕЛЬЕ В СЕНАТЕ
© Перевод Р. Дубровкин
На юге, вечно голодна, Лежит забытая страна: Лохмотья жалкие она На камень стелет голый, Но чу! Какой-то шум вдали. Кряхтя, встает она с земли И слышит, ветры принесли В пустыню смех веселый. Ужели бедствиям конец? Ужели просьбам внял Творец И вскоре снова выйдет жнец В рассветный час на поле? Увы, напрасные мечты: В сенате праздные шуты Острят, смеясь до хрипоты, — Что им до нашей боли? Дрожит от хохота дворец, Не вспомнит ни один подлец, Когда последний лег мертвец В сырую темень гроба. Что им до горечи людской? Колпак надеть бы шутовской, Но от веселости такой Повсюду зреет злоба! КОЛОСЬЕВ СПЕЛЫХ ШУМ…
© Перевод Р. Дубровкин
О мудрый пахарь, чей послушный плуг Под сенью этой липы одинокой Весною очертил просторный круг, Где ныне за стеною ржи высокой Так часто коротаю я досуг, Палящим летним днем в тени глубокой, Сюда сегодня вновь меня привел Веселый гул трудолюбивых пчел И сладкий для уединенных дум Колосьев спелых шум. В лощине, скрытой от меня холмом, Сын пахаря насвистывает звонко Простую песню о себе самом; Угадывая мысли пастушонка, Сверчок, с бесхитростным своим умом, Стрекочет ненавязчиво и тонко, Влюбленный голубь в синей вышине О юных днях спешит напомнить мне. И все ж моих не нарушает дум Беспечный этот шум. Как далеки отсюда города, Где низменные побеждают страсти, Где места нет для мирного труда, Где все и вся у золота во власти, Где торг не умолкает никогда, — Как счастлив я, что вырвался из пасти Своекорыстия, — и здесь в глуши Могу подслушать в утренней тиши Столь сладостный для одиноких дум Колосьев спелых шум. ПЕСНЯ РЕКИ ЧАТТАХУЧИ
© Перевод М. Зенкевич
Вниз от вершины Хабершэм, Вниз по долине Холл Устремилась я стремглав на поля, Дробясь об утесы, что встали, как мол, Водопады стремя, у порогов гремя, Пролагая узкий путь средь теснин, Вырываясь на вольный простор равнин, Устремилась я, бурля, на поля Вдаль от вершины Хабершэм, Вдаль от долины Холл. В пути от вершины Хабершэм, В пути средь долины Холл Камыш густой шелестел мне: «О, стой!» Цветник из кувшинок в воде моей цвел, И лавры прельщали меня красотой, Лужайки манили в лесной тишине, Кусты ежевики склонялись ко мне, Тростник золотой шелестел мне: «О, стой Здесь у вершины Хабершэм, Здесь средь долины Холл». На склонах вершины Хабершэм, На склонах к долине Холл Рассказывал лес мне так много чудес И теней голубых хороводы вел, И каждый дуб, и орех, и каштан Молил, наклоняя свой гибкий стан: «Останься здесь, где так много чудес У темной вершины Хабершэм, В укромной долине Холл!» Не раз у вершины Хабершэм, Не раз средь долины Холл Из кварца кристалл блистал и сверкал В сиянии радужном, как ореол, Драгоценный камень из бурых скал, Иль дымчато-мглист, иль хрустально-чист, Рубин, и гранат, и аметист, Меня прельщая, блистал и сверкал В теснинах вершины Хабершэм, В низинах долины Холл. О нет, и вершина Хабершэм, О нет, и долина Холл Не удержат меня, я спешу на поля, Призыв отдаленный ко мне дошел. Изнывая без влаги, там сохнет земля, И спешу я туда для полива, труда, Оживит мириады цветов там вода, Властно море меня зовет чрез поля Вдаль от вершины Хабершэм, Вдаль от долины Холл. БОЛОТА ГЛИННА
© Перевод А. Шарапова
