Перепутья Александры (СИ)

   Утром, собирая вещи, я решила прояснить еще один вопрос. Глянула на сосредоточенное лицо бабушки, крутящую в руках мою косметичку, и на папину спину у окна. Он в сборы не вмешивался, лишь время от времени поглядывал на наручные часы.

   - Пап, бабуль, с тех пор как очнулась, в голове одно имя крутится, - как бы невзначай произнесла я, укладывая в сумку последнюю футболку. - Может, вы знаете, откуда оно? Аркадий Дунайский.

   Послышался красноречивый грохот. Это бабушка выронила косметичку, слава богу, закрытую, а то пришлось бы собирать лаки, тени и помады по всей палате. Что ж, другого ответа и не требовалось. И пусть папа быстро взял ситуацию под контроль, я узнала, что хотела.

   - Наверное, из фильма какого, - небрежно заметил он, поднимая с пола косметичку и кидая ее в сумку. - Ну что, готова? Едем домой?

   - Едем, - кивнула я, ни одним мускулом не выдав душевного состояния.

   Значит, был Дунайский. И похищение - не бред, родившийся в коме. А раз так, стало быть и ссора между отцом и дедом тоже случилась в реальности. Спросить об этом? Нет, не хочу. Наверное, я действительно тот самый страус. Я не готова к правде. Пока не готова...

   Через две недели позвонила Любаша. Долго мялась, а потом все-таки сказала то, ради чего набрала наш номер. Правда, прежде стрясла с меня обещание не буйствовать.

   Накануне ночью умерла Варвара. Тихо, так и не придя в себя.

   Странно, но я не заплакала. Впрочем, я и раньше не было плаксой, а события последних недель, наверное, еще сильнее закалили мою душу. Однако я четко помню бесконечные грусть и пустоту, которые преследовали меня в ту зиму. Лишь по весне, когда я впервые побывала на кладбище, тоска отступила.

   Там было очень спокойно, в месте, где балерина нашла последний приют. Стоя у аккуратной могилки, на которой стала пробиваться первая трава, я осознала, что все случилось именно так, как хотела сама Варвара. Да, в реальном мире ей было отпущен всего месяц после нашего с Михаилом бегства. Но кто знает, сколько прошло в Потоке? Быть может, годы? В любом случае она, наверняка, использовала подаренное время с толком.

   Я снова вспомнила ее последний танец. В тот памятный вечер Варя не играла лебедя. Она действительно им была. Прощалась со сценой, проживая на ней целую вечность.

   Пора и мне научиться жить полной жизнью. Здесь в настоящем мире. Я вернулась и должна, наконец, повзрослеть. А с Потоком покончено. Нужно сделать выводы и двигаться дальше.

   С этой мыслью я покинула тихое кладбище.

   Как же я ошибалась. Но прошло более пяти лет, прежде чем я узнала об этом.

   ****

   2010 год

   Я еще раз посмотрела на бледное лицо нового пациента - пожилого с залысинами мужчину, приходившегося близким другом шефу. Нет, он не в Потоке. Обычная кома, как у сотен людей. В тот странный мир забирают далеко не всех. По какой причине? Загадка. За семь лет работы мы так и не узнали ответа.

   Кивнув Семенычу, я вышла в коридор нашего отделения реанимации и интенсивной терапии и отправилась прямиков к кабинету заведующего, где сейчас сидела моя бывшая подруга.

   - Куда мимо президента? - оглушил веселый бас.

   Любаша. Спустя тринадцать лет она, по-прежнему, работает здесь. Сейчас ей тридцать шесть, успела дважды выйти замуж, обзавестись парочкой отпрысков мужского пола, такими же неугомонными, как сама. Как и в мою бытность пациенткой, она строит всю клинику - от больных до главврача.

   - На разборки, - сделала я большие глаза и показательно закатала рукава белого халата.

   - Ох, Александра Викторовна, чует мое сердце без крови не обойдется, - подыграла моя любимая медсестра. - Могу снабдить боеприпасами и защитной амуницией. Чего смеешься? Сань, я серьезно, - она извлекла из стола бейсбольную биту, каску и игрушечное ружье, стреляющее кстати весьма ощутимыми пульками - знаю не понаслышке, у двоюродного племянника такое же.

