Эльфийские хроники

Морврин вздохнул с облегчением и, вытянув руку вперед, потрепал юную эльфийку по волосам. Она наконец-таки подняла на него глаза. То, что он прочел в них, заставило его съежиться так, как будто у него похолодела кровь в жилах. Вопреки своему предположению, он не увидел в них ни ревности, ни любовной досады: Блодевез и в самом деле была сильно встревожена увиденным сном, а в Элиандском лесу не принято относиться к снам пренебрежительно.

— Тебе известно, куда они пошли?

Юная эльфийка отрицательно покачала головой с таким несчастным видом, что Морврин притянул ее к себе и крепко обнял. У него в голове роем закружились мысли. Ни одно живое существо, обитающее в лесу, — в том числе и ни одно хищное животное — не могло представлять для Ллианы серьезную угрозу. Не было смысла что-то говорить по данному поводу ее матери и тем самым ее тревожить: Арианвен сейчас нуждалась в покое. Подняв глаза, Морврин увидел среди высоких папоротников и на нижних ветвях деревьев множество эльфов. Их было более чем достаточно для того, чтобы сформировать несколько групп, которые без особого труда прочешут лес, найдут в нем следы, оставленные юными охотниками, а затем разыщут и самих этих охотников.

Первыми, кто выдвинулся навстречу врагу, были три богини-чародейки: Бадб, Маха и Морриган, мать эльфов. Увидев, насколько велико войско племени Фир Болг, они сделали так, что в течение трех дней и трех ночей на это войско лил дождь из огня и крови, а затем напустили густой туман. Они сделали все это так умело, что монстры измучились, растерялись и утратили ориентацию в пространстве как раз в то время, когда Племена богини Дану выстраивались в боевые порядки.

Когда небо просветлело, стало видно два огромных войска, расположившихся одно напротив другого на равнине, покрытой огромными камнями, которые были такими высокими и узкими, что это место называли «Маг Туиред» — «Равниной Башен».

Вождем племени Фир Болг был Эохайд, сын Эрка. Он спросил, кто поведет сегодня войско в бой. Выполнить эту почетную задачу вызвался Сренг.

Племенами богини Дану правил Нуада, сын Эхтаха, сына Этарлама. Он спросил, кто пойдет во главе войска, и за это взялся сам Дагда, которому помогали его сыновья и братья.

И началась битва при Маг Туиред.

«Ведьмы, чудовища и колдуны кричали так сильно, что их голоса было слышно в скалах, водопадах и даже земных недрах», — говорится в древних сказаниях.

В атаку бросились Дагда, Огме и Брес, Нуада, король всех племен, три королевы — Эриу, Банба и Фодла, — три чародейки — Бадб, Маха и Морриган, — а также бог-врачеватель Диан Кехт, и Кредне-ремесленник, и Гоибниу-кузнец. Все они вступили в бой.

Племена богини Дану были уверены в себе, однако эта битва принесла лишь несчастья. Когда ударили друг о друга мечи тех, кто находился в первых рядах, это стало началом долгого периода грусти и разочарований.

4

В направлении Силл-Дары

Ему предстояло умереть.

Причем очень скоро — через каких-нибудь несколько часов. Жизнь у него отнимет либо холод, либо истощение, либо голод… Или они все вместе. Махеолас уже два дня ничего не ел. Его почти голое тело покрылось синяками, ссадинами и царапинами. В холодной речной воде он продрог аж до мозга костей. В течение всей ночи он плыл вниз по течению, держась за свой маленький «плот», колотя по воде руками и ногами (и для того, чтобы удерживаться на поверхности воды, и для того, чтобы окончательно не замерзнуть) и всматриваясь в ночную темноту, чтобы заранее заметить те или иные препятствия или же, возможно, огонек в окне какого-нибудь жилища. Он, несомненно, в конце концов впал бы в забытье от изнеможения, но тут вдруг «плот» с силой ударился в рухнувшее дерево, лежащее поперек потока воды, которое он не заметил. От удара «плот» рассыпался, но Махеолас успел вцепиться в одну из веток упавшего дерева. Поток воды подтащил его ближе к стволу и прижал к шершавой коре и торчащим из ствола сучкам. Махеоласу удалось, ухватившись за ствол, вскарабкаться на него и как по мосту добраться до берега. Едва мальчик ступил на сушу, как тут же потерял сознание.