Лес виргинских дубов, чьи огромные тени Гнутся под тенями лоз, что в змеином сплетенье Жаждут вцепиться в развилки ветвей. О изумрудные блики Как девственно-робкие лики, Листьев картина — пусть ветер рокочет о ней В час, когда пары влюбленных идут меж зеленых колонн Сладко-туманного леса, Родного мне леса К опушке ясной, как небосклон. Там, на самом краю песчаной рдяной равнины, Соленые топи Глинна. Дивный сумрак, блики огней далеких — Тайный приют всех ждущих, всех одиноких. Гобелены листвы отделяют от кельи келью. Печальным братьям молитесь в часы веселья, Грустным святым, что когда-то сквозь дебри шли Взвесить готовые зло и добро земли. Большие тени дубов и тени от лоз как нити. Покуда солнце в полдень стоит в зените, Я помню вас и вы меня в сердце храните. Но в час, как мятежное солнце усмирено И стражем застыло у западных врат оно И желтый луч в галерею дерев стремится, Словно тропинка в рай из царства мечты струится, В час, когда пью аромат виргинского дуба, И ни люди, ни бой часов не вторгнутся в душу грубо, И минуют меня коса времен и млат ремесла, И силу долга вера переросла, И душа в длину, в ширину, в глубину растет, Заполнив собой пространство Глиннских болот, — Они не доставят страха, как в те времена, Когда истомляла длина и ранила ширина, Когда безымянная боль, и мрак, и истома Тысячью миль отделяли меня от дома. Отныне одна у меня для пространства мера — Имя ей Вера. И я очарован светлой лесной поляной, И берег вьется, как пояс зари багряной Туда, к рубежу, границе, пределу, Где лесная мгла загустела. Ты, Виргиноский дуб, нагнувшийся с высоты! Я, с почтеньем и робостью отстранясь (Боготворящей тебя рукой, о Природы князь) От красоты твоей вольно-гордой, Стою на песке, утоптанном твердо, Свободный Миром болот, гранью земной и водной. То к югу, то к северу делая поворот, Втекает в складки земли бахрома болот. На север, на юг, вширь и вдаль расставляя свои пределы, Все в серебряной тине, вы формой как девичье тело. Отклоняясь, сгибаясь — то есть он, а то его нет, Брег, скользя, отплывает в туманно-сиреневый свет. И что, если там, у меня за спиной, Только роща дубовая встала сплошной стеной? Там, на западе, только одни леса, А на востоке весь мир — так огромны болото, море и небеса. И многие лье пышнолистых болотных растений, Никчемных в своей высоте, в нежных пятнах света и тени, С ленивой тянущихся тоской К предельной голубизне морской. …И все-таки чем-то болото и море похожи: Оба душе внушают одно и то же, Как будто судьбу свою я опустил в трясину, В длину, ширину и глубь соленых лиманов Глинна. О топи, не зная отказа, без чувства своей вины Вы небу открыты, вы к морю обращены. Терпимые к мукам от солнца, дождя и моря, Вы словно католик, осиливший скорбью горе, Знанием — Бога, страданием — доброту, Мглою — рассвет и позором своим — чистоту. Как гнезду куропатки трясина служит подножьем, Я свить гнездо хочу на Величье Божьем; Я в Величии Божьем хотел бы парить на просторе, Как куропатка болот на пути от лиманов к морю; И, как в трясине держатся корпи трав, Я хочу быть в Величии Божьем прав, В Величии Божием, чьи глубины, И ширина, и длина таковы, как у топей Глинна… Море себя продлевает за счет болот, И одни болота знают приливам счет, И море своим величием небывалым Обязано также и этим притокам малым, Чьи воды Питают его свободу. Незаметно, исподволь эта вода течет По миллионам вен в пучине Глиннских болот. Так розовый сок, если брызнуть в него серебра, Рождает тот цвет, которым цветут вечера. Прощай, о Солнце, мой господин, Разливаются реки, и между вязких