   - Откуда?

   - Ха! Пройди по этажам, и не такого добра насобираешь. Сань, возьми хотя бы каску. Если что, собаке на морду наденешь. У Светки теперь не Каспер, а новая псина. Кто ж знает, что у нее там на уме.

   - Люб, это же не боевой пес, а собака-поводырь.

   - Смотри сама, - театрально замахала на меня Любаша. - Мое дело предупредить.

   Светка сидела спиной к двери. Русые волосы были собраны в куцый хвост на затылке. Палка прислонена к столу, овчарка (в наморднике) смирно лежит у ног, положив голову на лапы. На мое появление пес едва отреагировал, мельком глянув в мою сторону.

   - Здравствуй, Саша. Не сомневалась, что ты зайдешь, - Света всегда распознавала мои шаги. Раньше - в прежней жизни - говорила, что я передвигаюсь слишком стремительно, легким галопом.

   Она потеряла зрение в двенадцать лет. Падение от толчка в спину, подаренного одноклассницами, привело к тяжелой травме головы, а та, в свою очередь, к слепоте. Но в Поток Света попала несколькими месяцами позже. Когда после очередной операции стало окончательно ясно, что зрение не вернется, девочка решила свести счеты с жизнью. Наглоталась таблеток и впала в кому. Я не нашла Свету тринадцать лет назад, потому что она лежала в другой больнице.

   - Симпатичная собака? Как зовут?

   - Спайк. Отвечаю сразу и на следующий вопрос: Каспер еще жив, но он слишком стар, чтобы работать. Живет у мамы, она о нем хорошо заботится. Если со светскими любезностями покончено, предлагаю перейти к делу.

   Я не возражала. О собаке заговорила лишь потому, что мне действительно нравился Каспер, и я надеялась, что пес еще не отправился в мир иной.

   - К делу, так к делу, - довольно-таки резко бросила я. - Так что ты там наговорила моему начальнику?

   - Правду, - ни капельки не смутилась Света. - Не больше и не меньше. Если ты решила, что это из-за тебя, то за последние годы у тебя развилось гипертрофированное самомнение. Слишком долго гуляешь по Потоку, видимо, почувствовала себя божеством.

   - Не зарывайтесь, Светлана Геннадьевна, - посоветовала я сквозь зубы. - Решила говорить, говори. Что ты видела?

   Наверное, со стороны подобный вопрос, обращенный к слепой девушке, звучал, мягко говоря, странно. Однако, я не оговорилась. Погружаясь в Поток, Света могла видеть. Точно так же как Варя танцевать, а Михаил ходить. Единственное, девушке почему-то не давали воспользоваться остальными "благами". Она бродила по слоям, но оставалась невидимой и неосязаемой. Прикасаться к чему-либо ей тоже не позволяли. Бестелесный призрак, безропотный наблюдатель - вот кем Света Тимофеева теперь являлась в Потоке.

   - Я видела девочку, - ответила она после паузы. - Но не слишком близко. Не смогла подойти. Наткнулась на невидимый барьер. Видимо тот самый, о который ударилась и ты во сне. Я смогла до него дотронуться, представляешь?

   - Странно, - протянула я задумчиво. Уж если у Светы, умеющей проходить сквозь любые преграды, не получилось пробиться к Алисе...

   - Но это не главное. Рядом с девочкой кое-кто был. И этот "кто-то" увел ее от меня.

   - И? - я уже предвидела, что услышу нечто убийственное.

   - Рядом с Алисой Коледовой я видела тебя, Саша. Это ТЫ прячешь девочку.

   - Что? - я с размаху плюхнулась на стул. Самое смешное, что, кажется, Света не лгала и не издевалась. И ЭТО было выше понимания. - Нет, не может быть, - пробормотала я заплетающимся языком. - Я бы никогда не причинила вреда Алисе.

   - Надо же, - Света склонила голову набок. - А ведь ты, действительно, говоришь правду.

   - Вот как? - я скривила губы. Вообще-то я давно знаю, что Светка умеет распознавать вранье по голосу. Способность развилась после потери зрения.