Когда Махеолас очнулся, то почувствовал, как сильно саднит исцарапанное тело, как набухла кожа от долгого контакта с водой. На мальчика навалилась страшная усталость, он едва мог пошевелить рукой или ногой. Уже наступил день, но солнце почему-то почти не давало тепла — как будто уже наступила настоящая зима, — а потому согреться в солнечных лучах у Махеоласа возможности не было. Малейшая попытка пошевелиться причиняла ему такую боль, что несчастный предпочел и дальше лежать на берегу, дрожа и стуча зубами от холода. Если бы Бог, который, по словам монахов, является источником всего сущего, сжалился бы над ним, то, наверное, позволил бы ему умереть. Однако желание Бога оставить его, Махеоласа, в живых было, похоже, непоколебимым. Единственное, что позволял страдальцу Бог, — так это периодически терять сознание и тем самым на какое-то время получать передышку от мук души и плоти. Однако малейшего дуновения ветра, треска дерева или крика птицы было вполне достаточно для того, чтобы он снова пришел в себя. При каждом таком «пробуждении» он чувствовал себя все более и более слабым, но при этом все еще был жив. Он видел, как над ним кружатся, зловеще каркая, вороны. Махеолас чувствовал, как в его кожу впиваются какие-то противные насекомые, выползающие из ила. Наконец мальчик услышал какие-то голоса и увидел высоко над собой лица ангелов.

— Он мертв?

— Думаю, что нет… У него открыты глаза, но нас он, похоже, не слышит.

— Кто-нибудь из вас его знает? Из какого он клана?

— Понятия не имею. Он не… Мне кажется, что он — не эльф.

— Что ты говоришь?

Морврин раздвинул своих товарищей и наклонился над краем обрыва. Лежащее двумя першами ниже скрюченное тело Махеоласа было таким же бледнокожим, как у эльфа. Да и волосы у него были такими же черными, как у большинства эльфов (хотя и очень короткими). Морврин передал свой лук Динрису — мастеру-кузнецу с бледными глазами, с которым дружил еще с тех далеких времен, когда могучие дубы Силл-Дары были всего лишь маленькими деревцами. Одного лишь взгляда хватило для того, чтобы они друг друга поняли: Динрис лег на землю, а Морврин стал спускаться вниз, цепляясь руками сначала за лук, один конец которого крепко удерживал Динрис, а затем за торчащие из земли корни. Наконец он оказался возле лежащего на земле подростка и опустился рядом с ним на колени. Он медленно приподнял голову мальчика, посмотрел в его — уже помутневшие — глаза и едва удержался от того, чтобы не отпрянуть с отвращением назад.

Это был человек…

В отличие от большинства стоящих сейчас на берегу эльфов, Морврин уже видел людей и даже, выбираясь за пределы леса, заглядывал в их поселения. Сейчас перед ним лежал подросток, подстриженный так, как у людей стригут послушников.

Что делал этот полумертвый и почти голый послушник на берегу реки, причем в самой глубине леса? Эльф отвел взгляд в сторону и глубоко вздохнул, чтобы подавить возникшее у него дурное предчувствие. Те, кто остался там, наверху — Динрис и все остальные, — ждали, что он им скажет. По какой бы причине этот подросток-человек ни оказался на этом илистом берегу реки, он был для эльфов чужаком. А ведь прямо сейчас дети эльфов, находящиеся где-то в лесу, подвергаются, возможно, большой опасности… Стоит ли обременять себя возней с подростком, тем более что он уже при смерти? С другой стороны, не было ли неожиданное появление человека аж в самой глубине леса как-то связано со сном, который увидела Блодевез? Может, она видела именно его кровь? И именно его смерть?

— Ну так что? — послышался сверху голос Динриса. — Ты его знаешь?

Морврин уже собрался что-то ответить, как вдруг лежащий на земле подросток резко схватил его за руку и начал говорить что-то почти не слышным отрывистым голосом вперемешку со стонами и кашлем. По его взгляду, однако, было и без слов понятно, что он пребывает в отчаянии и умоляет о помощи.

— Рестан, нитх, — пробормотал король… — Рестан бютан сорг.

Этот древний язык успокоил Махеоласа, и он снова впал в бессознательное состояние. Морврин поднял его с илистого берега на руки и понес.

— Ты был прав, Динрис! Это не эльф. Это подросток-человек. Он — из того народа, который живет возле озера, далеко за пределами леса.

— Человек?

