Помоги проекту - поделись книгой:
— Я назначен сюда из главной конторы, — ответил Андрей Иванович.
— Так вам к заведующему надо, к Нилу Фомичу…. Только он сегодня «собака собакой»…
— А где он?
— Войдите в контору, там покажут.
В конторе действительно показали Нила Фомича. Это был полный человек, одетый в коричневый пиджак на русскую рубашку, на голове у него был картуз, а на ногах высокие сапоги. Жирное лицо его казалось заплывшим, и на нём еле выглядывали маленькие глазки. Сразу видно было, что человек этот основательно дружил с перинами, а краснота носа доказывала, что «ничто человеческое ему не чуждо».
В этот вечер Нил Фомич действительно был «собака-собакой», потому что у него «на чердаке трещало». Он уже облаял не раз половину служащих, называя их «дармоедниками», и обещал завтра же доложить главнозаведующему. Служащие, по-видимому, привыкли к этому «лаю» и не обращали на него внимания. В сущности Нил Фомич был грозен больше на словах, да и то с похмелья. «Собака лает — ветер носит», — утешали себя обруганные. «Это ещё слава Богу; а вот до него так уж настоящий пёс был, а этот с душой», — говорили служащие.
— Тебе чего? — грубо спросил Нил Фомич у представшего пред ним Андрея Ивановича.
«Однако, здесь не церемонятся», — подумал Андрей Иванович и молча подал бумагу о своём определении.
Нил Фомич пробежал её и усмехнулся:
— На Тебе, Боже, что нам негоже, — сказал он, — за ненадобностью всё ко мне валят. У меня вон своих сколько дармоедов-то этих! Ну, ладно… Нынче уж поздно. Завтра назначу… на баржу N 3… водолива учитывать…
— Позвольте спросить, где бы здесь остановиться? — спросил Андрей Иванович.
— Ну, у меня тут гостиниц нет, не взыщите уж. Ступайте наверх, там все наши спят… Можете основаться. Стол у нас готовый, а баржа рядом, рукой подать…
Нил Фомич окинул взглядом своего нового подчинённого и заметил:
— Вы не взыщите: характер уж у меня такой… Может, вы и вправду пригодны окажетесь…
Андрей Иванович вернулся к Вавилову и рассказал, как был принят. Затем с его помощью он втащил свои пожитки наверх, где помещались служащие. Там матрос показал ему пустую койку, сколоченную из тесин.
— Эфто для вас за первый сорт будет, — сказал матрос и мигом устроил Андрея Ивановича: чемодан запихал под койку, мелочь рассовал в угол, под подушку; вместо тюфяка притащил кошму.
— Способно будет, — заметил он.
Скоро собрались служащие ужинать. Между ними оказалось несколько знакомых Андрея Ивановича по главной конторе; завязался разговор. Тот же матрос притащил котёл со щами и полковриги хлеба.
— Нынче вам хлебово, — сказал он.
Все разместились за столом. Один из приказчиков вытащил на особый кружок кусок мяса, далеко не соответствующий своей величиной количеству щей, и стал резать, или, вернее, кромсать его, придерживая попросту рукой. У Андрея Ивановича отбило аппетит и потому, когда ему дали деревянную ложку и предложили принять участие «в общей чашке», он сказал что сыт и отказался.
— Перед ужином-то не вредно бы и «того», — заметил кто-то…
— Что же, посылай, — ответили ему.
— А вот с них бы следовало, как с новоприбывшего…
— С удовольствием, господа… — заторопился Андрей Иванович, доставая рубль, — вот, пожалуйста.
Результатом этого разговора было то, что Андрей Иванович сразу вошёл в колею новой службы и лёг спать с тяжёлой головой. Вавилов, за поздним временем заночевавший, улёгся рядом с ним.
Дело, к которому приставили Андрея Ивановича, было вовсе не сложное; он обязан был вести ежедневную отчётность по отпуску нефтяных остатков с баржи N 3. Ничего особо хитрого тут не было, но требовалась значительная аккуратность. Зато должность эта была из беспокойных. Нефтяные остатки приходилось отпускать во всякое время дня и ночи, и поэтому бедному Андрею Ивановичу никогда не удавалось спать более трёх часов подряд. Только, бывало, он уснёт на своей свалявшейся кошме, только что увидит какой-нибудь соблазнительный петербургский сон (такие сны ещё продолжали ему сниться), как матрос с баржи бесцеремонно будит его своим неумолимым: «Андрей Иванович, нефту отпущать». Первое время Андрея Ивановича брало сильное искушение ткнуть этого мучителя сапогом в живот (Андрей Иванович спал «по-прикащицки» — не раздеваясь, или, как говорили на пристани: не «разоболакиваясь»), но сознание, что матрос не виноват, удерживало его.
