Космопорт, 2014 № 04 (5)

— Нет, он был накрыт маскировочным полем.

Так вот зачем были нужны все эти странные заказы, подумал я.

— Вы пытались вступить с ними в контакт?

Крен Ибикус взглянул на меня так, словно я сморозил какую-то глупость.

— Зачем, собственно? Это означало бы исказить наблюдение. К тому же, к этому временному моменту мы разработали один активный эксперимент.

Почему-то именно при этих словах мне сделалось очень страшно.

— Что за эксперимент? — спросил я.

— Оказалось, что воздействуя на внешнюю оболочку Аномалии, можно возбуждать в микровселенной римановские волны мерности, надо только иметь внутри зонд в качестве точки фокусировки.

Крен указал на один из внешних экранов. Тот демонстрировал Аномалию с довольно сильным увеличением. Рядом с ней можно было разглядеть какое-то сложное устройство, внешне похожее на подкову.

— Генератор римановских волн, — объяснил Крен. — Воздействуя с их помощью на светило этой системы, мы перевели его в стадию предновой.

— Но зачем? — только и смог я сказать. Бывают вещи настолько чудовищные, что их и воспринимаешь-то не сразу.

Похоже, Крен слегка удивился вопросу.

— Да просто эксперимент, — и он чуть шевельнул своим большим пальцем. — Благодаря этому мы сильно продвинулись в космофизике. В конце концов, не исключено, что подобная участь постигнет и наше Солнце. Мы хотели приблизить контроль. Впрочем, была ещё одна цель. Хотелось посмотреть, что попытаются предпринять в такой ситуации разумные. Смогут ли предотвратить катастрофу. В конце концов, у них было в запасе целых сто лет.

Звезда на экране на несколько мгновений сжалась, а потом начала стремительно увеличиваться в размерах. Ударный фронт плазмы обрушился на планеты. Океаны вскипали.

— Должен сказать, — говорил Крен, равнодушно глядя на катастрофу, — что результат меня несколько разочаровал. Аборигены не справились. Единственное, на что их хватило, это отправить несколько эскадр к ближайшим звёздам.

Всё это было сказано настолько будничным тоном, что я прибывал в какой-то прострации. Но всё же я спросил:

— И что с ними стало потом?

— Не знаю, — буднично ответил Крен. — Не видел никакого смысла это отслеживать. Давайте лучше посмотрим ещё один опыт.

Он набрал на пульте новый индекс. Теперь я полагаю, что тогда мой мозг, спасая меня от ужаса и потрясения, попросту отключил эмоции. Только этим и можно объяснить то, что я спокойно сидел и молча наблюдал за происходящим.

На экране предстала новая планета. Пожалуй, она походила на Землю, но не имела крупных водных пространств. Вся её поверхность представляла сплошной зелёный массив, в котором местами виднелись голубые пятна морей.

Планета обладала развитой цивилизацией на уровне нашей середины двадцать первого века, а её обитатели походили на бесхвостых лемуров.

— Сравнительно недалеко от этой системы, — рассказывал Крен, — находится мощный пульсар. Возбудив волны Римана, мы изменили его ось вращения. Аборигены быстро обнаружили излучаемый пульсаром луч и поняли, что через тридцать пять лет мощный рентгеновский поток пройдётся по их планете. Времени было вполне достаточно для построения убежищ, и было любопытно посмотреть, как планетяне справятся с угрозой.

На экране мощная техника рыла глубокие котлованы.

— На этот раз, — сказал Крен, — результат меня позабавил. Коррумпированные правительства попросту присвоили себе большую часть средств. Идиоты предпочли собственное обогащение спасению. Похоже, до них попросту не доходило, с чем именно они играют. Потом когда до всех, наконец, дошло, что всё всерьёз, оказалось, что шанс на спасение безвозвратно упущен. За оставшийся срок убежища для всех построить было уже невозможно. И началась война за немногие готовые.

Целые армии неслись друг на друга, паля из лучевых трубок. Двигались бронированные машины, а в небесах парили аппараты, похожие на бесхвостые дирижабли, но довольно манёвренные. С них срывались ракеты. Одно из убежищ потряс мощный взрыв, земля на его месте провалилась.

Крен продолжал говорить:

— Во время войны за убежища большая их часть оказалась разрушенной. Уцелело всего несколько в разных точках планеты. Глупость разумных порой бывает попросту поразительной.

На экране настал момент, когда могучий поток жёсткого излучения чиркнул по планете, «сжигая» на ней всё подряд. Птицы падали на лету. Всё живое погибало мгновенно.