— Что может здесь делать человек?

— Я думал, что люди существуют только в сказках, которые рассказывают малышам!

— Перестаньте трещать, как перепела, и помогите мне поднять его наверх! — рявкнул Морврин. — Он ранен! Динрис, нужно смастерить для него носилки.

— Я этим займусь, господин.

Эльфам пришлось повозиться, пока им удалось поднять Махеоласа на крутой берег. Затем они насобирали коры липы, зверобоя и корней окопника и обработали ему раны. При помощи коры ивы они сняли жар. Подросток все это время то ли спал, то ли находился в бессознательном состоянии. Подняв мальчика на носилках, которые смастерил Динрис, эльфы почувствовали, что он почти ничего не весит.

— Возвращайтесь домой, — тихо сказал Морврин, когда они уже были готовы идти. — А я продолжу поиски детей.

— Я пойду с тобой!

— Нет, Динрис! Нас всего лишь четверо. Для того, чтобы нести носилки, нужны как минимум двое. Еще один нужен для того, чтобы держать наготове лук и стрелы и в случае чего защитить остальных.

— От кого и от чего их защищать-то?! Что может произойти с нами в нашем лесу?

Морврин показал кивком на подростка-человека.

— В Элиандский лес явились люди… Он, по всей видимости, был не один.

Динрис, проследив за взглядом Морврина, тоже посмотрел на лежащее на носилках тщедушное тело, а затем пожал плечами.

— Я не понимаю, какую опасность для нас могут представлять люди!

— Гораздо бóльшую, чем ты можешь себе представить, друг мой. Гораздо бóльшую, чем ты можешь себе представить…

Динрис нахмурил брови, несколько мгновений поразмышлял, а затем подошел поближе к своему товарищу.

— Ты думаешь, что Блодевез видела в своем ужасном сне людей?

— Не знаю. Вполне возможно… Отнесите его к Гвидиону и расскажи обо всем королеве. Они и решат, что делать дальше.

Динрис молча посмотрел на Морврина, а затем покачал головой, прикоснулся к его ладони и пошел по направлению к Силл-Даре. Вслед за ним отправились и двое эльфов, с носилками. Оставшись в одиночестве, король Элианда подошел поближе к реке и затем долго рассматривал противоположный берег, однако так и не заметил никаких признаков того, что Лландон и прочие юные охотники недавно по этому берегу прошли. Взяв свой лук, Морврин быстрым шагом — почти бегом — пошел прочь, надеясь лишь на то, что другим группам, отправившимся на поиски юных охотников, повезло больше, чем ему и его спутникам.

Как только Морврин ушел, от ивовых зарослей отделился тонкий силуэт, закутанный в плащ цвета листьев, который до сего момента прятался в этих зарослях. Это существо внимательно осмотрело следы, оставленные на земле «высокими эльфами», а затем откинуло назад свой капюшон и издало долгий свист. Сразу же из своих убежищ появилось еще три таких же существа. Они были меньше ростом, чем только что ушедшие отсюда эльфы, но тоже относились к числу эльфов. Они принадлежали к тем кланам, которые жили на границе леса и которых называли «зелеными эльфами», поскольку раскраска их муаровых плащей варьировалась от изумрудно-зеленого до коричневато-зеленого цвета, что делало их практически невидимыми в лесу. Они тихонько поговорили о чем-то на своем своеобразном языке, а затем все вместе тоже отправились в направлении Силл-Дары.

В хижине, сооруженной из веток, царили тишина и спокойствие. Вытянувшись на ложах из сплетенных ивовых прутьев, абсолютно голые Лландон, Маерхен и Ллидас уснули, убаюканные медленной песней, которую неустанно повторяла Ллиана еще с того момента, когда они пришли в это убежище. Пение целительных рун, которые она также и написала в виде символов на их коже раздавленными цветами зверобоя, само по себе не могло привести к затягиванию их ужасных ран, но, по крайней мере, позволяло им оставаться в живых до тех пор, пока к ним не придут на помощь.

Элиас присоединился к ним во втором часу дня. Он выглядел таким встревоженным, что Ллиана не осмелилась спросить о том, что он увидел на поляне. Он был таким же большим и сильным, как Лландон, а из лука стрелял даже лучше вожака. Ллиана всегда его немного побаивалась, а особенно когда они возвращались в Силл-Дару с охоты, таща на себе свою окровавленную добычу. Сейчас же Элиас повиновался ей так, как будто только и ждал ее распоряжений. Она сказала ему, чтобы он отправился за помощью и чтобы возвращался побыстрее вместе со знахарками и таким количеством эльфов, которого хватило бы для того, чтобы перенести раненых.

