Эльфийские хроники

Гвидион произнес эти слова так громко, что все его ученики вздрогнули, а воробьи, сидевшие на дубе, к которому он прислонился спиной, дружно сорвались с веток и улетели прочь. Все посмотрели на молоденькую эльфийку, которая, откинув голову назад и закрыв глаза, подставила свое лицо ласковым лучам солнца. Поначалу она, похоже, даже не поняла, что обращаются к ней, и лишь когда ее соседи, сдерживая смех, стали толкать ее локтями, она медленно выпрямила голову, открыла глаза и уставилась на старого друида абсолютно невинным взглядом.

— …Нуаде, сыну Эхтаха, Этарлама, Орды, Аллаоя, Тата, Табхарна, Энны, Иобатха, Беотхаха, прорицателя Йарбхойнеола, Неймхеадха, учитель, — произнесла она на одном дыхании тихим и спокойным голосом.

Гвидион покачал головой, и от такого движения его длинные седые волосы на мгновение закрыли морщинистое лицо — закрыли так хорошо, что никто из учеников не заметил, что он улыбается. Подняв глаза, он посмотрел на безоблачное небо сквозь голые ветки старого дерева, под которым он сейчас находился, проводил взглядом летящего вдалеке сокола и затем снова обратил свой взор на своих учеников — десять юных эльфов, возраст которых был от пятидесяти до шестидесяти зим. Дети, едва освоившие огамическое письмо[6] и научившиеся понимать голос ветра. Некоторые из них, наверное, через несколько десятков смен времен года смогут стать друидами, черпающими свои знания от деревьев. Возможно, тот или иной из них даже удостоится того, чтобы зайти в священную рощу и получить просветление…

А вот Ллиана… Ему снова пришлось подавить в себе улыбку. Гвидион познакомился с ней семь или восемь зим назад, то есть совсем недавно, но ему уже тогда было ясно, что мудрость друидов — не для этой девушки. Ллиана никогда не станет мастером в каком-нибудь виде искусств, хотя из всех его учеников она самая одаренная: несмотря на живость ума и удивительную память, которую она только что еще раз продемонстрировала, ее судьба будет другой.

Возможно, ему следовало бы об этом побеспокоиться, пока еще не стало слишком поздно. Придет день, в который он достанет руны, чтобы погадать и узнать, что ее в жизни ждет…

Среди всех эльфов, населяющих мир, у эльфов Элиандского леса была особая судьба, которую ни один друид не мог позволить себе не знать и должен был принимать во внимание. Другие эльфы жили на опушках леса, а некоторые — даже в безлесной местности, а именно на холмах или болотах, вдалеке от священного центра большого леса. У таких эльфов не было другой заботы, кроме как выжить — выжить в мире, который с каждым днем становился для них все более и более чуждым. А вот те, кто жил здесь, вокруг этой рощи, именуемые представителями других кланов «высокими эльфами», являлись прямыми потомками Морриган, дочери Дагды, и в силу этого божественного родства каждому из них — независимо от того, осознавали они это или нет — была уготована какая-то важная роль.

Роль Гвидиона, в частности, заключалась не только в том, чтобы обучать молодежь всему тому, что эльф должен знать об окружающем его мире, но также и в том, чтобы выявлять таланты и затем помогать им избрать соответствующий путь в жизни. Одни из юнцов обладали способностью понимать песню ветра, а потому им надлежало стать мастерами в том или ином виде искусств — прорицателями, знахарями, друидами или магами. Вторые от рождения обладали знаниями и навыками, необходимыми для обработки металлов. Третьим предстояло стать бардами, менестрелями или охотниками. Четвертые должны были посвятить свою жизнь пению лука и стрелы.

Что касается таланта Ллианы, то он проявлялся так ярко, что относительно него не могло быть никаких сомнений. Вместе с тем он был виден не совсем четко, был как бы завуалированным и похожим на солнце, спрятавшееся за облаками. Другие эльфийки были более красивыми, более проворными и более активными, но зато Ллиана обладала даром привлекать к себе все живые существа и выжимать из них в максимальной степени то, что ей от них требовалось. Вплоть до недавнего времени старый друид полагал, что благодаря своему ненасытному стремлению все познать и всему научиться Ллиана когда-нибудь станет друидессой и что она, возможно, даже останется вместе с ним в Силл-Даре — священном сердце Элиандского леса. Но он, по всей видимости, ошибался… Чтобы изучить приметы леса, нужно быть прилежным. Нужно научиться медлительности, молчанию, неподвижности. Деревья не разговаривают с теми, кто движется быстро.

Гвидион несильно пошлепал себя по губам длинным мундштуком своей трубки, изготовленной из фарфоровой глины. Теплая трубка приятно согревала ладонь. Зима наступит уже скоро. Медно-желтая красота осени сменится белизной снежного покрова. В отличие от большинства эльфов, у которых листопад вызывал тоску, Гвидиону нравилось смотреть на падение ярко-желтых и бордово-красных листьев, предшествующее наступлению холодного времени года. Пение лесов становилось при этом более тихим, но оставалось безмятежным и не преисполненным грусти. Позднее, возможно, Ллиана сумеет узреть в листопаде красоту…

Вдруг осознав, что наставнику не к лицу о чем-то мечтательно задумываться, находясь перед своими учениками, Гвидион схватил длинную палку, которую положил возле дерева, со вздохом поднялся на ноги и разгладил свое одеяние. Оно было красным с коричневатыми — цвета коры — оттенками.

— Ну хорошо, — сказал он. — Завтра я расскажу вам о битве при Маг Туиред или, может, о ягодах бузины… Ступайте!

Сидящая рядом с Ллианой светловолосая эльфийка (вообще-то такие волосы у эльфов встречались довольно редко) что-то прошептала ей на ухо, а затем, поскольку подруга на это никак не отреагировала, подняла руку и стала махать ей до тех пор, пока Гвидион это не заметил.

— Что, Блодевез?

— Наставник, ведь завтра начинается праздник!

