Подлинная «судьба резидента». Долгий путь на Родину

Меня предал офицер внешней разведки Гундарев[17], который бежал на Запад в Греции. Он точно знал, что на «Радио Свобода» есть советский источник, и мог дать некоторые косвенные сведения, ведущие прямо ко мне. Он знал слишком много, и после его побега ведущие офицеры в Москве сразу почувствовали опасность и решили меня вернуть.

23 февраля в СССР по традиции справляли День советской армии и военно-морского флота. Мы в Мюнхене тоже праздновали. Некоторые, как я, служили в ВС. Другие воевали в Армии Власова или в белой гвардии. Кто когда-то служил в армии, имел повод праздновать. В этот день все бывшие служивые собирались в мужской компании и… напивались.

23 февраля 1986 года проходило обычно. После дружеского запоя я вернулся домой достаточно поздно. Там выпил еще стакан водки, заел хлебушком и соленым огурчиком, чтобы как-то нейтрализовать действие алкоголя. Мыслями я был у моих родственников, воевавших когда-то в армии в далекой мне сейчас Москве.

В этом году 23 февраля выпало на воскресенье. Так как понедельник был моим выходным днем, я не торопился спать. Прошедшая неделя была очень напряженной, мне пришлось много работать и утром я собирался выспаться. На завтрак я заказал себе в китайском ресторане неподалеку от «Арабеллы» дюжину блинчиков с мясом, креветками и острыми специями. Эти блинчики, которые значились в меню как «весенние блинчики», были моим любимым блюдом.

В шесть утра телефонный звонок вырвал меня из сна. Не считая такой ранний звонок особенно трагичным ввиду того, что это случалось нередко, я решил, что дело идет о какой-то небольшой проблеме, с которой столкнулась ночная смена на «Радио Свобода». И, хотя это безусловно мелочь, кто-то хочет перестраховаться. Позвонив и информировав шефа, сотрудники снимали с себя ответственность. Редко речь шла о серьезных вопросах, которые требовали немедленного внимания.

Итак, как обычно, я снял трубку и зажег свет в комнате, ожидая один из обычных срочных вопросов: «что нам делать, не можем найти кассету с записью, которую необходимо сейчас пустить в эфир» или что-то в подобном духе. По ту сторону телефона сначала трещало и шумело, но затем я услышал радостный русский говор: «Спишь, редактор? Последние новости слышал?».

Это кто-то выпил, но я скоро его урезоню, подумал я. Тем не менее, веселый голос продолжил:

«Таня родила мальчика. Мальчик здоров и весит четыре килограмма. Мы все ждем тебя на крестины. Бросай все и приезжай. Все тебя ждут».

О, да! Голос звучал весело и радостно. Но меня будто удар хватил.

«Хорошо, приеду», — сказал я и бросил трубку, будто мне обожгли руку.

Это был оговоренный сигнал тревоги. Когда прозвучит предложение «Таня родила мальчика», в соответствии с инструкциями мне следовало «складывать палатки» и немедленно бежать. В качестве маршрута можно было использовать любой из предназначенных для этого каналов побега, не советуясь и не пытаясь до этого связаться с Центром. Нельзя было терять время.

Что-то произошло, и я был в серьезной опасности. Возможно, за мной уже следит вражеская контрразведка. Возможно, меня хотят арестовать уже утром. Этот сигнал, «Татьяна родила мальчика», переворачивал всю мою налаженную и привычную жизнь и требовал немедленных и решительных действий. Это «рождение» клало конец моей двадцатилетней карьере в Мюнхене. Да, времени нельзя было терять.

Я прикурил сигарету и попытался спланировать свои следующие шаги. Было шесть утра и на улице еще темно. Я знал, что такси ждут перед самой гостиницей первых гостей, которым нужно ехать на вокзал или в аэропорт. За деньги в любое время повезут куда угодно… Но я быстро поборол свое немедленное желание сразу сесть в такси и должен был, как обычно, встать, спокойно умыться и одеться, забрать в ресторане мои любимые «весенние блинчики» и пойти прогуляться, то есть вести себя, будто ничего не случилось. В этом был мой шанс. Если за мной ведут наблюдение, нельзя было вызывать подозрение. Нужно, чтобы они думали, что я ничего не знаю.

В квартире не было абсолютно никакого компрометирующего материала. Фотоаппарат «Никон» мог себе позволить каждый уважающий себя джентльмен. А в моей телефонной книжке были адреса и телефоны только друзей и знакомых. Я сжег шифровальный блок, который выглядел как обычный блокнот. У меня не было рации, оружия или ампул с ядом, которые как пишут в шпионских романах, агенту необходимо проглотить, когда ему грозит опасность. Ничего подобного.

Зато имелись другие вещи, которые я приобрел за годы жизни в Мюнхене, которые не только были мне дороги, но и имели реальную материальную ценность. Речь шла об оригиналах русских гравюр XVIII века, картины талантливых художников советского подполья Оскара Рабина, Михаила Шемякина и Олега Целкова, палехская иконная роспись и уникальная библиотека с полным собранием Белого архива и наиболее ценными томами Красного архива, а также эмигрантская периодика двадцатых и тридцатых годов. Много лет с особым пристрастием, среди всего прочего, я собирал работы русских философов, полное собрание газет движения Власова, журнала «Грани», «Посев», «Континент», «Синтаксис», «Время и мы», «22». И все это нужно было бросить позади. Но другого пути не оставалось. Я мог взять с собой только малую часть всего необходимого.