После того, как Элиас ушел, Ллиана, убаюканная своими собственными заклинаниями, потеряла чувство времени. Руны пропитали ее душу не в меньшей степени, чем душу раненых. Ясень, чтобы они открыли душу ее магии; конь, чтобы прогнать боль; жилище, чтобы почерпнуть силу из окружающей природы. Она произносила нараспев эти три руны тихим голосом — произносила снова и снова, час за часом, пока их магия не начала действовать.

Битх оферхеах, элдум дире, ститх он статхуле, стеде рихте хилт, тхеах хим феотхан он фирас мониге. Битх фор эорлум аетхелинга вин, хорс хофум вланк, хакер хим хаелетх имбе велеге он викгум, врикслатх спраесе, анд битх унстиллум аефре фрофур. Битх оферлеоф аегхвилкум мен, гиф хе мот хакер рихтес анд герисена он брукан он болде блеадум офтаст. (Ясень очень высок и любим эльфами. Он стоит крепко и непоколебимо Даже когда враг приходит, чтобы с ним сразиться. Конь — королевская радость. Он выступает горделиво, когда о нем говорят Богатые всадники, которые его окружают. Для того, кто встревожен, он является утешением. Жилище дорого сердцу каждого, Если оно может сохранить в целости Богатые урожаи).

Ллиана постепенно замолкала, однако песнь продолжала звучать в ее голове. Когда девушка убедилась, что раненые уснули, ее охватило настойчивое желание выйти из хижины на свежий воздух. Солнце стояло уже высоко, воздух был прохладным, щебетанье птиц и голос ветра смешивались с шепотом леса. Сама того не осознавая, эльфийка пошла куда глаза глядят, мысленно радуясь возможности вырваться из тяжелой атмосферы их убежища. Однако не прошла она и полумили, как ее охватило дурное предчувствие: ей почему-то стало казаться, что происходит что-то ненормальное. Затем она поняла, в чем дело: щебетание птиц стало другим. Ллиана не настолько хорошо разбиралась в птичьем языке, чтобы понимать смысл той или иной трели, но сейчас для нее было очевидным, что в щебетании пернатых братьев зазвучала тревога. Юная эльфийка с заколотившимся от волнения сердцем вытащила из ножен серебряный кинжал и огляделась по сторонам, однако ей не удалось заметить какой-либо опасности среди окружающих ее деревьев и зарослей. Тогда она закрыла глаза и прислушалась. Откуда-то издалека до нее донеслись еле слышные стоны. Еще больше напрягши слух, она сумела определить, что они доносятся со стороны заката, причем с расстояния менее полета стрелы. В этом направлении находилась Силл-Дара и именно туда несколькими часами раньше пошел за помощью Элиас. Не замечая того, как ее тело начало дрожать, Ллиана пошла на звук стонов и вскоре заметила какие-то движения в зарослях, а затем увидела, что по земле кто-то ползет. Ей стало очень страшно, однако она продолжала идти, не сворачивая, держа наготове кинжал. Когда до ползущего оставалось уже совсем небольшое расстояние, она увидела краем глаза разбросанные по кусту падуба стрелы и сломанный лук, висящий на тетиве на одной из ветвей. Ллиана узнала в этом луке лук Элиаса, а в стрелах — те стрелы, которые он взял у Лландона. Затем она увидела на земле тело своего друга.

Элиас ее не заметил. Возможно, он уже утратил способность видеть. На его лице виднелись ужасные царапины, а одежда превратилась в лохмотья. Одной ноги у него не было, и, передвигаясь ползком, он оставлял позади себя кровавый след на покрытых инеем опавших листьях и траве. Ллиана остановилась, как вкопанная, и от охватившего ее ужаса не могла даже пошевелиться. Элиас продолжал ползти к ней, все время издавая стоны. Ллиана вдруг почувствовала, что неподалеку находится кто-то еще. Несколько мгновений спустя ее ноздри уловили смрад еще более тошнотворный, чем запах крови, и из кустов до нее донеслись звуки прерывистого хриплого дыхания. Среди листьев мелькнула морда черного волка, и затем он вышел из кустов, ковыляя на трех ногах. Этот зверь уставился на Ллиану своими желтыми глазами, словно бы пытаясь ее загипнотизировать, и оскалился, обнажая клыки, на которых еще были видны кусочки плоти и кровь Элиаса.