Старый друид на несколько мгновений нахмурился, но затем его лицо снова стало безмятежным. Эта малышка права… Завтрашний день будет первым из семи дней Альбана Эльведа — праздника осеннего равноденствия. Дни все еще были долгими, но и работы было немало. Друид повернулся к ученику — юному Ллаву, находившемуся чуть поодаль позади него. Ллав поднял на него глаза с таким видом, как будто его, Ллава, в чем-то уличили, однако старый друид успокоил его жестом.

— Все правильно, — сказал он, смеясь над самим собой. — Вы разве не находите, что время течет все быстрее и быстрее? Значит, мы увидимся через одну луну… Ступайте.

Юные эльфы, словно стайка скворцов, закружились вокруг него, слегка прикасаясь к его вытянутой руке и мимоходом прижимаясь друг к другу (что считалось у них способом укрепления связей внутри клана). Затем дети бесшумно исчезли, как будто их вдруг поглотил лес. Гвидион проводил Ллиану взглядом и снова улыбнулся сам себе, увидев, как она украдкой достала лук и колчан, которые спрятала до начала урока в зарослях. Покачав головой, он пошел по своим делам. Лландон с компанией юных сорванцов уже, должно быть, ждут Ллиану у опушки Силл-Дары — ждут, чтобы начать игру в лесу, соревнуясь в ловкости и подзадоривая друг друга, вплоть до наступления темноты.

Шум дождя заглушал хруст тоненьких веточек под ногами и шелест раздвигаемой руками листвы. Ллиана затаила дыхание, подстраиваясь под шаг Лландона, как и он, пряча тетиву своего лука под плащом, чтобы та не намокла. Идущие вокруг них охотники двигались к поляне в полной тишине, словно призраки, — как будто эльфы не шли, а летели сквозь заросли, не касаясь ногами земли. Многие из них натянули на бледный лоб капюшоны своих широких плащей травянисто-зеленого цвета, сшитых из муара, а потому их медленные движения казались почти незаметными.

Слегка заостренные уши Ллианы прислушивались к звукам, исходившим от стада оленей, которое охотники постепенно окружали. В отличие от «зеленых эльфов» и некоторых охотников Элианда, она плохо понимала язык диких животных, но, тем не менее, смогла определить, что пока оленье стадо не проявляет ни малейшего беспокойства. Далеко за границей зарослей — аж по ту сторону поляны — она различила высокий силуэт большого самца, который охранял стадо, глядя по сторонам и прислушиваясь. Шерстка оленя была мокрой от дождя. Олень вдруг высоко поднял голову, увенчанную величественными рогами, и повернул ее в ту сторону, откуда приближались эльфы. Охотники машинально остановились. Ллиана попыталась последовать их примеру и, как они, стать похожей на дерево, не обращая внимания на дождь, холод и шипы ежевики, не дыша, ни на что не глядя и застыв абсолютно неподвижно. Делать это нужно было до тех пор, пока внимание оленя не будет привлечено чем-нибудь другим. Прямо перед собой юная эльфийка видела длинные черные волосы Лландона, намокшие от дождя и спускающиеся волнами аж до середины спины. Раскрытой ладонью он уперся в ствол дерева, и его синевато-белая кожа казалась еще более белой на фоне темной коры. Несколько лун назад эта ладонь касалась и ее, Ллианы… Почему она все еще задумывалась о нем, хотя их плотское желание уже было удовлетворено? Эта ладонь вызывала у нее томные воспоминания и будила уж совсем не подходящее в данных обстоятельствах желание. Думал ли он сейчас о ней? Или настоящий охотник во время охоты не должен отвлекаться на какие-либо посторонние мысли?

Там, на краю поляны, служившей оленям местом отдыха, крупный самец громко заревел и стал сильно бить рогами по лесной поросли. Затем, как будто данное неожиданное проявление неистовства его успокоило, он повернулся и пошел туда, где находилось остальное стадо. Эльфы постояли неподвижно еще чуть-чуть (Ллиана, сама того не осознавая, действовала абсолютно синхронно с остальными охотниками, подчиняясь общей дисциплине), а затем снова стали продвигаться к опушке леса. Каждый из них приложил тыльный конец стрелы к тетиве лука, отвел назад плечо, приподнял руку и натянул тетиву так, что оперение стрелы стало касаться его щеки. Никто не давал никакой команды, но, тем не менее, стрелы почти одновременно полетели с легким свистом и вонзились в стоявшую отдельно от всего стада самку, которую в качестве цели выбрали все охотники в силу странного единства мыслей и действий, свойственного эльфам одного и того же клана.

Олениха, смертельно раненная стрелами в шею и грудь, резко рванулась в сторону и издала отчаянный рев. В следующее мгновение она уже рухнула замертво на траву. Все остальное стадо в панике бросилось наутек, однако, к превеликому удивлению Ллианы (хотя, судя по выражению лица Лландона, удивилась не только она), олени помчались не прочь от охотников, а прямо на них. Эльфийка, замерев от ошеломления, увидела, как молодой — видимо, годовалый — олень выскочил из зарослей прямо перед ней. Он наверняка повалил бы ее на землю и наступил бы затем на бегу на нее своими копытами, если бы Лландон не схватил ее за руку и резким движением не оттащил бы ее в сторону, за ствол дерева.

В течение некоторого времени они прижимались к этому стволу, ослепленные и оглушенные всеобщей неразберихой, сопровождающейся криками, возгласами, ревом и топотом копыт. Когда стадо наконец-таки промчалось мимо, они увидели через зияющие дыры, образовавшиеся в поросли после панического бегства по ней стада, такую ужасную сцену, от которой у них похолодела кровь в жилах.