Еще была коллекция марок. За десять лет, будучи фанатичным филателистом, я собрал коллекцию уникальных экземпляров и целые серии. У меня было шесть альбомов с тысячами приобретенных и обменянных марок. Из них я хотел взять с собой в маленьком альбоме хотя бы сто самых ценных, которые мне были особенно дороги.

Первой я положил в чемодан завернутую в полотенце икону. Сверху уложил какую-то одежду, альбом с марками и фотоаппарат с объективами. В дипломат уложил личные документы, а в легкую сумку через плечо — некоторые туалетные принадлежности. Это было все. Я упаковался.

На улице уже светлело. В качестве следующих шагов я планировал отправиться в банк, вернее в два банка, чтобы взять с собой наличные деньги, и в турбюро за билетом в Западный Берлин и, конечно, в китайский ресторан забрать «весенние блинчики». Кстати, дома я всегда держал внушительную сумму денег наличными — пять-шесть тысяч немецких марок, несколько тысяч австрийских шиллингов и пачку долларов. Это был мой резерв для непредвиденных обстоятельств.

Осторожно я открыл дверь и на лифте спустился вниз. «Арабелла», как я уже упоминал, совмещала большой блок апартаментов, где можно было снять квартиру и изысканную гостиницу с ресторанами, магазинами, барами и бассейном с сауной. Там постоянно царило оживление. Я купил газету, выпил в баре кофе и прогулялся вокруг дома. Вроде никто меня не преследовал. Я не увидел ничего подозрительного. Тогда сел в такси и поехал в банк, где взял со счета часть своих денег.

На другом такси я вернулся и зашел во второй банк в «Арабелле» и тоже снял наличные деньги. В турбюро я купил билет на рейс в Западный Берлин на вторую половину дня. У стойки я невнятно проговорил свое имя, так что в билете записали не Туманов, а Куманов или что-то вроде этого.

Я решил не рисковать и использовать для своего побега проверенный старый маршрут. Хотя слова «все тебя ждут» означали, что меня ждут и готовы встретить и сопроводить на всех оговоренных маршрутах побега, Берлин казался мне наиболее удобным, потому что там никто не попросит у меня паспорт, что, безусловно, уменьшит риск и вызовет меньше волнения. Конечно, и там для меня могут возникнуть непредвиденные осложнения.

Затем я отправился к китайцам, забрал блинчики, купил бутылку красного вина и вернулся домой. До вылета оставалось еще несколько часов. Надо было прощаться. Я еще раз прошелся по комнатам, погладил рукой любимые книги, картины в рамках и пригубил вино.

Прошло более двадцати лет с того момента, когда матрос Олег Туманов под прикрытием ночи покинул свой боевой корабль и бросился в путь, не зная, куда он выведет. Финал мог быть уже на берегу, если меня схватили бы египтяне. Ливийцы тоже могли прекратить путь беглого русского матроса. Американцы из военной контрразведки во Франкфурте поверили мне, но это тоже могло быть иначе. У меня не было специального образования или особых талантов, но удача не оставляла меня. Меня приняли на работу на «Радио Свобода» и там я сделал свою карьеру. Мне дали квартиру, я встретил женщину, которую любил, и с которой у меня была дочь в Мюнхене. Моя квартира была обставлена элегантной мебелью и на стенах висели ценные картины. О моей месячной зарплате не мог мечтать даже генеральный секретарь ЦК КПСС.

Большую часть своей сознательной жизни я провел здесь, в Мюнхене. И она состояла не только из шпионской деятельности. Я не могу сказать, что перевешивало, если это вообще поддается сравнению — обычная мещанская жизнь эмигранта или нелегальная работа в КГБ. Все было переплетено, выстраиваясь в единое целое.

Я давно подавил в себе страх разоблачения, не озираясь на улице, чувствуя преследование и не боясь телефонного прослушивания. Я не подозревал друзей и знакомых, что они завербованы вести за мной наблюдение. Это абсолютно нормально. Чувства со временем отступают, так же, как и страх. Даже на фронте солдаты не уклоняются в сторону от летящей пули, если они пережили предыдущую. Я был уверен, что предназначенная мне пуля давно пролетела мимо. И все же в конце концов кто-то взял меня на «мушку».

Надо был идти.

Внезапно я словил себя на мысли, что никогда серьезно не думал о возвращении в Москву. Конечно, такая возможность существовала, но она мерцала в отдалении.

Я направился в коридор, взял с собой немногочисленный багаж и открыл дверь. Подспудно я улыбнулся про себя, что эта дверь ведет в совершенно новый мир, где я проведу остаток своей жизни.

Но я не испытывал никаких сомнений в том, что должен переступить этот порог.