трясин Сотни ручьев бегут, играя травой болотной, Да вдруг зашумит крыло — то стан перелетный Пронесся мимо… Ручьи уползли на дно — И есть лишь болото и море, и оба слились в одно. Чем измерить стоячей воды покой? Только силой, с которой ревет прибой. Воды моря ныне как никогда полны. Ночь над морем и серебро луны. И волны небесные так же, как волны морские, Хлынут скоро в сонные души людские. Но кто объяснит душе, проснувшейся к знанью, Подводные те ручьи и дна очертанья, Какие по воле Божьей прозрела она Под волнами сна? И что за тени ходят по дну в час, как море зальет трясину — Всю длину и всю ширину топких лиманов Глинна? ЭДВИН МАРКЕМ
ЧЕЛОВЕК С МОТЫГОЙ
(По всемирно известной картине Милле)
© Перевод Г. Кружков
К земле пригнутый бременем веков, Стоит он, на мотыгу опершись, Опустошенность — на его лице, А на плечах — вся тяжесть бытия. Кто в нем убил надежду и восторг, От радости и скорби отлучил И превратил в тупой рабочий скот? Кто обезволил этот вялый рот, Скосил назад угрюмое чело, Задул в его мозгу огонь ума? Ужель таким создал его Господь, Чтоб властвовать над сушей и водой, Стремиться в небо, звезды вопрошать И в сердце ощущать тот вечный пыл? Ужели это — замысел Творца, Назначившего солнцам их пути? В ущельях мрака, в адовом жерле, Нет ничего страшней, чем этот вид, В нем — обвиненье алчности слепой, Зловещее пророчество душе, Угроза для вселенной и людей. Сколь он от стати ангельской далек! Что́ для него, молчащего раба, Платон или мерцание Плеяд? Что́ для его души полет стиха, Рождение зари, румянец роз? Года страданий сквозь него глядят; Столетий ужас — в сгорбленной спине; Сама идея человека в нем Ограблена, глумленью предана, И правосудия требует она, И обличает, и проклятья шлет. О заправилы мира, главари! Так вот оно, творенье ваших рук — Чудовище с убитою душой? Как, бога ради, распрямить его; К забытому бессмертью приобщить; Вернуть его глазам простор и свет; Поднять мечту и волю из руин; Позор закоренелый оправдать, Предательство и вековое зло? О заправилы мира, главари! Чем вы оплатите суровый счет? Что сможете ответить в час, когда Охватит землю пламя мятежа? Что станет с вами, царства и цари, Плодящие уродов и калек, Когда очнется этот человек И встанет, грозный, чтобы мир судить? ЛИНКОЛЬН, ЧЕЛОВЕК ИЗ НАРОДА
© Перевод Г. Кружков
Лишь только Норна вещая вдали Завидела растущий Ураган, Она покинула Небесный Дом, Чтобы средь смертных сотворить того, Кто мог бы встретить близкую беду. Взяла дорожной глины с большака, Еще хранящей теплоту Земли; Пророческий в нее вложила пыл; Смягчила влагой человечьих слез; Приправила улыбкой эту смесь. В творение свое вдохнула Мать Огонь, который осветил навек Трагический и нежный этот лик, Неуловимых полный перемен; Отметила печатью Высших Сил, Под смертной оболочкой их сокрыв. Вот так был явлен миру человек, Сравнимый с морем и громадой гор. В нем чувствовалась почва и земля, Стихийные основы бытия: Несокрушимость и терпенье скал И щедрость благодатного дождя, Приветливость лесного родника, Веселость ветра, треплющего рожь, Бесстрашье птиц, пускающихся в путь Над бездною морской, и состраданье Снегов, скрывающих рубцы и шрамы, Таинственность неведомых ручьев, Текущих в гулкой глубине пещер, И справедливость солнечных лучей, Несущих благо робкому цветку — И загрубелой мачтовой сосне, Холмам могильным и громадам гор. На Западе рожденный, он