Большому самцу преградили дорогу три черных волка огромных размеров: они были почти такими же большими, как и этот олень. Один из этих чудовищ наступил передними лапами на олененка с разодранным боком, из которого сочилась кровь. Олененок этот слегка дергался, пытаясь вырваться. Лландон отступил от ствола дерева, к которому прижимался. Когда Ллиана наконец-таки оторвала взгляд от драмы, которая разыгрывалась на расстоянии броска камня от нее, и посмотрела на лицо своего товарища, она увидела на нем такое выражение, от которого ей стало страшно. По понятиям эльфов, время для которых течет не так, как для людей, Лландон был еще очень юным, хотя он и прожил на свете почти шестьдесят зим — то есть достиг того возраста, когда жизнь у большинства людей уже подходит к концу. Он был таким же худощавым, как и она сама, а по росту превосходил ее лишь на несколько дюймов, и поэтому их вполне можно было спутать друг с другом: у обоих были длинные черные волосы, синевато-белая кожа, красивые черты лица. Однако в данный момент этот юный охотник отнюдь не был красивым. Его лицо как будто окаменело, губы сжались и уродливо искривились, а двигаться он стал совсем не так, как обычно. Ллиана увидела, как он вытащил из висевшего на поясе колчана стрелу с черным древком, конический наконечник которой угрожающе поблескивал. Хотя она не сводила с Лландона глаз и при этом не видела, чтобы он что-то говорил, в ее ушах — как и в ушах всех их спутников — раздался его голос.

— Хлистан, хеардингас! Не Брегеан фор эгле деорнен! Феотхан витх фирдгеатве!

Этот древний язык использовался в ее присутствии уже не первый раз, но сейчас Лландон отдал на этом языке приказ, и от этого в ней боролись чувства восхищения и зависти. А еще девушку охватила тревога, потому что она подчинилась этому приказу, даже не понимая его. Более того, в силу этого приказа все ее страхи исчезли, сменившись только одним желанием — убивать. Она стала лихорадочно искать самое смертоносное из имеющегося у нее оружия. Если не считать охотничьих стрел, которые вряд ли бы пробили шкуру этих хищников, у нее на поясе висел кинжал, выкованный Динрисом, кузнецом и мастером серебряных дел из Элианда. Выхватив из-за пояса этот клинок, Ллиана встала рядом с Лландоном, подрагивая от охватившего ее желания убивать. Ей раньше никогда даже и в голову не приходило, что подобные чувства могут завладеть ею. Краем глаза охотница увидела, как к ним приблизились Минган и Элиас — близкие приятели Лландона. Как и он сам, эти двое достали из колчанов не обычные охотничьи стрелы, а длинные боевые стрелы с черным древком. Как и его лицо, их лица тоже потеряли свою привлекательность. Все эльфы стали перегруппировываться. Они даже и не думали пускаться наутек от волков, которые, похоже, еще не заметили присутствия охотников.

На поляне началась схватка. Смертоносные отростки рогов большого оленя вскоре покрылись кровью одного из чудовищных волков, который от удара рогами отлетел в сторону и теперь, скуля, зализывал раны. Два других волка, шерсть на загривке у которых встала дыбом, оскалили огромные — длиною с лезвие ножа — клыки и стали обходить оленя слева и справа, намереваясь напасть на него с двух сторон. И тут вдруг эльфы одновременно появились из-за деревьев, за которыми прятались. Неожиданное появление охотников заставило волков остановиться.

Ллиана держалась сзади, за спинами других эльфов. Как только Лландон с товарищами начал приближаться к волкам, охватившее ее желание кого-то убивать резко ослабло. Она как бы очнулась, но при этом не стала в полной мере такой же, какой была раньше. Фразы, произнесенные на древнем языке, все еще звучали во всем ее теле, воскрешая в памяти то, чему ее научил когда-то на своих уроках Гвидион. В ушах снова зазвучал голос, однако это был уже ее собственный голос. Он звучал, как песня, заставляющая ее сердце биться с непреодолимой силой. Тело — почти помимо ее воли — подчинилось заклинаниям, которые стали шептать ее губы, и она приняла позу Факела, чтобы исполнить песнь этого шестого рунического знака: выпрямила спину, расслабила руки и выставила одну ногу вперед.

— Битх квисера гехвам кутх он фире Блак он беортхтлик, бирнетх офтуст Тхаер хи аетхелингас, инне рестатх!

Ллиана произносила слова этой песни все более и более громким голосом, который в конце концов стал оглушительным. Когда она замолчала, все остальные эльфы уже стояли точно в таких же позах, как и она, — стояли неподвижно, словно заколдованные магией песни Факела, — от которой в их душах вспыхнуло жаркое пламя. Факел защитит их своим жаром, а его яркое сверкание ослепит их врагов. Такова была магия рун.

Все это продолжалось лишь несколько мгновений, в течение которых волки начали пятиться. Однако затем серые убийцы совершенно неожиданно бросились в атаку. Однако в тот же самый миг эльфы молниеносно натянули и затем отпустили тетиву своих луков, и длинные черные стрелы дружно устремились к хищникам смертоносным роем.

Однако Ллиана этого уже не увидела: она потеряла сознание.

Когда наступила ночь, Махеолас наконец-таки осмелился вылезти из своего убежища за большим валуном. Запрокинув голову и посмотрев на небо, он увидел на нем яркие звезды. Ему вспомнилось, как он упал в реку с высоты в два перша[7]. Сила удара о воду была ослаблена тем, что его падение каким-то невероятным образом задержали торчащие из земли корни и кусты. Оказавшись в реке, он — наполовину оглушенный, задыхающийся, чувствующий боль во всем теле, отчаянно барахтающийся в ледяной воде — был унесен течением и затем выброшен волной на илистый пляж, на котором лежал огромный валун. Наверное, этот валун и скрыл его от глаз эльфов (если, конечно, они стали его преследовать). Мальчик пролежал за валуном значительную часть дня без сознания, однако Бог не захотел, чтобы он умер. Угодившая в него стрела эльфа его всего лишь поцарапала. Удар, который он получил в спину, когда эти демоны погнались за ним (результат попадания то ли камнем, то ли метательным копьем), не оставил на теле никакой раны и напоминал о себе лишь болью, все еще терзавшей его плечо и бок. При падении с большой высоты он ничего себе не сломал. В реке не утонул. В жидком прибрежном иле не захлебнулся. Он остался живым и невредимым, и его это очень удивляло. По какой-то не зависящей от него причине Бог сохранил ему жизнь, тогда как Эдерн, Неддиг и все остальные погибли. Другие на его месте прониклись бы чувством благодарности к Провидению и провели бы ночь в молитвах. Другие, но не он. Несмотря на боль, холод, голод и страх, Махеолас расхохотался. Все его тело затряслось от неудержимого смеха. Однако вскоре это бешеное веселье сменилось сначала слезами гнева, а затем — всхлипываниями отчаяния.