В аэропорту Мюнхена все было как обычно. Я не заметил ничего подозрительного. Спокойно оформив борт-карту и сдав багаж, я сел в укромный уголок бара вне зоны зрения пассажиров. Мне нельзя было попадаться на глаза информантам или обычным знакомым. Это совершенно не укладывалось в концепцию побега, если кто-то сейчас меня спросит, куда я улетаю. В отличие от предыдущих поездок в Берлин, можно было предположить, что на сей раз существует больше предлогов для подозрения. С собой у меня была значительная сумма наличными, а в чемодане ценные марки, икона и много личных вещей. Наконец объявили мой рейс. Но я не торопился оставить свое затаенное место на стуле и поднялся на борт последним. Сразу после этого дверь лайнера задраили и через несколько минут мы покатились к взлетной дорожке. Я закрыл глаза …

В уме пронеслись, как в фильме, события более чем двадцатилетней продолжительности. Я спускаюсь темной, безлунной ночью по канату с борта эсминца и сжимаюсь от ужаса от летящего в воду винта иллюминатора. Я приплываю на чужой берег. В пустыне пью чай с бедуинами. Утро на британской авиабазе и опасения, что меня все же выдадут советскому посольству. Вечер на территории Западной Германии. «Детектор лжи»… мысленно я мог в этот момент вернуться к пункту отсчета, но мое личностное развитие было бесповоротным. От молодого, наивного, стремящегося к приключениям юноши, нырнувшего в воду Средиземного моря в ноябре 1965-го и вынырнувшего на «Радио Свобода», ничего не осталось.

Но эти размытые воспоминания никуда меня не выводили. Мне нужно было вернуться в реальность. Успел ли я предпринять все необходимое? Не допустил ли ошибки? Я проиграл в уме еще раз сегодняшнее утро, когда в шесть утра позвонил телефон и сообщил мне веселым говором о том, что я нахожусь в опасности. Я действовал спокойно и размеренно, не теряя голову. Я мог поклясться, что меня никто не преследует. Меня неожиданно не взяли теплым в постели и не арестовали. Оставался только один шанс — задержать меня во время перехода из Западного Берлина в Восточный. Это последняя возможность. Что ж, дождемся…

На радиостанции меня хватятся только завтра утром, заметив, что я не явился на работу. Но и это не сразу. У редактора русской службы утром было много дел.

При приземлении в аэропорту Тегель я был абсолютно спокоен. Я понимал, что здесь за моей безопасностью следят наши люди и это придавало уверенности. Ведь утром в разговоре по телефону веселый голос мужчины говорил, что «меня все ждут». Поэтому для побега через Берлин также приняли необходимые меры.

Близился вечер. Поток берлинцев, которые переходили границу, наверное, уже убавился или совсем прекратился. Если появлюсь один в темном тоннеле Фридрихштрассе, на меня могут обратить внимание. Поэтому нужно было провести еще одну ночь в Западном Берлине. Я оформился в небольшой гостинице недалеко от границы, где не спрашивают документов и где девушка не зовет спуститься с ней в бар. Подкрепившись оставшимися «весенними блинчиками», я немного посмотрел телевизор и лег спать, чтобы на следующее утро быть свежим и отдохнувшим, готовым к любым неожиданностям.

25 февраля утром хорошо одетый мужчина с чемоданом, кофром дипломат в левой руке и сумкой через плечо покинул небольшую гостиницу вблизи Фридрихштрассе. На следующем перекрестке он купил букет гвоздики и поехал в сторону станции метро Фридрихштрассе. Он производил впечатление типичного западного немца, направлявшегося в гости к своим бедным родственникам по другую сторону берлинской стены. Он совсем не выделялся из толпы, когда вышел из метро и подошел к точке, где восточно-немецкие офицеры проверяли паспорт. Но непосредственно перед границей между двумя мирами он оторвался от остальных добропорядочных господ и встал перед еле заметной дверью. Он нажал на звонок на двери. Она распахнулась и его моментально втолкнули в помещение за дверью. В мгновение ока дверь захлопнулась.

Да, я ступил через порог, откуда для меня возвращения больше не было. Мои коллеги ждали меня здесь с вчерашнего дня и сердечно обняли.

Как я узнал у них, сотрудники КГБ заметили мое прибытие в аэропорт Тегель. Они видели, как я забрал багаж, оставил кое-что в камере хранения. Они следили за мной вплоть до гостиницы, потеряв затем мой след. Чтобы избавиться от возможного преследования, я обошел вдоль и поперек весь город. Я хотел запутать противников и обеспокоил тем самым собственных людей. Из-за меня они волновались и не спали всю ночь. Возможно, кто-то подумал, что я в последний момент передумал и решил остаться на Западе. Известно, что нелегальному разведчику никогда до конца не доверяют. Короче, я всю ночь великолепно отдыхал, а они не спали.

В числе встречавших меня здесь в подвальном помещении был Женя — офицер, который когда-то заботился о моей сломанной щиколотке. Другие присутствующие уже взволнованно звонили к себе на службу и сообщали о моем прибытии. Мы поднялись на улицу и в светло-голубой «Ладе» и сопровождении двух автомобилей поехали в Карлсхорст.

В маленьком служебном помещении была приготовлена закуска из бутербродов, пива и охлажденной водки. Но никто не решался к нему притронуться, так как все ждали еще кого-то. Люди, которые сопровождали меня в Карлсхорсте, принадлежали к группе укрепления, которая взяла меня под свое шефство еще в аэропорте Тегеля. Никто не задавал никаких вопросов. Только Женя поинтересовался, как сейчас забрать мой оставшийся багаж из камеры хранения. Я передал ему ключи и назвал комбинацию цифр на сейфе. Позже тем же вечером остатки моей прежней жизни — коллекция марок, икона, фотографии и все другое — находились уже в Восточном Берлине.