Ллиана выдержала этот взгляд, и волк первым отвел глаза в сторону, но при этом продолжал медленно идти по направлению к своей — уже искалеченной им — добыче. Его правая передняя лапа была скрючена и прижата к грудной клетке, а на боку виднелась глубокая рана. Эльфийка вспомнила о том, что ей говорил Лландон: это, по-видимому, был тот волк, которого сильно ранил олень и который отвлек на себя внимание эльфов, дав возможность уцелевшему — и самому большому — волку напасть на них неожиданно. Ллиана не осмеливалась отвернуться от него, однако ее охватил ужас от одной лишь мысли о том, что эти хищники, возможно, сейчас собираются прибегнуть к той же тактике и что в данный момент один из них притаился в зарослях позади нее и вот-вот нападет на нее со спины.

Когда Элиас дополз и коснулся ступни Ллианы, она вскрикнула от страха, и этот ее крик смешался с рычанием волка, бросившегося на свою добычу. Последующие события происходили так быстро, что Ллиана, не успевая думать, действовала лишь машинально. Она почувствовала сильный удар и мерзкий запах волка, который неистово бросился на нее. Она вскрикнула от боли, чувствуя при этом, как ее кинжал вонзается в грудь волка и как затем рукоятка выскальзывает из руки. Ллиана упала, покатилась по земле, схватила первую попавшуюся под руку большую сухую ветку. Вскочив, эльфийка подбежала к зверю и принялась с неистовыми воплями колотить его увесистой веткой. Она бешено била его веткой до тех пор, пока не заметила, что ветка превратилась в обломки, а волк лежит на земле абсолютно неподвижно.

Последнее нападение хищника доконало Элиаса, и он не подавал признаков жизни. Серебряный кинжал Ллианы, поблескивая, торчал из черной, как смоль, груди волка, войдя в нее более чем на десять дюймов.

Эльфийка опустилась на землю и просидела неподвижно довольно долго — может быть, даже час-другой, — пока наконец не нашла в себе силы подавить охватившую ее тело дрожь, подняться на ноги, подойти к убитому зверю и вытащить из его груди кинжал. Ллиане еще никогда в жизни не приходилось испытывать такой жуткий страх и столь огромный гнев. Страх уже потихоньку улетучивался, а вот гнев внутри нее все клокотал и клокотал. Как ранее у Лландона, Мингана и других юных охотников, лицо девушки утратило сейчас свою красоту, и если бы его увидел человек, то наверняка решил бы, что это лицо вампира. Как только кинжал снова оказался в руке, желание убивать пересилило страх, и она стала удар за ударом со всего размаха вонзать клинок в морду, грудь и лапы зверя. Она делала это до тех пор, пока не свалилась наземь от изнеможения.

Когда Ллиана открыла глаза, уже наступил день. Лес жил своей обычной жизнью. Юная охотница с трудом поднялась на ноги. У нее возникло ощущение, что все ее кости переломаны, а ее занемевшая правая рука — рука, в которой она во время схватки с волком держала кинжал — уже никогда больше не будет ее слушаться. Когда она повернула голову в сторону Силл-Дары, сердце в груди Ллианы аж подпрыгнуло: стоя на шаг впереди группы эльфов, облаченных в длинные муаровые плащи, ее мать Арианвен изумленно смотрела на дочь.

Битва продолжалась в течение многих-многих дней. Брес — высокий, как башня, воин — убил сто пятьдесят врагов и затем сошелся в поединке с Хайдарабадом, вождем племени Фир Болг. Их богатырь Сренг убил, в свою очередь, три сотни наших воинов, а затем вступил в схватку с нашим королем. Нуада нанес ему множество ран, однако Сренг ударом своего ужасного меча отрубил ему правую руку аж по самое плечо и наверняка прикончил бы его, если бы Дагда не пришел королю на помощь и не обратил врага в бегство.