впитал Всю доблесть новоявленного мира: Необоримость девственных чащоб, Раскинувшихся прерий тишину. Его слова стояли, как дубы Средь поросли, а думы стали прочным Подножьем для гранитной правоты. От сруба в Иллинойсе до Конгресса — С одним огнем в груди, с одним решеньем: Вогнать кирку под самый корень зла, Расчистить место для стопы господней, Рассудком проверяя каждый взмах, Деянья меря мерой Человека. Как свайный дом, он строил государство, Всю мощь в удары тяжкие влагая; Рукою дровосека он сжимал Перо, провозгласившее свободу. Так Вождь пришел с великою душой; И в час, когда карающие громы Дом потрясли, разворотив стропила, Он с места не сошел, но поддержал Коньковый брус и заново скрепил Стропила Дома. Он к высокой цели Стремился неуклонно, как деревья, Ни бранью не смущаясь, ни хвалами. Когда же ураган его свалил, Он пал, как падает могучий кедр, Обильный кроной — с грохотом и шумом, Под небом оставляя пустоту. УИЛЬЯМ ВОАН МОУДИ
© Перевод Н. Стрижевская
ВЕРЕСКОВЫЕ ПУСТОШИ ГЛОЧЕСТЕРА
Вниз по реке Глочестер, там Стоит рыбацкий флот, Вверху — подходит лес к холмам, У ферм пасется скот. Здесь полдень голубой Струит на вереск бледный свет, На пустошь и морской прибой, Уводит ветры за собой Мчать за июнем вслед. В тени коряги львиный зев На страже рощи встал, Ромашки краше юных дев, Шиповник жарко ал. Пирушка мотыльков Идет, раскрылся барбарис, Плющ на черемухе повис, Пьянея от цветов. Кувшинок яркой желтизной Пестрит прибрежный луг, Ныряют ласточки сквозь зной, Зовя своих подруг. Над морем чаек крик Затих, но слышен щебет птиц, Вдруг стайка легкая синиц Скользнет, как синий блик. Сама земля здесь непрочна, Нечеток контур дюн, Уходит из-под ног она, Изменчив цвет лагун, Песок на много миль Кругом да вереска поля, Упругий мох пружинит иль Планеты в такт качнулся киль — Плывет корабль-земля. Строй облаков погожим днем Летит, как паруса, И солнце мачтовым огнем Плывет сквозь небеса. Как шлюпка за кормой, Луна льет тусклый свет на борт, И шхуна мчится по прямой, Как будто ведом ей самой Ее далекий порт. О боже, боже! Где причал, Известно ли земле? Иль мечется корабль у скал Как бы слепой во мгле? Кто нынче капитан, Земля их видела не счесть, Тот был безумен, этот пьян, Кто занят покореньем стран, А кто любил поесть. Хоть наглухо задраен люк, Закрыт зловонный трюм, Я слышал исступленный стук, Проклятья, крики, шум, Я бросился во тьму, Но мне сказали снизу: «Нет, — Ты здесь не нужен никому», Я устремился на корму, «Останься» — был ответ. Желтеет лютик в ивняке, Лиловый иван-чай Склоняет чашечку к реке, Кто дал мне этот рай, Где улиц нет в грехах, В грязи, со смрадом городским, В котором смешан зной и дым? И кто дал братьям в пищу прах? Когда воздастся им? В Глочестер строй рыбацких шхун Везет домой улов, Мелькают паруса средь дюн Немыслимых цветов. Монеты в кошельках Звенят, и звонки голоса, Есть что припрятать в сундуках, Есть что растратить в кабаках, Спешите, паруса! Но ты, корабль душ людских, Когда узришь сквозь мглу Свой порт и призраков каких Увидишь на молу? И, развевая флаг, Придешь, тайфуны покоря, В свои знакомые моря Иль горсть оборванных бродяг Опустит якоря? ОДА ВО ВРЕМЕНА СОМНЕНИЯ
(После того как автор увидел в Бостоне статую Роберта Голда Шоу, убитого во время штурма Форта Вагнер 18 июня 1863 года, когда он командовал первым добровольческим негритянским полком, 54-м Массачусетским.)