Бог в своей безграничной вере в людей спас того из них, который очень мало в него верил.

Чуть позже послушник дополз на карачках до края воды и попытался рассмотреть свое отражение при свете луны. Он был почти голым: большие колючки на кустах и острые камни, за которые цеплялась его одежда, вырвали из нее большие куски материи. Лицо и туловище покрылись омерзительными темными пятнами. Это была то ли грязь, то ли запекшаяся кровь. А может, и то, и другое. Он не решился к этим пятнам прикоснуться.

Послышавшееся зловещее уханье совы заставило его вздрогнуть и прекратить тратить время на бессмысленное разглядывание самого себя. Ему следовало побыстрее покинуть это опасное место: войти в реку и плыть по течению. Прежде чем группа переселенцев, возглавляемая отцом Эдерном, углубилась в лес, она в течение многих дней шла вдоль какой-то реки. Если это была та же самая река (а Махеолас хотя и слабо ориентировался в этой неосвоенной местности, все же понимал, что не может быть, чтобы две реки такого размера находились очень близко друг к другу), то она текла в сторону равнины, заселенной людьми. Значит, она могла вывести его из этого проклятого леса. Поскольку видно в ночной темноте было очень плохо, он большей частью на ощупь стал искать вокруг себя все, что могло помочь ему удерживаться на поверхности воды. Насобирав целую охапку хвороста, он связал ее веревкой, которая служила ему в качестве пояса, а также обрывками своей разодранной в клочья одежды. Оставшись лишь в коротких — по колено — штанах, он вошел в реку с вязанкой хвороста в руках и поплыл вниз по течению.

Когда Племена богини Дану прибыли в этот мир, земля была населена бесформенными существами, которые назывались фоморами. Точно не известно, представляли ли они собой единый народ (в нынешнем понимании этого слова), были ли у них города и подчинялись ли они каким-то законам. В древних источниках, однако, упоминается последний из их королей — Кихоль Кривоногий. Еще до того, как прибыли Туата Де Дананн, на этих безобразных существ напали другие существа, которых нельзя назвать ни богами, ни эльфами, ни людьми, ни карликами. Их нельзя назвать и каким-либо народом. Даже те монстры, которые встречаются в Черных Землях и обитают в ночной темноте и в огне, не признали бы, пожалуй, в этих существах своих сородичей.

Эти существа называли себя «Фир».

Одни из них, которые называли свое племя «Фир Болг», были рождены из молнии. Другие, называющие свое племя «Фир Домнан», появились из земных недр. Они наводили такой ужас, что даже фоморы не стали с ними бороться и убрались прочь, предоставив этим существам безраздельно владычествовать на поверхности мира. Именно с таким миром и таким порядком вещей столкнулись Туата Де Дананн, когда спустились на землю. Король Нуада очень быстро понял, что война является неизбежной.

У Нуады не было другого выхода, кроме как заключить союз с фоморами, чтобы одолеть первым делом племя Фир Болг. Чтобы скрепить этот договор, было заключено множество браков, и самым памятным среди них был брак между Этне, дочерью фомора Балора, и Кианом, сыном нашего бога-врачевателя Диана Кехта.

Никто не ждал никаких отпрысков от этого странного брака, но, тем не менее, некоторое время спустя у Этне родился Луг, который в один прекрасный день стал королем Племен богини Дану — Туата Де Дананн — и принес им победу. Волею судьбы эта победа была одержана им лишь после того, как ему пришлось сразиться с Балором, его дедом, и убить его из пращи…

Однако эти времена еще не наступили. Узнав о прибытии на землю Племен богини Дану, Эохайд, вождь племени Фир Болг, отправил сильнейшего богатыря оценить силу новых пришельцев. Это был великан, которого звали Сренг и который был сыном Сенганна. На нем были доспехи из железных чешуек и шлем с четырьмя рогами. В руках он держал дубину, которую никто другой не смог бы даже и поднять. Против него король Нуада выставил Бреса — самого отважного и огромного из своих воинов, настоящего великана, рожденного одной из наших принцесс от одного из принцев фоморов. За очень короткое время (однако не следует сравнивать течение времени у богов с течением времени у нас) Брес сумел превзойти по своим размерам и по своей силе всех самых доблестных воинов Племен богини Дану. Когда два этих великана встретились лицом к лицу, на них обоих произвела сильное впечатление мощь противника. И затем они оба вернулись каждый в свой лагерь с одинаковой уверенностью: не может быть никакого согласия между существами, которые так же сильно отличаются друг от друга, как отличаются ночная темнота и солнечный свет.

Поэтому было решено устроить битву.

3

Холодное утро

Ллиана проснулась при свете луны и почувствовала, что ее сознание ничем не отягощено, а тело — полностью расслаблено. Она лежала на траве, укрытая плащом. Ее голова покоилась на очень низком пне, покрытом мхом. Она чувствовала себя хорошо — как и все эльфы во время полной луны, поскольку луна — это Мать эльфов. Ллиана улыбнулась круглоликой луне, которая, казалось, наблюдала за ней, пока она спала. И тут вдруг Ллиана почувствовала сладковатый запах, который был тошнотворным и — уж во всяком случае — явно неуместным среди прочих запахов ночи. Она тут же вспомнила обо всем, что недавно произошло, — в том числе и о волках — и резко поднялась. Сердце лихорадочно заколотилось, а к горлу подступил от волнения ком. Рука машинально сжала рукоять длинного кинжала.