— Когда немногие уцелевшие поднялись на поверхность, вскоре выяснилось, что наладить производство продовольствия они не в силах. В общем, все умерли.

— То есть, — медленно проговорил я, — они все мирно жили, покуда вам не пришло в голову превратить целые цивилизации в подопытных кроликов.

Похоже, Крен не вполне понял подобную постановку вопроса.

— Это же просто эксперимент, — сказал он примирительно, — всего лишь острые опыты. Кстати, на сегодня у нас запланировано нечто по-настоящему интересное. Воздействуя на оболочку Аномалии с помощью волн Римана, мы преобразуем структуру вакуума микровселенной. Представляете, как повысятся наши знания в результате этого опыта?! — И тут же обратился к сотрудникам: — Как там у вас?

— Всё готово, — негромко отозвалась какая-то женщина.

— Приступайте.

Женщина надавила на пульте несколько клавиш. Чувствовалось, что она очень увлечена своим делом.

— Минуточку! — воскликнул я. — Но как же местная жизнь?!

— Жизнь, — немного рассеянно отозвался Крен, — разумеется, она погибнет. Наука требует жертв.

— Генератор волн мерности выходит в заданный режим, — доложил кто-то.

Франке был прав, наконец понял я, Крен просто безумец и сотрудников себе подобрал таких же. Воистину подобное притягивает подобное.

Я уже полностью очнулся от ступора.

— Прекратите эксперимент! — выкрикнул я, вставая с сиденья. — Приказываю вам это как член контрольной комиссии! Вас всех будут судить за массовый геноцид!

На меня воззрились с недоумением — так, словно с ума сошёл здесь именно я. Лицо Крена побагровело от гнева.

— Уберите отсюда этого слюнтяя! — воскликнул он. — Никто не смеет мешать прогрессу науки!

Сотрудники неуверенно переглянулись. Потом трое крепких мужчин двинулись в мою сторону.

— Советую вам не отягощать своё и без того плачевное положение, — сказал я спокойно, — нападение на инспектора при исполнении — это уголовное дело.

Мужчины остановились. Я видел, они колеблются.

— Да не слушайте вы его! — крикнул Крен, — Суд истории нас оправдает!

После некоторой нерешительности троица всё же продолжила движение. Ну, хорошо. В неразумной юности я несколько лет прослужил в спецгруппе. Больше двадцати лет прошло, но некоторые вещи не забываются, некоторые навыки тоже. Сейчас я атакую эту не в меру инициативную троицу, а потом пойду крушить главные пульты. Надеюсь, программа ещё не прошла точку невозврата, и это её остановит…

— Шеф! — послышалось изумлённое восклицание. — Что-то мешает преобразованию вакуума в микровселенной. Он возвращается в прежнее состояние.

— Не может быть! — Ибикус стремительно подскочил к одному из дисплеев. — Нет, всё верно! Ничего не понимаю!

Вся группа столпилась возле этих экранов. Обо мне они словно забыли.

— Гравивсплеск возле Аномалии. Ещё один. Напряжённость на пике четыре же, длительность три секунды.

— Можете смеяться, — проговорил кто-то, — но это очень похоже на раскрытие червоточины.

Я уже понял всё, но ощущал только безмерную усталость.

— Смотрите! — раздался очередной крик.

Возле Аномалии возник новый объект. Он походил на сложной формы снежинку. Структура неподвижно висела между сферой и нами.

— Это ещё что такое?! — в изумлении проговорил Крен.

Как ни странно, он ещё ничего не понимал.

— Это микровселенцы, — сказал я бесцветно, — они пожаловали к нам в гости.

— Невозможно, — проговорил один из сотрудников. — За минуту нашего времени у них проходят тысячелетия. Они просто не смогут вернуться в привычный мир.

Я усмехнулся.

— Что ж, полагаю, они попросту связаны с ним струнной связью, а принцип синхронизации времени работает в обе стороны.

На лице Крена возникла удовлетворённая улыбка.

— Что ж, я, пожалуй, доволен. С ними будет интересно обменяться знаниями.

Из «снежинки» вырвался тонкий и яркий лучик. Он ударил в подкову генератора римановских волн. Через мгновение устройство разнесло на куски. Послышались возмущённые восклицания. В отличие от остальных, я абсолютно не удивился.

— Да, что же это за варварство такое! — возмутился Крен. — Высокоразвитая цивилизация — и такой вандализм.

Я медленно покачал головой.

— Очнитесь Крен. Вы что, всерьёз думаете, что они пришли, чтобы обмениваться с нами знаниями? Ошибаетесь. Они пришли для того, чтобы судить нас за издевательство над их Вселенной. И одному богу известно, какой будет вынесен приговор.