I Средь сутолоки уличной стоит Сен-Гуденовский бронзовый солдат, В честь Шоу Роберта, что был убит, Когда на приступ шел его отряд, Он вознесен на постаменте тут, Но мимо толпы праздные идут. Средь суеты, торговли, болтовни Я слышу отдаленный гул весны И знаю — в эти мартовские дни Охвачены тревогой и они, Хоть прям их взгляд и поступь их тверда, Те, кто погиб от горя и стыда За то, чтоб наша жизнь была чиста. II По улицам течет людской поток, Парк черен, и средь голых крон Не зеленеет ни один листок, Но слышу я капели дерзкий звон. Я знаю, что любовь сильней небес, Уже скороговоркой шепчет лес, И ручейки среди камней бегут И лед смывают потихоньку в пруд. А ветер пряным югом вдруг запах, Как будто аромат виргинских мхов Растущих лишь на вековых дубах, Он захватил с собой из тех краев За Каролиной, где плоды в садах Сгибают ветки, иль его порыв Пришел с благоуханных островов, Что Мексиканский окружил залив. III На мысе Анны стайка детворы В дом землянику принесет и тмин, Охотник на холме гусиный крик Услышит скоро и увидит клин, Над Теннесси летящий до зари Из Освенго в Солт-Сент-Мари, Туда, где скалы реют над водой И где огромный, буйный, молодой На западе Чикаго распростерт, Неугомонный, острый на язык, Сознанием судьбы великой полн, Над озером, как нимб, расцветив порт. Как море в ожиданье кораблей, Зеленой чередой пшеничных волн Расстелется в Дакоте гладь полей. В пустынях Аризоны в свой черед Свершат весны загадочный обряд, Среди песков, что, как слюда, горят, Приветствуя светил круговорот. Ветра вновь жертвы принесут богам, Когда сияющая Сьерра позовет Вершины взмыть, танцуя, к облакам Под распахнувшийся небесный свод. Кедр запоет под бурей, как гобой, Рек заструится сумрак голубой, И рыбы замерцают в глубине. Морям Аляски Шастой подан знак, Там старых льдов тяжелый слышен гул, Сползающих во тьму по крутизне, На айсберги весенний вихрь подул, А Марипоза сквозь лиловый мрак Гавайи созерцает при луне; Тропический качает ветерок Верхушки пальм, и Запад и Восток Неотличимы, словно близнецы, Там света сходятся далекие концы, Хоть розно жить и повелел им Бог. IV Но что за звуки там слышны? Увы! То не морской прибой, Там, заглушая шум весны, Вдали кипит постыдный бой. Смириться ль со стыдом и мне, Но ведь не зря же здесь стоят Фигуры бронзовых солдат, Отдавших жизнь своей стране! Сурова правда наших дней! И ноша долга тяжела, Как хороша моя земля, Да будет божья длань над ней! Увы! несчастье и позор! Сорвать венок с ее главы, Венок лирической листвы, И тихо вымолвить укор. Ужели мне права даны Скорбеть иль порицать, На стыд и боль моей страны Ленивым пальцем указать? V Ложь! Ложь! Клянусь! Был правым каждый бой! Влекла нас справедливость за собой, Не запятнал Республику разбой, Для нас война покуда не базар, Победа — наша честь, а не товар. Нас ложь и грязь коснуться не могли, Здесь безупречный сын моей земли С венцом бессмертной славы на челе, Надменной Новой Англии душа, Ведущая измученных рабов, Вчера освобожденных из оков, Что вслед за ним бредут едва дыша Туда, где смерть встречает честь во мгле. Он с ними был на берегу всю ночь, Стараясь мрак и холод превозмочь, Он пробирался к каждому ползком, Слова простые подбирал с трудом, В отверженную плоть вдыхая жар, Покуда каждое из этих темных лиц Не ожило при наступленье дня, И черепки, что выкинул гончар, Не стали чашей грозного вина, Чистейшей ярости, что горем рождена. Затем наверх, где жерлами бойниц Темнел в морском тумане бастион, Рядами