Однако вокруг нее не было заметно никаких движений.

На поляне виднелось множество темных силуэтов, которые человек, наверное, принял бы за камни или за стволы деревьев, а вот глаза эльфа в такую лунную ночь подвести не могли: эти силуэты были трупами, а сладковатый тошнотворный запах исходил от пролитой крови и от вывалившихся из животов внутренностей.

Ллиана затаила дыхание, осторожно осмотрелась, чтобы выяснить, не угрожает ли ей какая-нибудь опасность, и затем медленно поднялась на ноги, уже догадываясь о том, о чем ей ее органы чувств еще не сообщили: среди этих безжизненных тел были и эльфы. Посреди поляны лежал большой олень, ветвистые рога которого казались похожими на колючий кустарник, а рядом с ним валялся волк с вывалившимися из вспоротого рогами живота внутренностями. Ллиана вообще-то уже привыкла к виду окровавленных туш животных, убитых под кронами деревьев, и омерзительных остатков добычи, частично пожираемой живьем, а частично бросаемой на поживу животным и птицам, питающимся падалью. Однако сейчас ее душу охватил ужас: ей не хотелось верить в то, что сейчас наконец-таки сумели рассмотреть в темноте ее глаза. Чувствуя, как к горлу подступает ком, она очень медленно подошла к ближайшему из лежащих на земле эльфов. Ей очень хотелось надеяться на то, что он всего лишь спит и что вот-вот сейчас он, проснувшись, привстанет и улыбнется ей, а затем то же самое сделают и те несколько эльфов (их было по меньшей мере пятеро), чьи тела она разглядела на поляне. Эльфы никогда не плачут, если только не испытывают физических страданий, однако душевная боль, которая пронзила Ллиану сейчас, сдавливала ее тело, словно тяжелые железные оковы, заставляя ее судорожно всхлипывать. Как боги могли допустить, чтобы эльф умер? Почему Гвидион никогда ничего по этому поводу не рассказывал?.. Подойдя к лежащему на земле безжизненному телу вплотную, она протянула руку и прикоснулась к плечу мертвеца.

— Пойдем…

Ллиане — к превеликому ужасу — поначалу показалось, что с ней заговорил вот этот труп и что он вознамерился утащить ее за собой в Потусторонний мир. Она, однако, сумела не поддаться панике и медленно повернула голову в сторону опушки леса, откуда в действительности донесся этот голос.

— Остался по меньшей мере еще один, — снова послышался тот же голос.

Пока рассудок «переваривал» эти слова, она почувствовала сначала облегчение, затем беспокойство и затем — ужас. Настоящий, умопомрачительный ужас. Она узнала голос Лландона, но в нем звучали слабость и страдание. Лландон, видимо, ранен, и если его слова соответствовали действительности, то один из гигантских волков был еще жив и находился где-то поблизости. Ллиана закрыла глаза, откинула голову назад и втянула ноздрями прохладный ночной воздух. Когда она снова открыла глаза, перед ее взором предстал круглый лик Луны-Матери, которая, казалось, склонилась над нею со своим смутным ореолом. Старый Гвидион говорил, что ее свет успокаивает душу и расслабляет измученное тело. Поэтому раненых и больных всегда лечили именно ночью. Ничего плохого не могло произойти до тех пор, пока Луна-Мать пристально смотрит на нее своим бледным взглядом.

Ллиана медленно отошла от мертвого тела и неторопливо попятилась к зарослям. Она почти ничего не знала о волках — а уже тем более о волках таких чудовищных размеров. Тем не менее, она понимала, что если один из этих монстров не погиб от боевых стрел, если песнь Факела не парализовала его и если он сейчас притаился неподалеку, то ей не следует бросаться в бегство — наоборот, она должна всячески демонстрировать, что она не испытывает ни малейшего страха. Все еще пятясь, она вскоре почувствовала, как ее ноги стали колоть шипы ежевики и жалить крапива, но продолжала решительно идти через заросли ежевики и крапивы дальше. Лишь оказавшись со всех сторон окруженной деревьями, она сделала полуоборот и тут же увидела Лландона. Он сидел на земле, прислонившись спиной к шероховатому стволу большого дуба и подтянув одну ногу к туловищу. Его лук лежал рядом — на расстоянии вытянутой руки, — а три стрелы были воткнуты в землю так, чтобы их можно было быстро схватить и пустить в дело.

Продолжая двигаться вперед в темноте, она различила силуэты еще двух эльфов, притаившихся в зарослях. Раздался еле слышный свист, заставивший ее посмотреть вверх — и девушка увидела на большой ветви еще одного эльфа, муаровый плащ которого сливался с листвой. Она не заметила бы его, если бы охотник сам не привлек к себе внимание.

Когда Ллиана присела на землю рядом с Лландоном, тот пожал ей запястье, а затем обхватил ладонями ее затылок и притянул к себе с пылом, который ее удивил. Когда их щеки соприкоснулись, она почувствовала, насколько его кожа горячая и липкая.

— Я хотел пойти тебя искать, — прошептал он ей на ухо, — но не смог подняться на ноги. Волки… Одного из них мы убили, а второго сильно ранил олень в тот момент, когда серые хищники бросились наутек. Мы были уверены в том, что они удрали, и не заметили, как они вернулись. Сначала нас отвлек раненый волк, играя роль приманки, а затем тот, что уцелел, напал со спины. Я еще никогда не видел, чтобы волки действовали подобным образом.

Ллиана отстранилась от него — грубее, чем ей самой хотелось.

— Ты ранен?

— У меня что-то с ногой… Думаю, она сломана.

Он показал на притаившихся в зарослях двух эльфов, а затем на наблюдателя, устроившегося на большой ветви.