Михаил Ифф[5]

Сферы будущего, или Парадокс Адама

Обычно под будущим понимают ряд событий, которые ещё не произошли. Так как речь идёт о предполагаемых событиях, то одни события могут произойти, а другие — нет. Очевидно, что некоторые события обязательно произойдут. Например, если кто-то родился, то обязательно умрёт. Эти события составляют сферу неизбежного, то есть фатального будущего. События, которые могут произойти, а могут и не произойти, относятся к сфере возможного или инвариантного будущего. Например, я могу сегодня пойти на работу, а могу и не пойти.

Изучая законы природы, фатальное будущее, в принципе, можно предсказать, так как эти события должны иметь строгую причинно-следственную связь, то есть они детерминированы.

Неизбежное будущее никак не зависит от воли человека и происходит независимо от того, желает он этого или нет. Оно зависит от тех законов, изменить которые невозможно и которые не имеют исключений. Например, сила притяжения. Человек может знать о событиях фатального будущего, а может и не знать. Во втором случае оно не только неизбежно, но и неизвестно.

Инвариантное будущее не может быть предсказано со стопроцентной точностью. Оно предполагает возможность выбора. Для осуществления выбора нужна воля. Воля есть свойство живого организма. Таким образом, человеческая деятельность относится к сфере инвариантного будущего. Там, где есть выбор, неизбежности быть не может. Отсюда следует, что в пределах человеческих возможностей неизбежности нет. А раз нет неизбежности, то есть и неопределенность и неизвестность. Неизбежность всегда выше человеческих возможностей и никак от них не зависит.

Там, где неизбежность, свободы не может быть. Неопределенность будущего есть необходимое условие свободы. Если бы будущее было определено и известно, то ни о какой свободе не было бы и речи.

Фаталисты говорят, что будущее определено, но неизвестно человеку. Поэтому никакой свободы нет, и мы занимаемся самообманом. Из этого следует, что для фаталиста сфера вероятного будущего не существует. Что ни делай, ничего изменить невозможно. Поэтому ничего и не надо делать.

Другой крайностью является признание свободы высшей ценностью. Так как свобода невозможна без неопределенности, а выше свободы ничего нет, то фатального будущего не может быть. Если его признать, то оно автоматически ограничивает свободу, что опровергает первоначальное утверждение. Поэтому адепт свободы не может признать сферу неизбежного будущего. Для него будущее есть уравнение с бесконечным количеством неизвестных. И чем больше он познает, тем этих неизвестных больше.

Воля человека может быть направлена то к одной, то к другой цели. Зато воля разных людей зачастую преследует одну и ту же цель. Например, многие хотят стать президентом, но становится только один, и то ненадолго. И, наконец, наша воля далеко не всегда может быть осуществлена в силу ограниченности наших возможностей. Всё это приводит к тому, что в сфере инвариантного будущего, невозможно с абсолютной точностью предсказать, что произойдет в следующее мгновение. Когда идет теннисный матч, никто не знает, попадет игрок мячом в сетку, корт или аут. Неизвестно и кто выиграет. Даже при подавляющем преимуществе, фаворит может подвернуть ногу. Возможно, в непредсказуемости кроется одна из причин популярности спортивных соревнований. Не менее важен элемент непредсказуемости и в любом виде искусства.

Как соотносятся эти сферы между собой? Очевидно, что фатальная сфера ограничивает, обрамляет инвариантную. С другой стороны, вероятное будущее ограничено возможностями человека. Таким образом, возможности человека и есть граница между сферами фатального и возможного. Имеет ли эта граница предел? И да, и нет. Она подобна бесконечной прогрессии, имеющей предел, но нет предела для человека по раздвижению границ инвариантной сферы, в рамках которой он действует.

По мере развития цивилизации границы инвариантной сферы расширяются за счёт фатальной сферы. Открывая законы природы и используя их для своих нужд, человечество тем самым отвоёвывает все новые и новые области у фатальной сферы. На сегодняшний день в мире преобладает течение, которое провозглашает свободу высшей ценностью и, следовательно, признаётся только сфера инвариантного будущего.

Однако, так как инвариантная сфера не предсказуема, то выходит, что чем больше мы открываем и осваиваем законы природы, тем меньше шансов угадать будущее. Каждое новое открытие расширяет наши возможности, увеличивает варианты будущего, но чем больше этих вариантов, тем больше непредсказуемости.

Чем больше познаём, тем инвариантное будущее менее предсказуемо.

Разве не парадокс? Как тут не вспомнить народную мудрость: меньше будешь знать — лучше будешь спать.