укреплений окружен, И где соцветья адского огня На небе распускались вновь и вновь И рассыпали смерти семена. Они шли вверх, и проливали кровь, И гибли здесь, на этой высоте, Свободными. А после в темноте, Когда рассеялся давно сраженья дым, Брезгливо побросали их тела В могилу общую. Навеки с ним Теперь соединила их земля. Природы нерушим круговорот, Один над ними горный лавр взойдет, И ветерок его овеет в зной, Два сердца станут розою одной. Упряма демократия земли — И равенства непобедим закон, Рука к руке под этот лавр легли Невежественные рабы и тот, Кто знал, что здесь не равенства оплот, А вековой неправды бастион, Который наконец-то нами взят. Мы оплатили дорогой ценой Победу. Не сравнится ни с одной Святыней этот бронзовый солдат. И мы теперь не повернем назад, За это отдал жизнь его отряд. VI О горькая, измученная тень! Ты хочешь ли, чтоб наступил тот день, Когда из глаз твоих уйдет упрек, Ты ждешь ли до сих пор тех гневных строк, Ненужных, запоздалых, может быть, Что я пытался в сердце затаить, Не омрачая солнечные дни? Когда о подвигах средь праздной болтовни Твердили как о скучных новостях, Крик застывал на бронзовых устах, Румянец проступал сквозь бронзу щек. Здесь только бард великий должен петь, Чья лира может плакать и скорбеть, Неужто ни один не сыщется средь нас? Ужель Уитмена великий дух угас? Я верю, что раздастся гордый глас, Хоть тайно и скорбит весенний свет, Хоть ветер донесет до нас нет-нет Заокеанской битвы мрачный шум, Хотя закат таинственно угрюм, Хотя и вопрошаем мы с тоской Грядущее, и мог ли быть такой Итог у наших горестных побед, И у кого нам требовать ответ, Пока красноречивые мужи Запутались в хитросплетениях лжи И забивают пустословьем рот, Продажной фальшью равнодушных од. Я уши терпеливо зажимал, Не слушал оскорбительных похвал, Писклявых, унизительных речей — Враги нас просят не тупить мечей, Пока духовности не сменим мы сосуд На варварства пустые черепки, Что более удобны для руки, Сжимающей тюремный ключ иль кнут, Освободившись от морали пут, Сокровищам ума не место тут. Достоин ли венец борьбы отцов? За то ли бились мы, в конце концов, И нас ли Мильтон нацией орлов, Что в горних высях правды родились, Назвал когда-то, разве поднялись Мы к солнцу в поднебесии парить, Чтоб там с богами наравне царить? Иль ничего уж не осталось у детей От птиц, кроме утробы и когтей, И каждый пусть сам по себе живет, Болотных птиц поселим средь болот, К мышам летучим филинов и сов, А солнце мы оставим для орлов? VII О нет! Мы все ж так низко не падем! Струится в наших жилах кровь отцов! Измученная Куба под ярмом Стонала обессиленно вчера, И разносили тропиков ветра: «Спасите нас, иначе мы умрем!» Вся Алабама эхо этих слов Услышала, и всколыхнулся Мэн, Достиг Айдахо ветер перемен, И гордо распрямился гордый штат, Отправив армии на запад и восток. Во имя пылких мальчиков-солдат, Что в Сан-Хуане на холме лежат, А ведь любой из них узнать бы мог Очарованье девичьей любви, И звездную печаль, и древний жар, Когда поют ночами соловьи. Мы требуем: не дайте осквернить Их благородных жертв священный дар, Их смерть себе на пользу обратить. Республика потребует отчет У каждого, кто листик украдет Из их побед лаврового венка, У каждого, чья жадная рука На славу их посмеет бросить тень, Для каждого придет расплаты день. И ясным днем на вас падет позор, Подкараулит ночью вас, как вор. Мы покараем всех наверняка. Не искушайте нас, ведь мы слабы. Не тронем мы свободных островов, Пускай клянет нас с жарких берегов Неотомщенных мертвый грозный хор, Пусть мы для них трусливые рабы, Мы чашу горькую должны испить до дна — Зола нас побелит, как седина, До крошки хлеб отчаянья съедим, Поднимется над хижинами дым, И будет плач стоять у нас в домах, И мысль родится наконец в умах, И, с опозданьем, может быть, прозрев, На вас тогда мы выместим свой гнев. Страшитесь! Может быть, мы слепоту простим, Но низость и корысть не пощадим! О СОЛДАТЕ, ПАВШЕМ В БОЮ НА ФИЛИППИНАХ