В этот трагический день во время поединка с Хайдарабадом доблестный Брес получил девять ран. Многие из наших подумали, что он погиб, и, ведомые жаждой мщения, стали сражаться с таким бешенством, что воинов племени Фир Болг охватил страх. Почувствовав изнеможение от неистовых схваток, вождь Эохайд подозвал своего сильнейшего богатыря Сренга и поручил ему командовать сражающимся войском, а сам удалился, чтобы испить воды и отдохнуть. Заметив это, наши друиды повернули течение рек и ручьев так, чтобы вождь племени Фир Болг не смог добраться до них и утолить жажду, а сыновья Немеда тем временем напали на него с неимоверной яростью. Эохайд и наши герои погибли вместе: их кости были переломаны и залиты их собственной кровью.

Сренг продолжал сражаться в течение еще одного дня и еще одной ночи, пока наконец ужасы поля боя и огромные потери с обеих сторон не заставили оба войска отступить.

Туата Де Дананн перегруппировались вокруг Нуады на Холме Слез. Когда король потребовал от Дагды сообщить ему последние новости относительно битвы, тот горько запричитал:

«Безмерное упоение солдат, Огромное число ран на телах героев… Беспощадные мечи пронзили вам тело, Воины племени Фир Болг вас победили».

Племя Фир Болг, однако, утратило в битве своего вождя Эохайда, а их общие потери и усталость были столь огромными, что они тоже сочли себя побежденными.

«Если мы станем сражаться и дальше, то все погибнем», — с горечью сказал воинам Сренг. Поэтому битва закончилась заключением договора, согласно которому вся земля была разделена между племенем Фир Болг и племенами богини Дану.

Однако, расходясь в стороны, все знали, что когда-нибудь будет еще одна битва.

5

На границе королевства

Сейдерош нельзя было назвать ни городком, ни деревней. Люди просто жили в этом местечке — как и в многих других аналогичных местечках — у основания крутых гор и гладких холмов, отделяющих королевство Логр от Черных Земель. Жили в пещерах или же в хижинах из ветвей, поскольку не имели обыкновения строить что-либо более прочное. У обитателей этой территории не имелось ни укрепленных границ, ни крепостей: во-первых, потому, что они полагали, что весь мир принадлежит им; во-вторых, потому, что они не придавали большого значения материальным ценностям, богатству и даже власти. Их сила была для них предметом гордости, а война считалась у них почетным делом. Все остальное, с их точки зрения, значения не имело.

Когда-то в прошлом войска короля предприняли попытки их покорить. После двух лет военных действий против почти невидимого противника — войны без единой битвы, когда войско лишь совершало изнурительные марши, неся потери от нападений на него из засады и во время мелких стычек — король Кер отказался от затеи завоевать эту скалистую территорию, покрытую снегом. Был заключен в надлежащей форме договор, который отдавал во владение северянам земли, которыми они и так уже владели, и возлагал на этих варваров обязанность защищать то, что отныне называли Пограничной областью королевства Логр, от монстров, обитающих в стране Горре.

Поначалу большого смысла в этом не было. Однако мало-помалу у границы гор возникли поселки, охраняемые гарнизонами, состоящими из лучников, и северяне в конце концов приучились торговать с этими городами, а не попросту грабить их, и это считалось значительным улучшением общей ситуации на северных границах королевства.

Ничего не изменилось с тех далеких времен, если не считать того, что варвары, общаясь с солдатами короля, научились стрелять из лука и стали обменивать меха, золото и драгоценные камни, которые они находили в стенах своих пещер, на медные кольчуги, железное оружие, а зимой — на зерно, употребляемое в пищу.

Это была эпоха, в которую — как и в каждый год испокон веку — жители Пограничной области вдруг развернули бурную деятельность. Как только первый снег покрывал горы и как только мороз начал постепенно сковывать водоемы, они поняли, что теперь им нужно действовать быстро. Через несколько недель холод и ветер очень сильно стеснят их перемещения. Женщины собирали плоды в лесу, дети ловили рыбу в реках и ручьях и ставили силки в лесных зарослях, старики готовили жилища к холодному времени года. Что касается жителей деревни Сейдерош (их было чуть больше трех сотен), то они отправились на поиски мяса. Большинство из них спустились на холмистую равнину, чтобы поохотиться там на диких буйволов. Остальные отправились в горы — отправились туда по тропинкам, о существовании которых было известно только им одним.