Если человек проводит жизнь в закрытой наглухо комнате, он и понятия не будет иметь ни о море, ни о солнце, ни о небе. Но стоит отдёрнуть шторы, как он увидит растения и небо. А сколько соблазнов, если выйти на улицу? А вид с дерева и вовсе дух захватывает! Сколько вариантов! Везде хочется побывать! Куда стремится?

Возможно, история с Адамом, вкусившего с древа познания, повествует об этом парадоксе. До случая с яблоком, будущее первого человека было ясно, как безоблачное небо. Соблазн и приобретенные знания открыли ему выбор, что привело к сомнениям, мучениям и страданиям. Поэтому дадим данному парадоксу имя Адама. Ему, как первопроходцу, было труднее всего.

(Альбрехт Дюрер, «Адам и Ева», 1504)

Можно сказать, мы лишь усугубили то, что начал первый человек. Трагедия заключается в том, что, имея возможность выбора, мы не знаем достоверно, к чему приведёт тот или иной вариант. И чем больше вариантов, чем сложнее выбор. У Каина было всего два варианта: убить брата или нет. Из двух он не сумел выбрать правильный. Далее количество вариантов возрастало, а человеческая жизнь уменьшалась. Согласно Библии, Адам жил почти тысячу лет. Сейчас средняя продолжительность жизни менее ста лет. Не связано ли это с увеличением возможностей выбора?

Парадокс Адама можно представить графически, где по горизонтальной оси (абсциссе) отложено время, а по вертикальной (ординате) — количество вариантов вероятного будущего. До искушения Адама график расположен параллельно горизонтальной оси на уровне единицы, так как будущее представлялось Адаму в виде единственно возможного варианта. Адам жил в гармонии с самим собой, природой, Богом, и поэтому никакого выбора перед ним не стояло. После вкушения с древа познания график стал загибаться вверх, так как вариантов будущего стало несколько. По мере развития цивилизации график становится всё круче. Количество вариантов стремительно растёт. Выбор сделать всё труднее. Хочется всего, а жизнь не безразмерна. Можно предположить, что рост вариантов происходит в геометрической прогрессии. Если за точку отсчета взять год рождения Адама, что произошло 7523 года тому назад, то примерно к 2033 году количество вариантов будущего вырастет до бесконечности. Но как выбрать из бесконечности? Как перебрать все варианты и определить приоритеты? Тут никакой компьютер не поможет. К тому же невозможно не заметить удивительное совпадение. Эта дата отстоит ровно на 2000 лет от времени распятия Христа. А в Библии сказано, что будет второе пришествие и окончательный суд. Но Христос не судит живых. Он судит души. Тогда получается, что человечество погибнет до 2033 года! Впрочем, это только гипотеза. Она осуществится или нет, неизвестно. Тут очень многое зависит от нашего выбора.

Мы видим, что отрицание как сферы фатального будущего, так и сферы инвариантного будущего заводит в тупик. Где же выход? Можно ли преодолеть или смягчить плачевные последствия парадокса Адама? Можно ли как-то совместить или хотя бы примирить две противоположные точки зрения на будущее?

Древние греки, созерцая космос, то есть приникая мысленно в суть явлений, мало заботились о практическом применении открытых ими законов. В этом они были мудрее нас. Нам обязательно надо заставить любой закон служить нам. Но если закон только созерцать, то, в силу его изначальной детерминированности, будущее однозначно и предсказуемо. Как только мы вмешиваемся со своей волей, которая изменчива даже для нас самих, будущее покрывается мраком.

С другой стороны, древние греки совсем не так, как мы, воспринимали неизбежность будущего. Для них, чтобы это будущее наступило, нужно было приложить максимум усилий. Не случайно это было время героев. Они рассматривали себя, как неотъемлемую часть космоса, который есть гармония. Задача человека заключалась в том, чтобы понять эту гармонию и сделать всё возможное, чтобы её сохранить. Такое мировоззрение предполагает признание фатальной и инвариантной сфер будущего.

Но как сделать один-единственный правильный выбор, когда вариантов бесчисленное множество? Ответ, если он и существует, следует искать не в сферах будущего, а в самом человеке. Все варианты будущего находятся в человеческом воображении.

(Альбрехт Дюрер, «Меланхолия», 1514)

Александр Рыжков[6]

Тринадцатая фантазия дракона

5 lives left

Бракус не любил драконов.

А кто их любит, спросит любой житель Солнечной системы (ну, почти любой, так как венерианцы в меру своей инертности мышления не склонны к спорам)!

Многие, ответил бы автор, если бы имел право голоса.