Смолкни, уличный рой, Город, стихни на час, Он погиб как герой, Он наш исполнял приказ. Тише! Пусть воздадут Славу ему сейчас, Наши дела подождут. Застынь, караула строй! Вот он появился, он тут. Трубный раздался глас. Пусть роз гирлянды сплетут, не опускайте глаз! Бейте в колокола! Гуди, тяжелая медь! Пусть воздастся хвала, Он из-за нас шел на смерть. Пусть воздух тугой звенит, Не дай бог узнать наконец Ему, за что он убит. Сюда лавровый венец. Пусть верит, что в правом бою ему приказали лечь, Ни слова о том, что страну родную разил его меч. Набросьте флаг на лафет, Пусть будет побольше знамен. Да будет он в песнях воспет, Пусть не ведает он, Что близятся черные дни, Что надвигается мрак Смуты, безверья, войны. Пусть развевается стяг! Пусть не приснятся сны ему, что пулей своей Пронзил он сердце страны и нет оправдания ей. СТИВЕН КРЕЙН
ЧЕРНЫЕ ВСАДНИКИ
© Перевод А. Сергеев
Черные всадники с моря. Лязг, лязг пик о щиты, Стук, стук подков и копыт, Дикие крики и волны волос Пронеслись по ветру: Набег греха. СЕРДЦЕ
© Перевод А. Сергеев
В пустыне Некто голый, звероподобный Сидел на корточках, Держал в руках свое сердце И ел его. Я спросил: — Что, вкусное? — Он ответил: — Горькое — горькое, Но мне нравится, Что оно горькое, Потому что это мое сердце. «Господь построил корабль мирозданья тщательно…»
© Перевод В. Британишский
Господь построил корабль мирозданья тщательно. Со всей искусностью величайшего мастера Сделал Он корпус и паруса, И руль держал Он в руках, Собираясь его приладить. И стоял Он гордо, любуясь своей работой. И тут, в роковую минуту, что-то случилось, Бог повернулся взглянуть, в чем дело, Корабль улучил момент и, ловкий, лукавый, Тихонько-тихонько — шасть — и скользнул со стапеля, И, навек оставшийся без руля, пошел по морям, Блуждая причудливыми путями, Совершая странные эволюции, Следуя самым серьезным образом Дуростям ветров. И были многие на небе, Смеявшиеся над этим. ТРАВИНКИ
© Перевод А. Сергеев
На Небе Маленькие травники Предстали пред Богом. — Что вы сделали в жизни? — И все травинки, кроме одной, Начали бойко расхваливать Свои добродетели. А одна стояла поодаль, Смущенная. И Бог спросил ее: — А ты что сделала в жизни? — — Господи, — отвечала травинка, — Если я хоть когда И сделала доброе дело, То теперь ничего не помню. — И Бог во всей своей славе, Восстав с престола, сказал ей: — О лучшая из травинок! «Звучал багряный гул войны…»
© Перевод В. Британишский
Звучал багряный гул войны. Земля чернела и чахла; Женщины плакали; Дети бежали, ошеломленные. Один человек не видел, в чем же тут смысл. Он спрашивал: «Ради чего?» Зашумел миллион желавших ему объяснить. Такой был нечленораздельный гвалт, Что смысла не было слышно. «Предо мною…»
© Перевод В. Британишский
Предо мною, Миля за милей, Были снега и льды и жгучий песок. Но взглядом я досягал из этих пределов До бесконечно прекрасных мест; И мог я увидеть ее, во всей красоте, Гуляющую под сенью деревьев. Когда я глядел, Все исчезало, Кроме нее и этих прекрасных мест. Когда я глядел И, заглядевшийся, грезил. А потом опять предо мною, Миля за милей, Были снега и льды и жгучий песок. ЧЕЛОВЕК ГНАЛСЯ ЗА ГОРИЗОНТОМ