Наконец появился человек, которого все ждали. Он коротко представился мне Максом и пригласил всех за стол. Женя уехал за моими вещами. Другие также удалились, оставив нас наедине с Максом. Я до сих пор ничего о нем не знаю. Судя по всему, он знал про меня только понаслышке.

После короткого разговора он предложил мне: «Давай поедем к тебе в твой новый дом. Это вилла, которая будет у тебя в полном распоряжении. Через пару дней за тобой приедут твои люди из Москвы».

В «Волге» мы за пару минут доехали в Карлсхорсте к закрытой зоне, где располагалось несколько вилл. Снаружи мой новый дом не производил приятное впечатление, но внутри обстановка была комфортной и уютной — большая гостиная, коридор, кухня, зимний сад и три спальни с ванной на втором этаже. К вилле «прилагалась» радостная и прилежная экономка Галя. Она ждала нас, как и полагалось, богато накрытым столом.

В Советском Союзе в то время развернули кампанию по борьбе с алкоголизмом и, как я позднее узнал, все боялись в рабочее время употреблять водку и вино. Комитет партии был начеку и строго наказывал за эти «нарушения» всех виновных. Но здесь, видимо, царили собственные правила. Борьба с алкоголем обсуждалась за бутылкой «Московской» и служила поводом для шуток.

После того как Женя вернулся с моими чемоданами, гости распрощались, экономка взялась за уборку посуды, а я решил осмотреть виллу, ставшую моим домом на целый месяц. Я сразу нашел себе подходящую «игрушку» — видеомагнитофон «Сони-ВХС» с множеством советских фильмов. Это давало хорошую возможность убить время, одновременно знакомясь с действительностью, о которой я знал так мало.

Так начался период «стагнации» в моей жизни. Утром я пил чашку кофе и проглатывал с любопытством новые газеты. После обеда заходил молодой человек и расспрашивал меня о жизни на Западе. Для этого он специально прибыл из Москвы.

Я полагаю, что он должен был сменить Сергея или знакомился с информацией до начала своей нелегальной работы на Западе. Он знал много о «Радио Свобода» и эмигрантах, но хотел узнать больше и подробно меня расспрашивал. Эти расспросы длились до обеда. Вечером Галя составляла мне компанию у телевизора. Мы смотрели новости из Москвы и потом включали видеомагнитофон. Все это время мне нельзя было покидать дом.

«Стагнация» закончилась приблизительно в середине марта, когда улыбающийся Сергей появился на вилле в сопровождении Макса. Сергей был единственным в моем окружении, кто знал про меня всю правду. Я обрадовался его приходу, так как это знаменовало перемены в моей монотонной жизни. Так и вышло: после сердечного приветствия Сергей поздравил меня с успешным окончанием моей миссии и сказал, что в ближайшие дни я смогу улететь в Москву. Там все шло планомерно, мне подготовлена временная квартира. Мой брат еще не знает о моем возвращении, но у него тоже все в порядке. Сергей к нему заезжал до вылета.

«И еще один подарок тебе, — сказал Сергей и передал мне папку с газетными вырезками. — Можешь узнать о себе много интересного».

Это были западные публикации о моем внезапном исчезновении. КГБ стремился как можно дольше держать своего противника в неведении. Меня содержали в строго охраняемой вилле в Карлсхорсте, не разрешали даже подышать свежим воздухом, так что о моей судьбе не могла произойти никакая утечка информации. Все это время с наслаждением велось наблюдение за реакцией разведок и СМИ о моем внезапном исчезновении.

С жадностью я взялся за чтение. Меня как-то радовало, что в этих материалах не ставилось под сомнение мое личное отношение к Западу. Больше всего речь шла о моих антикоммунистических настроениях, о моем высоком положении на «Радио Либерти» и моей оценке преимуществ западной жизни. Журналисты вспомнили о том, что в СССР меня приговорили к смертной казни заочно за дезертирство из ВМС. О моей судьбе вели различные, отчасти очень авантюрные предположения. Вот некоторые цитаты:

ИНТЕРНЭШНЛ ГЕРАЛЬД ТРИБЬЮН: «Виктор Грегори, заместитель директора “Радио Свобода” и друг пропавшего редактора, говорит, что его потрясла новость об исчезновении Туманова. По его словам, Олег был очень уравновешенным человеком и держался вдали от отчаянных интриг, которые вызывали беспокойство на радиостанции. Другие коллеги особенно ценили его высокие редакторские качества».

ДЕР ТАГЕСШПИГЕЛЬ: «Подруга Туманова не смогла указать на какие-либо улики, связанные с его исчезновением. С ее слов, из квартиры Туманова пропала коллекция марок и ценная икона. Возможно, он поехал в Вену или Стокгольм, чтобы заняться их обменом или продажей».

НЬЮ-ЙОРК ДЭЙЛИ НЬЮС: «Олег Туманов, главный редактор отдела “Радио Свобода”, которую возглавляет американское руководство, убежденный антикоммунист, на прошлой неделе пропал из Мюнхена. Его друзья опасаются, что он погиб от рук КГБ. Его враги, напротив, считают, что он однажды появится в качестве сотрудника КГБ на пресс-конференции в Москве.