   Моя бывшая подруга предпочла не реагировать на это замечание и подытожила озвученные сведения:

   - Значит, либо ты действуешь неосознанно. В конце концов ты же умудрилось попасть в Поток из сна. Либо...

   - Наши старые знакомые вконец обозлились и вышли на тропу войны, - закончила за Свету я, чувствуя, как холодеют ноги...

   ЧАСТЬ II. ПРОКЛЯТОЕ ЧУДО

   Глава 9. Павел Семенович

   2003 год

   При каждой встрече он смотрел на меня поверх очков, как на назойливое насекомое, которое и не прихлопнешь, потому что не дотянешься, и не прогонишь прочь, ибо непременно вернется с подкреплением. Приходилось терпеть. Однако не смиренно, а активно выражая протест, причем, больше делом. И это успело довести меня за первую рабочую неделю до состояния легкого бешенства.

   Наше знакомство в его лилипутском кабинете прошло на редкость отвратительно и закончилось негласным объявлением войны - с обеих сторон.

   - Только вас мне и не хватало, - "приветствовал" меня Павел Семенович Кондратьев, заведующий отделением реанимации и интенсивной терапии, едва я нарисовалась перед ним с кипой документов, подтверждающих мое право находиться на его территории. Впрочем, он и без бумаг был прекрасно осведомлен о причинах вторжения. Все объяснил главврач больницы - доходчиво, с вескими аргументами, включающими удары кулаком по столу. Но сие знание не помешало Кондратьеву высказать свое "фи", тем самым обозначив отношение к моей персоне. - И сколько вам лет, деточка?

   - Двадцать два, - врать не имело смысла, скрывать тем более, поэтому я предпочла сделать... хм... в общем превратить лицо в кирпич и, невинно хлопая ресницами, поинтересоваться. - Что-то не устраивает?

   - Помимо возраста? - бросил заведующий в тон мне. - Ваша фамилия! Или вы думали, что я стану скакать, как сайгак, по отделению, радуясь появлению пигалицы-шпионки с громкой родословной?

   Я хмыкнула про себя. Меня предупредили о любви заведующего выражаться несколько необычно, ставя собеседников в тупик.

   - Странная постановка вопроса, Павел Семенович, - решила я рубить с плеча, в конце концов, любезности первой отодвинула прочь другая сторона. - Не припомню, чтобы мне давали указание шпионить за вами. Возможно, я запамятовала в силу юного возраста. Пожалуй, еще раз просмотрю тайные инструкции, переданные связным на встрече в конспиративной квартире.

   - Еще и язва? - Кондратьев демонстративно кинул письмо от моего начальства в мусорную корзину, даже не потрудившись полюбопытствовать о его содержании. - И не надейтесь, что ваши потуги на остроумие меня проймут, госпожа Корнеева.

   - Хорошо, давайте серьезно, - пошла я в очередное наступление, пытаясь расставить точки над "i", но заранее предчувствуя, что затея провалится с треском. - Нравится нам с вами или нет, но я тут застряла на два месяца. Поэтому давайте примем ситуацию, как свершившийся факт, и постараемся обойтись без кровопролития.

   - Вы всерьез полагаете, что у нас получится? - доктор насмешливо приподнял брови.

   - Шанс появится, если мы оба попытаемся вести себя, как взрослые люди, - не сдержалась я, видя, что Кондратьев не собирается идти на уступки даже в мелочах.

   Закрывая за собой дверь, я ясно поняла, война началась. Конечно, мешать мне заведующий не станет. Не в его интересах открытый конфликт с руководством больницы, давшим нашей компании зеленый свет на исследования. Но помогать мне в отделении точно никто не поторопится, придется тыкаться самой, как слепому котенку. А ведь умен доктор, раскусил, едва взглянув. Понял, что гордая, и жаловаться не побегу, если, конечно, не устроят откровенную диверсию.

   Эх, папа, папа... Ну и втянул ты меня в историю. Мало того, что кинул на камни, требуя доказательств зрелости поведения и ясности ума, так еще туда, где я однажды чуть не умерла. В то самое отделение реанимация, в котором я лежала в коме после аварии, пока разум бродил по странному месту под названием Поток.