Группа жителей деревни Сейдерош, старостой которой был Кетилл, завалила медведя, разрезала на куски и уже даже принялась коптить его мясо в одной из своих пещер. Однако это было еще не все: в течение двух дней некоторые из этих варваров, подбираясь все ближе и ближе к горным вершинам, преследовали стадо горных баранов. На утро третьего дня, несмотря на сильный холод, большую высоту и снег, которые затрудняли продвижение по горам, эти грубые люди, похожие в своих меховых одеждах на зверей, снова отправились вслед за баранами и… неожиданно остановились: они уже добрались до такого высокого места в горах, которого до них никто еще не достигал, и откуда открывался великолепный вид на всю раскинувшуюся внизу равнину. Этот вид поразил их воображение. Менее чем в полумиле от этого места единственный проход в Черные Земли зиял большой выемкой между двумя крутыми горными вершинами. Кетилл стал стряхивать с одежды снег. Его густая взлохмаченная шевелюра и светловолосая борода были покрыты инеем, а лицо очень сильно раскраснелось. Он не стал отдавать никаких распоряжений (варвары вообще редко что-то говорили), а довольствовался тем, что улыбнулся своим людям и, прежде чем снова тронуться в путь, указал им движением подбородка на проход между горными вершинами. Его спутники безропотно последовали за ним. Они уже потеряли интерес к горным баранам — тех ведь можно будет разыскать и на обратном пути. А вот добраться до горного перевала и начертать где-нибудь на скале свой знак — это было делом почетным. Это было чем-то таким, о чем не стыдно потом рассказывать долгими зимними вечерами…

Двумя часами позже от их гордости за самих себя почти не осталось и следа. Перевал, казалось, находился так близко, что до него долетела бы выпущенная из лука стрела, однако каждый шаг теперь требовал огромнейших усилий. Они оставили лежать на снегу свои мешки, которые носили на спине, и санки, на которых тащили по снегу охотничью добычу. И взяли они с собой лишь рогатины, которые глубоко вонзали в снег перед каждым шагом, чтобы, крепко вцепившись в них обеими руками, продвинуться немного вперед.

Фрейр, сын Кетилла, находился уже на грани изнеможения. Ему недавно исполнилось семь лет — то есть он достиг возраста, когда заканчивается детство, — но, несмотря на крепкое телосложение, данное испытание было выше его сил: хотя он и широко разинул рот, дышать у него уже почти не получалось; глядя на спину своего отца, он видел какие-то яркие пляшущие точки; его ладони и ступни занемели от холода, а одежда отяжелела от налипшего на нее снега. Фрейр остановился: всё, он больше не мог сделать ни одного шага. Его спутники стали один за другим обходить его кто справа, кто слева. Они шли, издавая звуки, похожие на рычание медведя, и глядя лишь себе под ноги. Чрезмерная нагрузка уже почти превратила их из людей в зверей. Когда Фрейр уже начал было падать на снег, чья-то рука схватила его сзади и помогла устоять на ногах.

— Не стой, иди, — пробурчал в его ухо Энарр. — Мы уже почти пришли…

Фрейр попытался оттолкнуть своего спасителя, но тот засунул горлышко бурдюка между потрескавшимися губами Фрейра — и юный варвар, сделав глоток, почувствовал, что его горло словно бы обожгло огнем. Это была настойка можжевельника, используемая варварами и в качестве горячительного напитка, и для разжигания костров, и для промывания ран. Фрейр один раз уже пробовал ее, когда был еще маленьким и случайно принял за воду. Этот случай оставил в его рассудке жуткие воспоминания. На этот раз, однако, настойка придала ему сил, которых, во всяком случае, хватило для того, чтобы сделать еще один шаг, и еще, и еще — пока он не догнал Кетилла.

Следуя примеру его отца, мужчины остановились на расстоянии броска камня от перевала и опустились — почти упали — на снег. Их лица были покрыты потом, они тяжело дышали. Фрейр в силу присущей ему гордости прошел на два шага дальше всех остальных и затем, изнуренный этими своими последними усилиями, рухнул на снег. Чувствуя, что сердце у него так бешено колотится, что вот-вот выскочит наружу через его широко раскрытый рот, Фрейр увидел, как отец бросил на него быстрый взгляд и одарил его за стойкость чем-то вроде ободряющей улыбки. У Фрейра уже не было сил на то, чтобы как-то отреагировать. Ветер, дующий через проход между горными вершинами, сердито рычал и лупил по лицам снежинками, от которых приходилось зажмуриваться. Обе эти горные вершины, которые гоблины из Черных Земель называли «Азангил» и которые были похожи на башни, нависающие над стенами гигантской крепости, поражали воображение варваров своей массивностью. Кетилл, держась за свою рогатину, поднялся на ноги и, обведя взглядом своих людей, понял, что они с нетерпением ждут, когда он прикажет им отправиться в обратный путь. Он и сам, возможно, с радостью повернул бы назад, если бы находился здесь один или не был старостой. Все намного проще, когда ты всего лишь должен кому-то подчиняться… Чувство чести же требовало от него, чтобы он пошел дальше вперед, а потому он, согнувшись в попытке уберечь себя от шквального ветра, стал без остановок карабкаться дальше, пока наконец не достиг середины прохода между горными вершинами.