Двадцать один год назад Туманов, которому сегодня сорок два года и он напоминает медвежонка, прыгнул в Средиземное море и проплыл шесть миль, чтобы сбежать от коммунизма. В последние двадцать лет он работал в мюнхенской штаб-квартире “Радио Свобода” и поднялся до руководящей должности, на которой он контролировал и выпускал в эфир все русскоговорящие передачи.

Его друзья полагают, что он себя материально уничтожил и страдает от несчастной любви и чрезмерного потребления алкоголя. Другие коллеги считают его советским секретным агентом».

НОВОЕ РУССКОЕ СЛОВО: «В 1966 году Туманов, которому тогда был двадцать один год, убежал с советской подводной лодки, где он служил радистом, и попросил политическое убежище. После его исчезновения западно-немецкая полиция взломала его квартиру, которую он оставил в хаотическом состоянии. Туманов взял с собой все документы и ценные вещи. Уже за неделю до этого Туманов снял все свои сбережения. Предположительно Туманов вернулся в Советский Союз, хотя нельзя исключать, что его похитили агенты КГБ».

АРАБ ТАЙМС (Кувейт): «Как следует из западно-немецких источников, главный директор русскоязычной радиостанции “Радио Свобода” утонул в озере неподалеку от Мюнхена».

…Кратко: журналисты пишут свои истории. Сначала они ссылались на слова моих друзей и говорили, что я все бросил и отдыхаю себе где-то в Италии. Потом стали ходить слухи о долгах и несчастной любви. Высказывания были различные, порой диаметрально противоположные. Кто я был — жертва КГБ или агент Москвы? Мое бывшее руководство на «Радио Свобода» не сомневалось, что «Туманов непримиримый антикоммунист и защитник западного образа жизни, с полной отдачей боролся с советской властью». Безусловно, сотрудники «Радио Свобода» беспокоились не о моей репутации, а в первую очередь о своем собственном положении. Ведь они назначали Туманова на руководящие должности и сопутствовали росту его карьеры.

В противоположность этому эмигранты третьей волны особенно выдвигали свою версию и подчеркивали с уверенностью, что Туманов был агентом КГБ, специально внедренным на «Радио Свобода» и «Радио Свободная Европа» с целью сбора информации и организации подрывной деятельности. С их слов, я создавал интриги между евреями и эмигрантами других национальностей. Я даже поддерживал антисемитов и вещание антисемитских передач. Естественно, все это было враньем. Однако следует отдать им должное — они правильно предсказали, что Туманов вскоре появится в Москве и во время пресс-конференции постарается дискредитировать работу «Радио Свобода», «Свободная Европа» и ЦРУ. Так и получилось. Мои бывшие коллеги попали в самую точку.

…С появлением у меня Сергея был частично отменен мой домашний арест. В сопровождении Жени и Гали мне разрешали иногда свободно прогуливаться по Восточному Берлину. Мы иногда посещали книжные и филателистические магазины. Кроме того, у меня была возможность пополнить мой гардероб. Так продолжалось до начала апреля.

Однажды днем Галя информировала меня, что завтра приедет «высокий гость» из Москвы. «Уже рано утром», — добавила она и начала тщательно прибираться, ходить с пылесосом и убирать итак чистые комнаты виллы. Исходя из этого, на самом деле можно было предположить, что гость очень высокий. Женя в этот день не появлялся и телефон молчал тоже. Я даже не знал, как мне предстать перед этим гостем — официально в костюме с галстуком или в домашнем одеянии. Галя категорически настаивала на костюме.

Назавтра ровно в девять позвонили в дверь и Галя, накинув пальто, пошла открывать, а после этого собралась за покупками. В комнату вошли Макс и пожилой солидный мужчина, которому я тайно дал титул «старик». Позднее я узнал, что «старик» был заместителем Владимира Крючкова, директора внешней разведки КГБ. Его имя мне никогда не стало известно. Не знаю, как это сегодня, но прежде в секретных организациях редко представлялись своим настоящим именем. Это было «железным законом» конспирации. Трудно было себе представить, что кто-то будет интересоваться именем какого-то сотрудника, тем более деталями его биографии.

«Старик» производил достойное впечатление, и по его поведению было видно, что он высокого ранга. Но его костюм почему-то был изношенным. Кроме того, в глаза бросались его короткие коричневые хлопковые носки (по цвету явно не соответствующие костюму). Непроизвольно я убрал из его виду свои ноги в элегантных ботинках и носках. Быть может, в КГБ не принято одеваться в красивые костюмы. В любом случае Макс был одет так же элегантно, как и я.

«Старик» выразил желание осмотреть виллу. Заметив на кухне целую батарею пустых бутылок из-под вина и водки, он недовольно заявил: «С этим мы сейчас в Москве строго боремся». О царящих в доме чистоте и порядке ему нечего было сказать. Он только критиковал, что мы подготовили к его приезду кофе, а не чай. И разговор, который последовал, длился тоже не более четверти часа.

«Итак, хорошо, Олег Александрович, вы здесь в Берлине адаптировались, отдохнули и несколько помогли нашим людям… ваши друзья в Мюнхене в недоумении и растерянности. Они не знают, где вас искать и в какое посольство обращаться за информацией. Тем не менее я должен сказать, что некоторые предполагают, где пропал Олег Туманов. Ну ладно, вероятно, время возвращаться домой. Что вы по этому поводу думаете?»