   Странно. Многие воспоминания со временем гаснут, чувства притупляются, оставляя в памяти размытые образы. Но все, что произошло со мной в нереальном закольцованном мире, я помню четко и детально. Даже спустя шесть долгих лет, за которые от прежней Саши Корнеевой почти не осталось следа.

   Поток сподвиг меня на многие перемены, на переоценку ценностей и перспектив. Я, которая прежде училась из-под палки и садилась за уроки, в лучшем случае, через раз, вдруг взялась за ум и окончила школу с вполне приличным аттестатом и, главное, багажом знаний в голове. Затем был медицинский университет и параллельная учеба в бизнес-школе с несколькими выездами на дополнительные курсы за рубеж. Выбор профессии обусловила специфика семейного бизнеса. Я не врач. Я фармаколог, работающий на благо отцовской фармацевтической компании. И сейчас нахожусь в больнице, чтобы контролировать испытания нового и, по прогнозам, очень перспективного лекарства.

   Почему сей факт не нравится Кондратьеву? Потому что он считает бизнесменов, вроде моего отца, проходимцами, старающимися урвать кусок побольше, а их исследования откровенной липой. Я даже понимаю причины его выводов, хотя и не согласна с ними на корню. Да, нам иногда приходится быть щедрыми, даже в эту клинику мы попали благодаря немалым пожертвованиям на нужды врачей и пациентов. Но качество и безопасность наших лекарственных средств всегда стояли во главе угла. Слишком много сил вложил отец в компанию, чтобы рисковать ее репутацией. Слишком часто слышал презрительные отзывы от собственного родителя.

   Я уже упоминала - мой дед Валерьян Гаврилович был госслужащим очень высокого ранга. Даже уйдя на пенсию, не потерял колоссального влияния ни на новое поколение чиновников, ни на собственную семью. Конечно же, он хотел, чтобы старший сын Виктор пошел по его стопам, но тот выбрал собственный путь, чего, уверена, дед не простил ему до гробовой доски. Отца это тревожило мало. Он занимался тем, к чему лежала душа.

   С самого детства ему не давала покоя заложенная в нем, явно не стараниями деда, предпринимательская жилка. Поэтому образование он начал с торгового училища, чем чуть не довел родителя до инфаркта. Дед скрежетал зубами, грозился четвертовать нерадивого и неблагодарного отпрыска, но тот уперся рогом, проявив себя истинным сыном своего отца. Наверное, лишь уговоры бабушки, подобные каплям, точащим камень, постепенно превратили всеразрушающий ураган в небольшой шквалистый ветер. Глава семьи махнул рукой, мол, ничего, пусть дитятко помучается и приползет обратно с разбитым лбом, сговорчивее станет. Отпрыск, разумеется, и не подумал приклонять колени, а уж тем более передвигаться на четвереньках. После ПТУ был экономический факультет университета, а годы спустя учеба на управленца. Папа, вообще, любил посидеть за партой, приобретая новые полезные знания и навыки.

   Еще во время учебы в вузе встал вопрос, какой вид деятельности выбрать. Идею подсказал бывший одноклассник Андрей Аверин - медик по образованию, который и по сей день является папиным замом и отвечает за исследовательскую деятельность компании. Мать Андрея Ивановича работала фармацевтом в аптеке и с завидным постоянством жаловалась сыну на извечную нехватку лекарств, недовольство покупателей и бесконечные листы ожидания. Почему бы и нет - подумал папа. Медицинские препараты не потеряют актуальности, какие бы экономические и политические потрясения не обрушивались на страну, и сколько бы не зарабатывали ее жители.

   Кто знает, получилось бы у двух друзей организовать свое дело, если бы не воля случая. На гулянке в честь окончания предпоследнего курса Андрей выпал из окна второго этажа и сломал едва ли не половину ребер, проткнув левое легкое. Навещая чудом выжившего приятеля в больнице, отец познакомился с дочерью одного из врачей, заглянувшей на работу к папе. При виде Ольги Даниловой студент-экономист и думать забыл, как о больном друге, так и о поиске вида торговой деятельности. Уже через полгода он пошел сдаваться в ЗАГС, а еще год спустя Ольга и Виктор Корнеевы ехали домой из роддома с розовым свертком, в котором мирно посапывала я, своим появлением на свет добившись перемирия между отцом и его грозным родителем.