— У Ллидаса большая рана на животе, а Маерхен остался без кисти одной из рук… У Элиаса — он сидит вон там, на ветке — ни царапины. (Лландон усмехнулся и вздохнул). Он сейчас следит за тем, что происходит поблизости. Нам удалось их отогнать, но…

— Нужно отсюда уходить, — прошептала Ллиана. — Сейчас полнолуние. Луна-Мать будет нас оберегать, и с нами ничего плохого не случится…

— Ты что, во все это веришь?

Юная эльфийка не сказала ничего в ответ, а лишь выразительно кивнула. Ироническая улыбка, появившаяся на губах ее собеседника, постепенно сошла на нет. Ллиана встала и начала медленно раскачиваться из стороны в сторону — так, как колышется высокая трава на ветру:

— Гевитан сорг леас, дире дэн…

— Не пытайся воздействовать на меня своими заклинаниями, — запротестовал Лландон.

— Нетхан фаест инне генип, хаел хлистан!

Ллиана протянула Лландону руку, помогая подняться на ноги, и он — вопреки своей собственной воле — противиться не стал. Магия во второй раз оказала на него сильное воздействие — как впрочем, и на всех остальных эльфов. Даже Ллидас, который пострадал в результате схватки с волками больше других, нашел в себе силы подняться на ноги. Ллиана услышала, как зашуршала листва: Элиас, выполнявший сейчас роль наблюдателя, спустился с дерева на землю и подошел к ней.

— Уходи вместе с ними, — сказал он так тихо, чтобы слышала только она одна. — Идите вот в этом направлении, все время прямо. В двух часах ходьбы отсюда ты увидишь ручей. Двигайтесь вдоль него вверх по течению, пока не достигнете букового леса. Найдите там груду огромных камней в виде пирамиды, вход в которую закрыт кустом падуба. Это один из наших тайников. Там припрятано снадобье, приготовленное из коры дуба. Оно ослабит боль от ран. Ждите меня там…

Элиас наклонился и, подняв с земли, протянул Лландону его собственный лук, чтобы тот использовал его в качестве костыля.

— Она права, — сказал он затем уже более громким голосом. — Нам не следует сидеть здесь и ждать, когда на нас нападут… Уходите отсюда, а я вас догоню…

Не дожидаясь ни от кого ответа, Элиас подхватил воткнутые в землю стрелы и бесшумно нырнул в темноту.

Как только он ушел, Ллиана повернулась к Лландону и вопросительно посмотрела на него, однако Лландон опустил глаза и, опираясь на лук и прихрамывая, пошел прочь. Два других эльфа уже тронулись в путь. Ллиана довольно долго стояла неподвижно, не зная, как ей поступить: присоединиться к Элиасу или выполнить то, о чем он ее попросил. Ей было безумно стыдно и оставлять Элиаса одного, и бросать здесь тела погибших товарищей… Ллиана почувствовала себя бессильной, почувствовала отвращение к себе самой. У нее впервые в жизни появилось ощущение, что она совершает какой-то позорный, подлый поступок, проявляет малодушие. И ей от этого стало очень горько. Ну как они могли оставить своих товарищей — пусть мертвых — на растерзание волкам? В данной ситуации наверняка полагалось сделать что-то, провести какую-то церемонию, произнести заклинания… Гвидион смог бы подсказать, как следовало поступить. Но учитель был сейчас далеко отсюда.

Ллиана, следуя примеру Лландона и двух других эльфов, опустила глаза, сделала полуоборот и зашагала вглубь леса.

Элиас приготовился к встрече с тем, что он видел сквозь густой кустарник в бледно-сиреневом свете зарождающегося дня. Укутанный в муаровый плащ, скрытый зарослями, замаскированный от чуткого нюха стойким запахом перегноя, он не шевелился в течение нескольких часов и — чего бы это ему ни стоило — не шелохнется до тех пор, пока уцелевший волк не отправится восвояси или, привлеченный запахом крови эльфов, не отправится по их следам. Приготовиться-то он приготовился, однако зрелище, которое сейчас приходилось лицезреть, было для его глаз и рассудка просто невыносимым…

Наконец уцелевший волк вышел из укрытия. Настолько огромный, что его не смог скрыть туман, который расползся за ночь по поляне и спрятал от взора Элиаса лежащие на ней тела. Тусклого света утренней зари Элиасу вполне хватило для того, чтобы рассмотреть волка во всем его уродстве. Хищник был фута четыре в высоту (от земли до загривка) и около одной туазы[8] в длину (от морды до задних лап). Его грязная жесткая шерсть была черна, как ночь, и совсем не блестела: его как будто обсыпали золой. Хвост — длинный и мохнатый. На фоне жуткой черноты хорошо просматривались темно-желтые глаза и такие же темно-желтые — как будто отлитые из меди — клыки. Из спины и из боков торчали поломанные древки стрел, выпущенных в него эльфами, — такие же черные, как и шерсть. Волк принялся с жадностью пожирать один за другим лежащие на поляне трупы: эльфов, большого оленя и олених. Кровавая трапеза сопровождалась жутким рычанием. Волк резко дергался, отрывая какую-то крупную часть пожираемого им тела. Его морда вскоре сильно вымазалась в крови и в кусочках внутренностей, которые он пережевывал своими мощными челюстями.

Элиаса охватила неудержимая дрожь, вызванная страхом, отвращением и горечью, однако он знал, что нужно терпеть. Жуткое пиршество наверняка будет продолжаться еще долго — если, конечно, хищник не ослабел от полученных ран и его усталость не пересилит голод. К сожалению, стрелы, которыми осыпали его эльфы, не смогли обратить его в бегство. Не смогла этого сделать и магия Ллианы. Элиас именно поэтому и решил задержаться здесь: ему хотелось выяснить, насытит ли монстра подобное пиршество и отправится ли тот наконец в свое логово. Тогда он, Элиас, сможет, наверное, пойти по его следу и узнать, в какой части большого леса обосновались эти отвратительные твари.

Однако затем вдруг произошло то, чего юный охотник увидеть аж никак не ожидал.