Это был не риторический вопрос. Я скучал по Москве. «Период стагнации» растягивался и начинал меня раздражать.

«Кстати в Москве мы подготовили вам временную квартиру. Там поживете и привыкнете, акклиматизируетесь и переедете в собственную квартиру. Если вы согласны, прошу вас приготовиться к вылету завтра в семь утра».

Я проводил обоих гостей к воротам и подождал пока «Волга» исчезла за поворотом. Вскоре появилась Галина. Узнав о моем предстоящем скором отъезде, она стала ворчать, что все так неожиданно и у нее осталось мало времени на паковку чемоданов. Что здесь значит неожиданно, подумал я. Моя дорога домой длилась больше двадцати лет. Галина помогла мне укладывать вещи и предусмотрительно положила в чемодан две бутылки коньяка и блок сигарет из представительского фонда виллы. Я хотел протестовать, но моя опытная хозяйка сказала: «Забыли про антиалкогольную кампанию? В Москве, кроме лимонада, ничего не купишь выпить. Наши лидеры совершенно спятили». Ближайшее будущее показало что она была права.

Меня не встречали музыкой и цветами в международном аэропорте Шереметьево-2, в который я прибыл из Восточного Берлина. Только дюжина сотрудников КГБ знала, что секретный агент Олег Туманов возвращается после двадцати лет работы за границей.

Мое возвращение держали в таком секрете, будто вскоре я должен вернуться обратно. В аэропорте Шенефельд «старик» вместе со мной занял места в салоне первого класса самолета «Аэрофлот», прежде чем другие пассажиры поднялись на борт. Затем салон отделили от остальных пассажиров тяжелой занавеской. Когда наземный представитель «Аэрофлота» в Берлине наивно спросил «старика», на какую организацию зарегистрировать багаж, тот окинул его таким сокрушительным взглядом, что у несчастного исчерпались все лишние вопросы. «Пишите, что считаете нужным», — пробурчал он недовольно …

«Старик» явно был не в духе. Позже я узнал причину. Генерал не переносил полетов. Но уже в воздухе он выпил две рюмки коньяка и ему стало лучше. В Москве мы последними покинули самолет, когда автобус с другими пассажирами отъехал. Пограничник сопровождал нас в серую «Волгу» у самого трапа. Мы сели в машину, «старик» рядом с водителем и поехали.

Я был дома. Не для короткого визита, не как иностранный гость, а как гражданин страны и коренной москвич. Но почему меня не одолевало чувство счастья? Может, потому, что игра продолжалась, и я не мог жить нормальной жизнью советского гражданина? Меня разместили в служебной квартире КГБ, которую, как сказал «старик», я пока еще «не смогу покинуть». Меня охраняют круглые сутки, обеспечивая не только безопасность, но и контролируя мои телефонные звонки. Даже с братом я пока не могу встречаться.

Я опять был у себя дома, но был уже не тем матросом Тумановым, покинувшим в 1965 году Москву. Сюда вернулся другой человек. За моими плечами лежали два абсолютно разных и отдельных друг от друга отрезка жизни. Сейчас я начну третий. Каким он будет? Что он принесет мне? Одно пока было ясно: кто однажды решился на сотрудничество с разведкой, должен подчиниться правилам игры.

Мы поехали в один из микрорайонов Москвы, похожих своими стоящими рядом многоэтажными домами. Тут я никогда прежде не был. Все указывало на то, что этот колоссальный монотонный спальный район только что был выстроен. Жильцы сюда только въехали и еще не обжились. Моим первым временным жилищем была трехкомнатная квартира с мебелью. Кроме меня, там жили обязательная экономка Тамара и молодой человек по имени Гена, которого мне предоставили в целях личной безопасности. Видимо, Гена готовился к длительной зарубежной миссии в резидентуре, так как он часами расспрашивал меня о мельчайших подробностях жизни на Западе. Помимо этого, на объекте были смотрящие. Круглосуточно по обе стороны здания стояли две служебные машины с нарядами в три человека. Еще чаще они находились в особо оборудованном служебном помещении в пролете между нижними этажами и контролировали всех приходящих. Смена менялась каждые восемь часов.

Не могу сказать, насколько были необходимы такие меры предосторожности. Вряд ли коллеги из Мюнхена или Франкфурта попробуют вернуть меня обратно. Но кто знает? История разведок помнит и такие, казалось бы, немыслимые случаи. Искомых чекистами лиц возвращали из Западной Германии и Франции. Известно также, что британская контрразведка и США готовили тщательные планы похищения из Москвы члена известной кембриджской «группы пятерых», Дональда Маклина. Маклин длительное время работал на КГБ, и ему удалось незадолго до своего ареста бежать в СССР.

Планируя эту операцию, англичане воспользовались услугами специалистов для анализа сделанных со спутника фотографий московского района, где жил Маклин. Этот факт приводится в западных биографиях о «шпионе из Кембриджа». Ким Филби, проживший после побега через Бейрут в Москве еще двадцать пять лет, должен был смириться с тем, что рядом с ним всегда находился ответственный офицер безопасности.