   Впрочем, речь сейчас не обо мне, а о моем деде. О другом деде - мамином отце, том самом докторе из больницы. Оказалось, Олег Данилов вместе с двумя давними приятелями фармакологами много лет занимался разработкой нового лекарства для больных, перенесших инфаркт. К тому моменту препарат был создан и даже прошел тесты на животных. Оставалось главное - добиться разрешения испытаний на людях и продвижение товара на рынке. Этим и занялись зять с другом Андреем.

   Двери кабинетов открывались перед ними легко, разрешительные документы подписывались не глядя. Нет, дед ни разу не помогал отцу, а тот ни за что на свете не попросил бы об услуге. За них это делала общая фамилия, в чем папа до сих пор не хочет признаваться даже себе. Но какой бы ни была причина успеха, пришел он быстро. Испытания оказались более чем удачными и, попав на рынок, препарат почти сразу продемонстрировал эффективность. К сожалению, Олег Ильич ушел из жизни раньше, чем его лекарство стало использоваться повсеместно, однако, первые результаты он все-таки увидел. А его соратники ещё многие годы работали у нас.

   Сегодня отечественный фармацевтический рынок переживает непростые времена. Аптеки заполнены иностранными препаратами. Но наша семейная фирма всё ещё находится на плаву, имеет собственный завод и исследовательские лаборатории. Отец быстро понял, что только на собственных лекарствах далеко не уехать. Поэтому компания стала производить аналоги западных препаратов, не уступающие по качеству первоисточнику, но стоящие гораздо дешевле.

   Что касается меня, то фармакология не являлась пределом моих мечтаний, гораздо привлекательней казалась настоящая медицина. Однако когда отец заговорил со мной о выборе профессии, сопротивляться я не стала, считая, что семейное предприятие приносит немало пользы. Пускай, я не буду лечить людей сама, но их выздоровлению все же поспособствую. Впрочем, пока училась в меде, помимо занятий по специальности, в которых неизменно преуспевала, посещала немало дополнительных лекций, в первую очередь, касающихся лечения пациентов в коме. Ни к чему кривить душой, пунктик на этой почве остался на всю жизнь.

   Отца мои успехи в учебе радовали. Причем, в двойне. Потому что он предпочитал готовить приемника из родной дочери, нежели из пасынка, к которому накопился вагон и еще один вагон претензий. И если раньше Вовочка становился камнем преткновения в ссорах Бастинды со мной, то теперь нешуточные скандалы из-за "вздернутого носа" разгорались уже между ней и папой.

   Учился Вова хорошо и с работой справлялся сносно, особенно для молодого специалиста, но, как говорил отец, бушуя от гнева: "зарывался и проявлял мажорские замашки". То есть, запросто мог прогулять работу, неуважительно относиться к сотрудникам вдвое, а то и втрое старше себя, закатывал грандиозные гулянки для многочисленных приятелей, а уж его пьяные выходки успели превратиться в настоящие легенды, правда, отнюдь не геройские. В общем, оправляя меня в клинику к Кондратьеву, папа велел продемонстрировать профессионализм, утерев тем самым вздернутый нос сводному брату.

   Еще учась в меде, я свято верила, что главное место в любой больнице, не хирургические отделения, где делают операции на открытом сердце или пересаживают почки, а реанимация. Пускай главная задача врача-реаниматолога всего лишь следить за приборами и лабораторными анализами пациентов и чутко реагировать на любые изменения. Однако без них любой, даже самый гениальный хирург превратиться в простого мясника. Больного нужно защитить от травм, которые наносит операция, а потом выходить, поставить на ноги. Посему хирурги могут сделать ровно то, что позволяет реаниматолог и анестезиолог. Выше головы им прыгнуть не дано.