Волк, насытившись кровью и плотью, походил взад-вперед по поляне, держа в пасти куски искромсанного тела. Затем открыл пасть (при этом недоеденные останки вывалились на землю), фыркнул и издал долгое, глухое и хриплое рычание, вселяющее ужас рычание гигантского существа. На противоположном конце поляны тут же — словно по сигналу или команде — появились какие-то существа. Элиас поначалу принял их за карликов или же гномов из-за довольно маленького роста. Он насчитал в тумане шесть силуэтов. Они шли слегка вприпрыжку. Такая походка могла быть свойственна и животному, и человеку, и эльфу. Элиас понял, что ошибся насчет карликов (тем более что всем была известна извечная ненависть карликов к волкам и их неистовое стремление преследовать волков везде — даже в их логовах). Да, эти неизвестные ему существа представляли из себя, пожалуй, животных, поскольку у них были звериные повадки, собачья морда, большие — стоящие торчком — уши и серая — короткая и жесткая — шерсть. Однако на них присутствовала кое-какая одежда. Некоторые размахивали чем-то похожим на длинные палки или рогатины. Эти безобразные существа приблизились к волку с боязливой почтительностью и, убедившись, что насытившийся монстр не проявляет по отношению к ним никакой враждебности, начали услужливо вытаскивать из его туловища вонзившиеся стрелы и зализывать его раны. Они довольно долго — пока полностью не рассвело — возились подобным образом вокруг волка, издавая при этом что-то вроде тявканья, которое, по-видимому, было их способом общения, а затем — к превеликому удивлению Элиаса — один из них обвязал шею зверя веревкой, отвел его в сторону и привязал к дереву. Остальные существа тем временем стали делить между собой то, что осталось от трупов.

Туман исчез, и стал виден иней, покрывающий растительность на поляне поблескивающим одеянием. Было холодно — намного холодней, чем обычно в это время года. Элиас закрыл глаза и съежился под муаровым плащом.

Сквозь дрему охотник наконец-таки услышал, что эти существа уходят — уходят с шумным и радостным тявканьем, которое еще долго раздавалось, затихая, среди деревьев. Глубоко задумавшись, эльф вышел из состояния оцепенения только тогда, когда до него стали доноситься крики орла, карканье ворон и прочие звуки, свидетельствующие о том, что жизнь обитателей леса входит в свое обычное русло. Рука Элиаса, сжимающая лук, онемела, слишком долго она пребывала в напряжении, ноги затекли, а все тело ныло. Он медленно стащил с себя плащ и не без труда поднялся на ноги. Затем он выбрался из своего убежища среди растительности и направился к поляне. На холодном воздухе раннего утра кровавые останки дымились, как свежеприготовленные горячие блюда. Они были разбросаны по поляне и представляли собой в основном лишь кучки костей, внутренностей и небольших разодранных кусков плоти, по которым уже было невозможно определить, какой частью тела эльфа или человека они когда-то были. То, что не сожрал волк, было большей частью унесено собакоподобными существами — большие куски плоти, оружие, сапоги, серебряные украшения. Элиас узнал останки Мингана только по меховому воротнику, украшавшему его — теперь уже разодранную — кольчугу, останки Куалада — по лежавшему возле него луку, останки Эллила — по рунам, начертанным на его наполовину обглоданной руке. Останки трех остальных эльфов — Фонны, Индая и Аллдая — распознать было невозможно.

Элиас был родом из Элианда. Как и большинство эльфов, живших в центральной части леса, он не знал, что такое война, не видел ничего более трагического, чем пожар (который случался, когда молния ударяла в сухое дерево и огонь пожирал окружающие это дерево заросли), и не видел ничего более ужасного, чем рана охотника, пострадавшего в схватке с медведем или кабаном. Старики и барды рассказывали, бывало, про эпические битвы былых времен, когда монстры, карлики и люди создавали свои царства и королевства. Ему нравились повествования, в которых описывались атаки, схватки и геройские смерти, однако ни в одном сказании не говорилось о тошнотворном запахе трупов, об умопомрачительных криках тех, кого пожирают живьем, и о прочем невообразимом ужасе, который ему сегодня довелось пережить. Он посмотрел на следы на земле, оставленные этими жуткими существами, и от одного только взгляда на эти многочисленные следы всю его храбрость — а точнее, то, что от нее еще оставалось — сразу же как ветром сдуло. Пойти по этим следам означало обречь себя на верную смерть. В этом не было никакого смысла.

Морврин проснулся на рассвете, когда первые лучи солнца заставили переливаться различными цветами папоротники, нависающие над его хижиной, выстроенной из тростника. Он долго разглядывал просвечивающий свод из листьев папоротника, на котором от малейшего дуновения ветра то появлялись, то исчезали яркие просветы. Ночью иней покрыл его тонкой серебристой оболочкой, которая теперь потихоньку таяла. Скоро самые высокие ветви папоротника станут покрываться по ночам корочкой льда, а затем начнутся снегопады, и день сократится до минимума…

Эльфы не страдали ни от холода, ни от дождя, и если бы все зависело только от него, он остался бы на вершине большого дуба — на площадке из ветвей, где он жил с Арианвен в теплое время года. Однако священное дерево уже потеряло почти всю листву (благодаря чему вообще-то с него открылся прекраснейший вид на бесконечное — простирающееся до самого горизонта — пространство леса), и на его вершине ветер дул теперь уж слишком сильно — слишком сильно даже для эльфов. Главное же заключалось в том, что отнюдь не все зависело только от него одного… Морврин перевернулся на своем матрасе из мха, прогнал движениями руки семейство сонь[9], устроившееся рядом с ним на ночлег, когда он уже спал, и, взглянув на лицо спутницы жизни, улыбнулся. Арианвен, положив голову на свою согнутую руку и обхватив второй рукой живот, из которого менее недели назад появилась на свет новая жизнь, показалась ему красивой, как никогда, в этот момент абсолютного покоя и в этой хижине, способной вызвать презрение даже у самого бедного из людей. Арианвен была королевой, однако у эльфов этот титул не давал его обладателю никаких привилегий — во всяком случае, таких, к которым обычно стремятся люди. В Элиандском лесу вы не найдете ни королевского дворца, ни придворных, ни сокровищницы. Королевская власть у эльфов не увязывалась с какими-либо церемониями и с какой-либо особенной одеждой. Власть эта являлась лишь бременем, но зато никто не мог перечить королеве и уже тем более ослушаться ее слова.