© Перевод А. Сергеев
Человек гнался за горизонтом, Горизонт от него ускользал. Я увидел, встревожился И сказал человеку: — Это немыслимо, Ты никогда… — Врешь! — крикнул он И продолжил погоню. МНОГИЕ КАМЕНЩИКИ
© Перевод А. Сергеев
Многие каменщики Сложили огромный кирпичный шар На вершине горы. Затем они спустились в долину И обозрели свое творенье. — Величественно, — сказали они; Шар им нравился. И вдруг он покачнулся И покатился на них И мгновенно всех раздавил. Но некоторые успели взвизгнуть. ЧЕЛОВЕК УВИДАЛ В НЕБЕ ЗОЛОТОЙ ШАР
© Перевод А. Сергеев
Человек увидал в небе золотой шар; Он полез за ним И в конце концов добрался к нему — Шар был глиняный. И вот что странно: Когда человек вернулся на землю И опять посмотрел в небо, Там был золотой шар. И вот что странно: Это был золотой шар. Клянусь небом, это был золотой шар. «Я блуждал в пустыне…»
© Перевод В. Британишский
Я блуждал в пустыне. И воскликнул: «Господи, возьми меня отсюда!» Голос промолвил: «Это не пустыня»; Я воскликнул: «Да, но — Этот песок, этот зной, этот пустой горизонт», Голос промолвил: «Это не пустыня». «Думай, как думаю я, — сказал человек…»
© Перевод В. Британишский
«Думай, как думаю я, — сказал человек, — А иначе ты гнусная тварь: Ты жаба». Подумавши немного, я сказал: «Пусть уж я буду жаба». «Друг, твоя белая борода уже до земли…»
© Перевод В. Британишский
Друг, твоя белая борода уже до земли. Что ж ты стоишь, уповающий? Уж не надеешься ли узреть это въяве В свои ветхие дни? Уж не надеешься ли узреть Своими дряхлыми глазами Триумфальный марш справедливости? Друг, не жди. Уноси свою белую бороду И свои дряхлые глаза В более благоприятные страны. КНИГА МУДРОСТИ
© Перевод А. Сергеев
Я встретил пророка. Он держал в руках Книгу мудрости. — Господин, — попросил я, — Позволь почитать. — Дитя, — начал он. — Господин, — перебил я, — Не думай, что я дитя, Ибо я уже знаю много Из того, что ты держишь; Да, много. Он улыбнулся. И он открыл свою книгу И показал мне. Странно, что я так внезапно ослеп. ВОЙНА ДОБРАЯ
© Перевод А. Сергеев
Не плачь, дева, ибо война добрая. Из-за того, что твой милый безумно взмахнул руками И напуганный конь понесся дальше один, Не плачь. Война добрая. Хриплые громкие барабаны полка, Мелкие души, стремящиеся к борьбе, Эти люди созданы для муштры и смерти. Необъяснимая слава витает над ними, Велик бог войны и его царство — Поле и в поле тысяча мертвых. Не плачь, дитя, ибо война добрая. Из-за того, что отец твой рухнул в желтых траншеях, Рвал на себе мундир, захлебывался и умер, Не плачь. Война добрая. Быстрое яркое знамя полка, Орел с золотым и алым гребнем, Эти люди созданы для муштры и смерти. Обучи их искусству смертоубийства, Покажи им величие славных побоищ И поле и в поле тысячу мертвых. Мать, скорбное сердце твое смиренно склонилось Над сияющим светлым саваном сына, Не плачь. Война добрая. Я ОБЪЯСНЯЮ
© Перевод А. Сергеев
Я объясняю, зачем серебристый корабль плывет в ночи, И удар каждой грустной отвергнутой им волны, Гаснущий гул устремленного вдаль стального корпуса, Далекую перекличку матросов, Новую тень на темно-серой ночи, И угасанье упавшей звезды. После — пустыня, большая пустыня вод И мягкий плеск черных волн Надолго и в одиночестве. Запомни же, о корабль любви, Ты покидаешь эту большую пустыню вод И мягкий плеск черных волн Надолго и в одиночестве.