   Вот и вотчина Кондратьева, в которую меня командировал отец, обслуживала всю хирургию клиники: от кардиологии до проктологии - в общей сложности одиннадцать отделений, плюс принимала тяжелых терапевтических больных. Жизнь здесь била ключом, и мое присутствие многим казалось неуместным. Пациенты в коме составляли мизерный процент от общей доли больных, проходящих через реанимацию, посему мнение, что я со своими "глупостями" путаюсь у персонала под ногами - в общем-то, имело право на существование.

   Заведующий отделением, как было упомянуто, ни на грамм не собирался облегчать задачу и явно дал негласное распоряжение персоналу, оказывать мне всяческое не содействие. Он не верил в эффективность испытуемого препарата и делал все, чтобы пациенты не получили лекарство. Разумеется, в просьбах сотрудники мне не отказывали, но медсестры и санитарки на каждом шагу проявляли чудеса забывчивости, теряя важные документы или перекладывая их в другие стопки. В первые дни, якобы, по рассеянности сообщали неправильные фамилии и имена докторов отделения, ставя меня в неловкое положение и не прибавляя популярности. Врачи начинали страдать глухотой, откровенно динамили встречи с родственниками пациентов (ах, я не правильно расслышал время), в результате приходилось отдуваться самостоятельно, что не всегда приводило к нужному эффекту - все-таки для большинства первостепенное значение имел мой возраст. Вы бы поверили 22-летней девушке, предлагающей новую, не до конца изученную, схему лечения для ваших близких?

   Я, молча, сносила мелкие пакости, чувствуя, как раздражение растет, усиливаясь под гнетом тридцатиградусной июльской жары. Не знаю, насколько бы хватило терпения, прежде чем оно перебралось бы за отметку "хватит, пора ябедничать", если бы не тайная помощь двух женщин. Одной из них стала тетя Зоя - уборщица, которая, хоть и не разбиралась в профессиональных тонкостях, зато была в курсе многих секретов этого и других отделений, слыша и видя все вокруг, при этом сама оставаясь в тени. Кому какое дело до тетки со шваброй?

   Не знаю, как так получалось, но я почти всегда находила общий язык с обслуживающим персоналом. Возможно, потому, что замечала этих "невидимых" людей и никогда не считала зазорным первой поздороваться, перекинуться парой слов. Вот и с тетей Зоей мы быстро поладили. В первый день, услышав из моих уст слова приветствия, она проводила меня недоуменным взглядом, уже успев наслушаться о моей "родословной", о которой шептались в каждом углу. На второй - неуверенно кивнула в ответ. На третий - сама не заметила, как пожаловалась на пациентов из педиатрии, неизменно оставляющих органические следы в туалетах, а заодно на собственного внука, которому осенью в первый класс идти, а он буквы забывает. На четвертый - подсказала, что к Анатолию Львовичу - правой руке "Семеныча" лучше не соваться, пока тот не пообедал. Зато на сытый желудок, можно смело идти с просьбами, любую бумажку подмахнет, не вчитываясь. Еще через пару дней я знала о семейном положении всех сотрудников реанимации, некоторых особенностях их характеров, любимых и нелюбимых темах в разговорах.

   Вторым моим помощником, что, собственно, неудивительно, стала медсестра Люба Трофимова, поившая меня чаем по ночам в этом самом отделении около шести лет назад. К моему стыду, я потеряла связь с Любашей, с того дня, как она сообщила о смерти Вари. С другой стороны, какие у нас могли быть точки пересечения?

   - Тсс! - приложила она палец к губам, когда мы столкнулись в коридоре, и проговорила шепотом. - Дежурю ночью. Приходи, обсудим план военных действий.

   Любина помощь и психологическая поддержка оказались неоценимыми. Она возвращала на место документы, вылавливая их в самых неожиданных местах, скидывала смс-ки, сообщая, где прячутся "партизаны" - в смысле, нужные мне доктора, а заодно и места дислокации главного противника, дабы избегать открытого огня. В итоге работа продвигалась, пусть медленно и с небольшими срывами.

   - Ненавижу! - шепотом ругалась я в одну из ночей, когда обнаружила, что пациенту, родных которого мне с неимоверным трудом удалось уговорить на экспериментальное лечение два дня назад, до сих пор не начали вводить препарат. - Мы же пытаемся добиться одного и того же! Зачем ставить палки в колеса?!