В данный момент Морврин смотрел на Арианвен не как на королеву, а как на свою жену и мать своих детей. В Элиандском лесу рождение на свет нового эльфа было событием редким, а королева родила аж двойню — родила всего лишь через пятьдесят зим после появления на свет их первого ребенка. Подобное чудо, должно быть, уже взбудоражило весь лес… Он сам испытывал смешанное чувство радости и гордости, но при этом еще и чувство растерянности, граничащей с тревогой. Вот поэтому он очень ценил такие моменты, как этот — минуты, преисполненные тишины и спокойствия, — когда он мог убедить себя в том, что рождение этих детей не являлось неким знаком, посланным Прародительницами. Конечно, не могло даже идти и речи о каком-либо проклятии — как раз наоборот. Однако поскольку многим из его товарищей не довелось — и возможно, никогда не доведется — познать радость отцовства (а заодно и связанные с ним тревоги), рождение близнецов делало из него и из Арианвен особенных эльфов даже больше, чем их статус королей. А Морврину не нравилось чем-то выделяться среди других.

Появившихся на свет малышей будет воспитывать, конечно же, весь клан — чтобы каждый из эльфов извлек из этого какую-то пользу и чтобы малыши тоже получили от каждого из взрослых эльфов нечто ценное. Весь клан будет решать и то, как их назвать, когда им исполнится десять зим, и, начиная с этого момента, они будут жить вместе со всеми. Тем не менее, счастье быть отцом близнецов дарована именно ему, Морврину. Ему же принадлежит и любовь Арианвен, и он вполне может и тем, и другим гордиться.

Арианвен во сне положила голову так, что у нее по лбу пробежала морщина, придавшая ей очень серьезный — почти сердитый — вид. Морврин аккуратно отвел в сторону длинную прядь волос, упавшую на лицо жены, а затем, не сводя глаз с лица королевы, начал гладить ее обнаженную кожу кончиками пальцев — от плеча и до бедра. Когда Арианвен начала просыпаться, морщина на ее лбу исчезла. Вскоре она откроет глаза, и, как всегда по утрам, ее зеленоватые — как вода лесного озера — глаза станут светить ему лучезарным светом. Случалось, конечно, что Арианвен не нравилось, что ее разбудили, и свет ее глаз при этом был не очень-то лучезарным. Королева «высоких эльфов», живущих в Элиандском лесу, являлась прямым потомком Морриган, богини войны, любви и смерти — а стало быть, еще и хранительницей Силл-Дары, и эта ответственность часто давила на ее плечи очень даже тяжким грузом… Часто, но не сегодня. Сейчас Морврин ощущал не столько уважение по отношению к ней как к королеве, сколько желание физической близости с ней. Она это почувствовала, а потому, открывая глаза, одновременно распахнула объятия, чтобы ее муж смог прижаться к ее телу.

Когда они наконец — довольно много времени спустя — отстранились друг от друга, солнце стояло уже высоко. Арианвен снова заснула — или же просто сделала вид, что заснула. Во всяком случае, морщины на ее лбу не появлялось. Морврин бесшумно взял свою одежду и оружие и выскользнул из хижины через узкий проход, проделанный в гуще папоротников. Он выбрался наружу абсолютно голым (его кожа была бледной, как зимнее небо), несколько раз потянулся и затем прислонился к дереву, чтобы натянуть на себя тунику и высокие замшевые сапоги. Когда он застегнул пояс, прикрепил к нему ножны кинжала и повесил на перевязи через плечо колчан, Морврин заметил, что за ним молча наблюдает юная эльфийка, находившаяся на расстоянии броска камня от него. Люди частенько говорили, что все эльфы похожи друг на друга, однако кто угодно с первого взгляда узнал бы эту эльфийку с длинными светлыми волосами, которые встречались среди народа леса так редко, что именно благодаря им девушке дали имя «Блодевез», то есть «Цветок».

— Блодевез… Ты хотела видеть меня или королеву?

Морврину на мгновение показалось, что юная эльфийка сейчас бросится наутек, но она, даже не тронувшись с места, опустила глаза с настолько удрученным видом, что Морврин перестал улыбаться и подошел к ней.

— Что случилось? Расскажи мне.

— Господин, мне не следовало бы вас беспокоить, но… Сегодня ночью я видела сон. Ужасный сон. В нем было много крови и смертей.

Морврин покачал головой и скрестил руки на груди. У него появилось дурное предчувствие, но он не хотел этого показывать. Его громадный рост, превышавший рост большинства других эльфов, производил большое впечатление на многих из них, а особенно на детей, пусть даже Блодевез уже больше нельзя было назвать ребенком… Кроме того, он был мужем королевы — а значит, королем… Кроме того, у его жены родились близнецы… Стоящая перед ним Блодевез была похожа на веточку, которая вот-вот сломается.

— Так что же тебе приснилось? — спросил Морврин, садясь на корточки. — Что-то такое, что имеет отношение к Ллиане?

Светловолосая эльфийка кивнула, все еще не решаясь посмотреть ему в глаза. Она и Ллиана были подругами еще с тех пор, как… С тех пор, как родились на белый свет. Они даже были похожи на двух сестер, и Морврин больше кого-либо другого считал Блодевез своей второй дочерью.

— Ты все-таки расскажешь мне, что произошло?

— Она пошла на охоту, господин, — прошептала Блодевез. — Вместе с Лландоном и его ватагой… Они с охоты не вернулись. Ни один из них не вернулся…