Хотя в квартире уже был накрыт стол, «старик» попросил меня еще немного пригасить мой аппетит. Сам он сразу уехал. Вскоре прибыла медкомиссия из шести человек с разными аппаратами и пробирками. «Не беспокойтесь, — предупредил меня их главный, — нам только необходимо проверить ваше общее состояние здоровья». Одну из комнат тут же переоборудовали в медицинскую палату. Я оказывал врачам слабое сопротивление, но мое согласие их мало беспокоило. У них было поручение, которое они должны были выполнять. Спустя час медкомиссия завершила свою работу и, судя по всему, была довольна результатами. Врачи удалились, не приняв моего приглашения сесть за стол.

Тут есть еще одна деталь, о которой я хочу сказать. Офицер, сопровождавший нас из аэропорта в квартиру, увидев накрытый стол, заметил: «Олег Александрович, обращаю ваше внимание, что на столе нет крепких напитков. С этого момента пьем только пиво или минеральную воду. С водкой покончено». Тише едешь — дальше будешь, подумал я про себя. Посмотрим, сколько сами продержитесь. Сам я и не думал менять своих старых привычек, о чем заявил без всяких раздумий своему новому знакомому.

Уже в первые дни после своего приезда в Москву «старик» и какие-то другие руководители объявили мне, что придется выступить с пресс-конференцией в МИД.

«Вы объявите нашим и зарубежным журналистам правду о “Радио Свобода” и сообщите, насколько тесно радиостанция связана со службами разведки США, разжигая холодную войну. Вы назовете конкретные имена и факты. Это будет сенсацией».

Сенсацией? Честно говоря, эти мысли не вызвали у меня ни малейшей радости. Одно дело — в качестве тайного агента передавать информацию о людях, которых считаешь врагами собственной страны. Но совсем другое — читать доклады собравшейся публике. Я знал, что журналисты не поверят ни одному моему слову и будут требовать доказательств. Я никогда не чувствовал себя уверенным перед широкой публикой, так как у меня не было прежде подобного опыта. Похоже, что эта пресс-конференция выльется в болезненную конфронтацию. Но меня еще больше тревожило другое.

Подробности этого предстоящего спектакля для прессы явно диктовались совсем «сверху», т. е. высшим партийным и государственным руководством. Как себе КГБ представлял, я должен был выступить перед журналистами в качестве разведчика, то есть говорить о своей миссии. Но внезапно вмешался Председатель Президиума Верховного Совета СССР Андрей Громыко, формально располагавший самым высоким положением в стране. На международной арене он больше известен как министр иностранных дел, которого пресса из-за его постоянных отрицаний назвала Мистер «Нет». Внимательно ознакомившись на Лубянке с подготовленным сценарием пресс-конференции, Громыко решительно отказался от моего выступления в качестве разведчика и хмуро объявил председателю КГБ: «У нас нет, и никогда не было разведки… Эта тема больше не подлежит обсуждению».

Высокопоставленным чинам, как Андрей Громыко, никогда не перечили, какую бы глупость они ни говорили. Бывший министр иностранных дел СССР был, конечно, лучше других информирован о работе советской разведки. Как многолетний член Политбюро, он ежедневно получал сводки от 1-го главного управления КГБ, а также важнейшую информацию отдельных агентур. Он был знаком лично с многими генералами ПГУ (1-го главного управления) в Ясенево и с некоторыми даже дружил. Но это не мешало ему отрицать существование оных. Это не было шуткой или настроением старого человека, а сложившимся уже при Сталине правилом отношения номенклатуры к правде. В то время как за границей широко обсуждали деятельность контрразведки, для советского человека она все еще оставалась тайной.

Мои коллеги принялись судорожно менять сценарий. Теперь моя легенда гласила, что я попал в искусно сплетенные сети ЦРУ беглым матросом и возвращался добровольно домой с повинной. Эта версия не была правдоподобной и убедительной. Люди, которые готовили мне эту легенду по новым правилам, чувствовали это сами. Я понимал, насколько им неловко. Но я не смог найти в себе сил бороться с этой ролью в подготовленном подозрительном спектакле. Было составлено пространное заявление, которое я должен был зачитать в начале пресс-конференции. Мне также пришлось заучить ответы на некоторые возможные неприятные вопросы журналистов. Затем Министерству иностранных дел поручили проинформировать прессу и подготовить зал к конференции. Неожиданностей, по всей видимости, не ожидалось.

Но как часто бывает, удар последовал совершенно с неожиданной стороны. За несколько дней до запланированной пресс-конференции я проснулся от неожиданной острой боли в области поясницы. Меня сильно тошнило. Потом стали проявляться другие симптомы, известные мне по прежним коликам еще в Германии. Я страдал камнями в почках. Кто с этой болезнью сталкивался, поймет меня. Проверенный домашний метод — лечь в горячую ванну, принимать каждые двадцать-тридцать минут сильные мочегонные средства и запивать молоком с минеральной водой. И обезболивающее, конечно.