Невольно думал Андрей Иванович, что до сих пор, сидя на своём директорском кресле, занимаясь делами, когда и как вздумается, он и понятия не имел о настоящих тяготах человеческого существования и насколько утомительно дело, оплачивающееся 25 рублями в месяц, сравнительно с делом, оплачивающимся 300 и более рублей.
Не раз брало его отчаяние, и тогда он хотел малодушно бежать. Но он не поддался. Больше всего он боялся насмешек петербургских друзей: «„неудавшийся приказчик“, „неспособный писец“, — ведь, эти прозвища останутся на всю жизнь», — думал он. Кроме того он сам, помимо своей воли, начал втягиваться в своё приказчичье дело, стал жить интересами того «мелкого люда», о котором он не имел ранее никакого понятия. «Я начинаю опускаться, — думал иногда Андрей Иванович, — мне временами кажется, что моё директорство ни более, ни менее как сон, и что я так и родился и воспитался на этой проклятой барже».
Помещение, где жили служащие, изобиловало щелями, в которые дул беспрепятственно ветер и лил дождь. Это называлось «надувательством» и «протекцией». Иногда Андрей Иванович чувствовал во сне, как на его убогое ложе каплет сверху. Сперва он вскакивал, но скоро убедился, что и «надувательство», и «протекция» совершенно в порядке вещей, и что без них нельзя себе представить быт «мелких служащих». Однако, философия эта не помешала образованию на благородной щеке Андрея Ивановича громадного флюса, причинившего ему сильное страдание.
— Андрей Иванович! нефту отпущать! — взывал матрос, тормоша несчастного владельца флюса, только что успевшего отогреть больное место.
— Что тебе? — жалобно говорил Андрей Иванович.
— Нефту отпущать, — отвечал матрос, — Меркульевский пришёл…
И Андрей Иванович, охая и кряхтя, шёл на свой баржу, где на ветру и дожде «отпущал нефту». Зубы ныли, голова горела, и Андрей Иванович понимал, какова иногда бывает чужая шкура.
Новая служба более нравилась Андрею Ивановичу, чем прежняя, главное тем, что в пристанской конторе было меньше начальства, и оно было попроще. Не было той заносчивости, того высокомерия, которые явились обычными в главной конторе. Нил Фомич был просто груб, но «лай» его не имел целью унизить человека, а являлся «манерой говорить». Он был, по-видимому, плут большой руки и «службой» сколачивал себе капиталец, зная, что жалованьем его не сколотишь; служащих он, однако, не притеснял и сам поругивал компанейские порядки. — «Гладыши, — говорил он, когда бывал „выпимши“ (а это случалось ежедневно), — „я да я“ только от них и слышишь! А что такое „я“? Одна номинальность без всякой наглядности. Получаешь жалованье, процент и тому подобное — ну, и сиди себе начальством, а в дело не лезь, потому что только путаешь, а не смыслишь… даром, что ты директор! От этого тебе ума не прибавится»…
Самыми неприятными днями для Андрея Ивановича были те дни, когда из главной конторы наезжало начальство. Андрей Иванович настолько был уже в курсе дела, что понимал отлично, насколько это дело мало знакомо начальству, которое, чтобы замаскировать своё незнание и непонимание, набрасывалось «здорово живёшь» на подчинённых и распекало их. «Уж если я распекаю, значит знаю дело», — вот как, очевидно, думало начальство, но распекаемые, несущие всю тяжесть дела на себе, на своей спине, отлично понимали, что все эти заведующие очень мало в деле смыслили. Они знали одно: дело это даёт им, избранным фортуною, возможность жить припеваючи, кататься на собственных рысаках, швырять деньги в ресторанах.
— Неужели и я был такой же? — думал Андрей Иванович с тяжёлым чувством.
Главнозаведующий и просто заведующие, посещая изредка пристань, где была душа дела, где оно било ключом, прохаживались с важным видом и озабоченными лицами, не замечая по большей части почтительных поклонов служащих, делали отрывистым тоном замечания и приказания и, кивнув головой, уезжали в город. Андрею Ивановичу ясно было, что вся «машина» дела идёт помимо их, и что очень часто их распоряжения только её тормозят. Возмущало его также и то, что все эти важные особы, нисколько не интересуются самим делом, а особенно участью служащих; как служащие живут, чем живут, можно ли «по-человечески» жить на то мизерное жалованье, которое они получают, — все эти вопросы вовсе не интересовали начальство. «Точно мы не люди, а скот, — негодовал Андрей Иванович, невольно распространяя это „мы“ и на свою директорскую особу, по странной случайности облачившуюся в приказчицкий пиджак, — но порядочный хозяин и о скоте заботится, потому что скот его кормит».