   - Не сердись, Сань, - пыталась утихомирить меня Люба, подсовывая в руку красную в горошек чашку с какао. - Семеныч - он, правда, нормальный мужик. Просто все пять лет, что тут работаете, постоянно конфликтует с начальством, а ты под обстрел попала.

   - Неудивительно, - проворчала я, вдыхая аромат любимого с детства напитка. - Он кого хочешь до ручки доведет.

   - Да не со зла, говорю ж тебе! - вспылила Люба, стукнув ладонью по столу. - У него тоже на уме эксперименты всякие. Твердит, что есть способы безнадежных больных из комы выводить, но руководство не дает добро на испытания. А тут ты появляешься со своими исследованиями. От горшка два вершка, уж извини за выражение, а перед тобой расшаркиваются и ему велят делать то же самое. Ты бы тоже не обрадовалась.

   - А что за эксперименты? - подалась вперед я. Еще бы! Зазвучала одна из моих "любимых" тем.

   - Да шут его знает, - отмахнулась Люба. - Я не вникала, хотя чует мое сердце, он их в тайне проводит. К одному больному в последнее время зачастил, к Макарову из 341-ой. Стоп! - Любаша звонко хлопнула себя по лбу. - Сань, я этого тебе не говорила, поняла?

   Я энергично закивала, прикладывая руки к груди, мол, не подставлю ни в жизнь!

   Однако Любины слова меня заинтересовали неимоверно. И назавтра, раздобыв карту Макарова Максима Ивановича 27 лет отроду, принялась изучать историю болезни. Она оказалась банальной и глупой. Травму головы, приведшую к коме, пациент получил во время пьяной драки в баре.

   Интересно, почему Кондратьев заинтересовался именно этим больным? В отделении таких сейчас около десятка. Ведь судя по карте, шанс, что Макаров очнется, фактически нулевой. Хотя Люба ясно сказала - моему нелюбимому доктору нужны именно "безнадежные". Что же это за исследования, вот бы узнать! Только учитывая наши "сердечные" отношения с завотделением, скорее посреди лета снег пойдет, причем, яркого розового цвета, нежели я получу ответы на вопросы.

   Но на разведку я все-таки решилась. Поздним вечером, когда основной персонал покинул здание, а дежурные ушли пить чай, я проникла в 341-ю палату, дабы лично взглянуть на особенного пациента.

   Ничего интересного я, разумеется, не разглядела, хотя пялилась то на Макарова, то на приборы минут пятнадцать. Парень, как парень. Вполне хорош собой, хотя и не в моем вкусе. Тонкие губы, безвольный подбородок. Лежит себе тихо, подключенный к машинам, не фиксирующим каких-либо необычных показаний. Стандартные цифры, говорящие лишь о том, что жить пьянице-драчуну осталось, скорее всего, недолго.

   Чертыхаясь про себя за излишнее любопытство, и костеря Любашу за болтливость, я уже собиралась покинуть палату, как вдруг меня дернуло подойти к Макарову ближе, да еще руку к голове поднести. Не прикоснуться, разумеется, а подержать ладонь над самым лбом. Ей-богу, как экстрасенс, пытающийся нащупать энергию космоса или что они там выискивают...

   Придя в замешательство от собственного импульсивного поступка, я представила себя со стороны и прыснула со смеху, но вдруг замолкла, не в силах пошевелиться. Меня пронзило током, тело натянулась как струна, а ладонь, словно магнитом еще ближе притягивало ко лбу Макарова. Секунда, и перед глазами замелькали картинки, словно обрывки видео, сменяющие друг друга с бешеной скоростью. Я даже разобрать не могла, что на них. Кажется люди, но точной уверенности не было.

   Голова начала кружиться, к горлу подступила тошнота, а сердце сходило с ума от безудержного стука, но как я не пыталась, сколько не прикладывала усилий, остановить безумие не могла. Рука не желала подчиняться. Скорость картинок нарастала, напряжение в теле тоже. В ошалевшем мозгу мелькнула мысль, что еще чуть-чуть, и я рухну замертво, не выдержав перегруза.