Я разбудил Тамару и объяснил ей свою ситуацию. Ванна, молоко, минеральная вода и обезболивающие препараты нашлись. А самого главного — мочегонного средства — дома не было. К этому моменту проснулся Гена и позвонил врачу. Но боли все не прекращались. Чтобы как-то их приглушить, я выпил полстакана коньяка из тех запасов, которые хранились у меня из Берлина, и в ожидании врача метался по комнате туда и обратно. Но, видимо, на сей раз приступ оказался таким сильным, что я на мгновенье потерял сознание и упал на пол. Мне повезло, что Гена был рядом. Он быстро привел меня в сознание. Все было бы ничего, если бы не падение, при котором я ушиб себе голову. Прибывшие вскоре врачи несколько удивились моему состоянию. Их вызвали к больному с почечными коликами, а перед ними предстал мужчина с цветущим синяком под левым глазом.

Врачи меня осмотрели и, в первую очередь, принялись за мои почки. Через двенадцать часов камни вышли. Но синяк под глазом расцветал всеми красками радуги, несмотря на все усилия врачей. На следующее утро мне стало ясно, что так я не смогу выступать на запланированной пресс-конференции. Возможно, фортуна надо мной сжалилась и предоставила мне передышку?

Кая я помню, некоторые западные газеты утверждали, что КГБ меня похитил и заставляет под пытками обливать грязью Запад. Да, мой синяк под глазом подкреплял эту версию «злодеяний Лубянки».

Вечером начальство собралось у меня в квартире. Разговор заключался в том, что делать. Задуманное «в верхах» и получившее благословление КГБ мероприятие, инициаторы которого обещали себе такой успех, срывалось. Тамара смущенно предлагала гостям кофе, в то время как я потягивал греческую «Метаксу». Я даже предложил другим по рюмочке, но все без исключения отказались. Выпили бы с удовольствием, конечно, но боязнь друг друга была сильнее. Устрашающая кампания по борьбе с алкоголем как раз была на своем пике, и некоторые функционеры уже потеряли партийные книжки, а вместе с ними — работу, из-за своего пристрастия к алкоголю.

Только по прибытии немного опаздывающего «старика» ситуация чуть разрядилась. Во-первых, он бесстрашно пил со мной коньяк и, во вторых, распорядился немедленно привезти видеомагнитофон с большим количеством фильмов. Начальство обсудило ситуацию в несколько разрядившейся обстановке и пришло к заключению отложить пресс-конференцию на две недели, пока у меня не исчезнет синяк под глазом.

«А до этого — строгий покой, — приказал мне «старик». — Только лежа, смотреть фильмы. И никаких резких движений!».

«Не беспокойтесь, — сказал я уверенно, — ремиссия не предвидится».

После того как врачи во второй раз осмотрели меня 26 апреля и установили, что я абсолютно здоров, меня во второй раз стали готовить к пресс-конференции.

Мы отправились на Зубовскую площадь, где расположен пресс-центр МИДа.

Внушительный зал с кабинами для синхронных переводчиков, с установленными телекамерами, расположенные в ряд по возвышению стулья и большая сцена навевали на меня уныние. Я понял, как неуютно мне будет тут на сцене под многочисленными взорами. Еще меньше мне нравился заместитель шефа пресс-центра Юрий Гремыцких. Для «беглого матроса» у него нашелся лишь легкий кивок головой в качестве приветствия. Он говорил со мной свысока и произвел впечатление высокомерного сноба. Я был озабочен тем, что этому человеку доверили инсценировку моего выступления и от его ума, умения и тактичности зависит успех запланированной акции. На трибуне нам полагалось действовать вдвоем — ему в качестве ведущего пресс-конференции и мне в качестве единственного собеседника. Но уже сегодня я понял, что мы не станем согласованным дуэтом.

28 апреля зал пресс-центра был переполнен. Журналисты толпились в дверях и проходах. Все ждали сенсации. Кстати, на трибуне нас все же оказалось трое со специалистом по правам человека, которому полагалось отстаивать позицию, что существование «Радио Свобода» нарушает права человека.

«Сегодня с нами будет разговаривать гражданин Советского Союза, который жил много лет на Западе. Пока он был за границей, спецслужбы США запутали его в антисоветской деятельности. Туманов работал с 1966 года на “Радио Свобода”, одном из главных центров политически-идеологической диверсии Запада. В последние годы он занимал там должность Главного редактора Русской службы и по роду своей деятельности был хорошо информирован и имел доступ к секретной информации. В ходе своей работы он убедился в подрывном характере этой организации, враждебно относящейся к советскому народу. После того как он признал свою ошибку, он вернулся на родину».

Вот такого рода чушь произносили на второй год перестройки, когда Михаил Горбачев везде объявлял об открытости советской политики! Примитивнее и глупее это звучать не могло. Я сидел рядом и чувствовал себя неловко. К каким чертям из меня делают идиота? Что должны означать фразы «запутанный спецслужбами США» и «признание собственных ошибок»? Я был разведчиком и выполнял секретное задание. Мне нечего было стыдиться. Я никогда не убивал, не выкрадывал документов и не совершал диверсионных актов. Насколько это было в моих силах, я снабжал Москву сведениями о совершавшихся против моей страны вражеских действиях. В этом я мог здесь открыто и честно признаться. Но что это за секретная возня? Что делать с этими формулировками эпохи Сталина? Зачем эти небылицы?

После представления Гремицких я зачитал текст официального, заранее подготовленного заявления. С содержанием этого документа у меня не было ничего общего. Я привожу его здесь в сокращении как типичный пример «созидательной деятельности» КГБ.