Служащие действительно жили плохо; у многих были семьи, от которых они были оторваны: семьи жили на квартирах в городе, а служащие за рекой. Очень часто не приходилось видаться целыми неделями: то недосуг, то погода скверная, да и поездка стоила дорого и составляла «расчёт».
Так как служащим на пристанях полагался «стол», то почти всё жалованье уходило на семью, и служащим приходилось жить на «компанейских щах». Нельзя сказать, чтобы «щи» эти были очень жирны. Жёсткая, жилистая говядина не давала «навара», но зато давала иногда «душок». Фундаментом обеда была каша. Андрей Иванович возмущался, но служащие были довольны и этим. В довершение всего подавалось всё это очень нечистоплотно, и Андрею Ивановичу пришлось порядочно понасиловать себя, чтобы есть из общей чашки. Но и к этому он поневоле привык.
Обидно было и то, что служащие были лишены праздников. Из-за реки лился торжественный звон и напоминал труженикам, что есть на свете люди, знающие, что такое человеческое существование.
Служащие любили Андрея Ивановича. Он научился говорить с ними и больше всех возмущался порядками и бранил компанию. Это придавало ему особый авторитет. Его любили послушать.
— Бисмарк наш Андрей Иванович, — говорили служащие, — не грех ему рюмочку поднести.
Невольно в уме Андрея Ивановича сложилось убеждение, что служащим оттого живётся плохо, что петербургское правление компании не ведает настоящего положения вещей. «Я знаю многих товарищей — все они гуманные и интеллигентные; вероятно, и здешние заведующие меняются, приезжая в Питер. Если бы, например, председатель правления узнал всё это, разумеется, он всё бы изменил… Необходимо поставить его в известность… Может быть сама судьба избрала меня для этой цели»… Дойдя до такого убеждения, Андрей Иванович решил действовать: он сочинил пространное и красноречивое письмо самому председателю правления, в котором подробно, яркими красками, описал положение вещей и, переписав письмо, насколько сумел, изменённым почерком, отправил заказным в Петербург, подписав «Мелкая сошка». — «Подождём результатов, — ликовал он, — узнают, каково здесь живётся»…
Близка реформа, близко улучшение участи этих горемык…
Андрей Иванович так увлёкся своей ролью избавителя обременённых, что перестал считать своё пари, забросившее его в самые недра дела, «глупостью»…
«Судьба знала, что делала, — думал он. — Посмотрим, милейшие распорядители!..»
В ожидании результатов письма, Андрей Иванович продолжал «отпущать нефту»… И «результаты» явились даже скорее, чем он рассчитывал.
«Здорово живёшь»
К концу пятого месяца своих удивительных превращений, Андрей Иванович как-то вздумал подвести итог. Он оглянулся назад. Петербургское прошлое показалось ему чем-то донельзя отдалённым, не «взаправдашним». Андрей Иванович чувствовал давно не испытанную лёгкость в теле. Куда девались одышка, подбородок из двойного сделался ординарным, и значительно опал столь беспокоивший Андрея Ивановича «животик». Взамен этих благоприобретений сытой петербургской жизни Андрей Иванович чувствовал особую ясность духа и свежесть мыслей. Ознакомясь «практически» с делом, он стал с большой дозой презрительности относиться к своей петербургской службе в правлении. «Там мы в бирюльки играем, — думал он, — настоящее дело я только теперь узнал»…
По мере того, как приближался срок окончания пари и, следовательно, время нового превращения из приказчика в прежнего директора, Андрей Иванович убеждался, что поступил очень умно, в сущности, согласившись на такое пари. Теперь ему представлялась возможность на основании собственного опыта, добытого «в чужой шкуре», принять все меры к упорядочению дела, и на первый план он поставил улучшение быта служащих, а на второй изменение состава заведующих, которых Андрей Иванович знал теперь досконально. Он намеревался даже взять на себя лично заведование всем делом в Энске.
«Воображаю удивление „наших“, — говорил он сам себе, — когда они узнают все мои приключения, когда я им порасскажу, каковы здешние порядки!.. Мои слова будут, как удар грома, потому что в них будет одна, неприкрашенная правда… Слава Богу! Эта правда у меня вот где сидит!..»