Почти в тот же самый миг остальные охотники увидели, как он рухнул на колени и пополз к одному из горных склонов и укрылся в его тени. Когда староста обернулся и посмотрел на своих спутников, они увидели на его лице такое перепуганное выражение, что не на шутку испугались и сами. Со стороны могло показаться, что Кетилл только что заглянул в глаза самой Смерти. Фрейр, как и все остальные, напряженно ждал от Кетилла какого-нибудь приказа или жеста, указывающего, что им теперь надлежит делать, однако Кетилл продолжал сидеть, скорчившись от страха, возле крутого каменистого склона. Будучи больше не в силах смотреть на подобную беспомощность отца, юный варвар поднялся и, превозмогая бешеное сопротивление ветра, направился к проходу между горными вершинами.

Когда он туда дошел, ему поначалу показалось, что он утратил способность видеть. День уже начался, но Черные Земли, находившиеся по ту сторону перевала, были погружены в полумрак — такой, какой бывает во время грозы. Небо там заволокли густые темные тучи, а сама земля была такой же черной, как ночная темнота. И тут Фрейр заметил вдали то, что чуть раньше него увидел Кетилл, — огромное огненное озеро, похожее на скопление вулканической лавы и окруженное тысячами отдельных светящихся точек. Фрейр прилег на снег, чтобы ему было легче противостоять ветру, и стал глазеть на это странное зрелище, недоумевая по поводу того, что же в нем такого ужасного. Ветер вдруг подул в другую сторону, и стало тихо. Эта тишина продлилась не дольше нескольких мгновений, но мальчик — как и его отец до него — услышал грохот боевых барабанов и глухой топот тысяч ног, шагающих в каком-то определенном ритме.

Огненное озеро было в действительности не чем иным, как марширующим войском.

К их королевству приближались монстры, обитающие в Черных Землях.

Махеолас проснулся на постели из мха, находившейся в каком-то темном подземном жилище, в котором пахло скошенными травами. При первой же попытке подняться он почувствовал, что его руки и ноги так сильно вымазаны в глине, что он не может ими даже и пошевелить. Единственное, что у него получалось — так это поворачивать голову, и, повернув ее, он увидел, что возле изголовья его кровати сидит старик, облаченный в длинное одеяние, на котором от света горящих в очаге веток бегают красноватые отблески.

— Господин, он проснулся.

— Я вижу…

Послушник повернулся к тому, кто заговорил первым (заговорил на языке, которого он не понимал), однако увидел лишь нечеткий силуэт, прислонившийся к стене.

— Иди скажи об этом королеве, — прошептал старик. — А я останусь с ним.

Силуэт отделился от стены и вышел из жилища. За то мгновение, на которое он отодвинул завесу, закрывавшую вход, Махеолас успел заметить, что это всего лишь подросток примерно такого же возраста и роста, как и он сам, и что у него длинные черные волосы и мрачное, почти злобное лицо. А еще он за это мгновение успел окинуть взглядом помещение, в котором находился. Оно представляло собой всего лишь что-то вроде очень большой норы со стенами, покрытыми переплетенными ветками, и с таким низким сводом, что он, Махеолас, вряд ли смог бы выпрямиться в ней в полный рост. В таких жалких условиях могли жить только эльфы. Получается, что он угодил в руки к эльфам, и они — одному только Богу было известно зачем — упрятали его в эту нору.

— Не бойся. Страх может быть еще более смертоносным, чем стрела.

— Я не боюсь…

Махеолас запнулся, неожиданно для себя осознав, что с ним заговорили на его языке.

— Кто вы? И где я?

Старик весело рассмеялся и сместился так, чтобы подростку стало видно его лицо. У него были длинные седые волосы и густая седая борода. Борода эта была похожа на бороды некоторых старых монахов, однако черты его лица, его кожа и его глаза были такими, как у эльфов.