Утешало его также и то, что у него хватило силы воли довести своё предприятие, граничащее с фантастичностью, до конца. «Это не обыкновенный спорт, не какой-нибудь дурацкий „финиш“, — думал он, — это, сидя в петербургском ресторане, можно воображать себе, что просуществовать своим трудом, оплаченным 25 р. в месяц, пустое дело… Любопытно знать, где Курилин займёт эту проигранную тысячу»…
Однажды по телефону было передано из главной конторы приказание Андрею Ивановичу явиться «по делам службы».
Занимаясь усердно на своей барже, Андрей Иванович в простоте душевной подумал, что начальство вопреки своему обыкновению, обратило на него внимание и хочет теперь его поощрить. Это предположение он даже высказал вскользь, но один из старых служак точно водой его облил: «Эх, батюшка, какое там поощрение! „Они“ поощрять любят только самих себя, а уж если нашего брата зовут в главную контору — значит, не жди добра».
Несколько обескураженный таким пессимистическим предположением, Андрей Иванович сел в лодку и отправился в главную контору.
В главной конторе, как водится, его заставили прождать около часу.
— Не знаете ли, зачем я понадобился? — спросил Андрей Иванович у одного из «пишущей братии».
— Кто же их знает. Ясное дело не за добром, — ответил тот, чем ещё более обескуражил Андрея Ивановича.
Однако, он забрал себя в руки и сказал сам себе:
— В сущности довольно: осталось так мало времени моему искусу, что я могу и не заботиться особенно. У меня есть получка жалованья почти за весь месяц, на это проживу, даже если бы меня за что-нибудь, или, как здесь водится, «здорово живёшь» — вздумали уволить… Но третировать себя я больше не позволю.
Первое недоразумение произошло у него с «Василиском». Этот господин, распекая кого-то из писцов, нечаянно увидел и Андрея Ивановича, сидевшего на «посетительной».
— Ба! Учёный муж Грот! — сказал «Василиск», подходя. — Господин «ять»! (Василиск отличался большими претензиями на остроумие).
— Во-первых, я для вас не «ять», — холодно сказал Андрей Иванович, — а, во-вторых, я совершенно не расположен с вами разговаривать.
Молчание воцарилось в канцелярии: счёты перестали щёлкать, перья скрипеть. «Василиск» оцепенел на одну минуту…
— Что-с! — вдруг как ужаленный воскликнул он, — вы ещё грубить! Вы там «идеи» имеете. Посмотрим! Посмотрим!..
— Я очень жалею, что у вас в голове нет вовсе идей, — хладнокровно сказал Андрей Иванович.
«Василиск» быстро прошёл в кабинет, а в канцелярии раздалось хихиканье.
Через несколько минут Андрея Ивановича позвали. В комнате, куда он был впущен, развалясь в удобном кресле за письменным столом, сидел известный уж нам господин, определивший Андрея Ивановича. Господин этот на сей раз не ответил на поклон Андрея Ивановича и не сразу оторвался от газеты, которую читал. Наконец, он положил её на стол и сказал:
— Я уже предупреждал вас о тех правилах, которые существуют у нас. По-видимому, вы подчиняться им не пожелали.
— Я решительно недоумеваю, — начал было Андрей Иванович, но важный господин его перебил:
— Я вас не разговаривать сюда позвал. Извольте молчать и слушать, что вам говорит начальник.
Андрей Иванович сдержался.
— Вы ведёте себя непозволительно. Я уже не говорю о той пагубной слабости, которой, как мне известно, вы предаётесь. Мимо! Вы позволяете себе в вашем товарищеском кругу проводить идеи, нетерпимые в нашей компании. Вы недовольны той пищей, которую вам даёт компания, как милостыню, ибо она не обязана её давать… Наконец, не более как минуту назад вы позволили себе отнестись неуважительно к уважаемой личности, мизинца которой не стоите… Не перебивайте меня! Стыдитесь! Вы конфузите нашего почтенного директора Андрея Ивановича, имевшего слабость дать вам рекомендацию, без которой вы бы с голоду сдохли!.. Без рассуждений! Одним словом, вы более у нас не служите…
Андрей Иванович взбесился:
— Если я не служу у вас, то как же вы смеете говорить со мной таким тоном? — сказал он резко.
Господин опешил.
— Впрочем, вас вызвал главнозаведующий… Я сейчас доложу ему, — заметил он, — уходя.
«Уж если главнозаведующий удостоил меня этой чести, — подумал Андрей Иванович, — значит делу моему должно быть швах! Вот тебе и повышение! Заметили… Оценили!..»
— Пожалуйте сюда! — сказал господин, отворив дверь в кабинет главнозаведующего.
— Без возражений! — почти крикнул главнозаведующий, хотя Андрей Иванович рта не успел ещё открыть. — Вас рекомендует уважаемое лицо, известное своей добротой — и как же вы платите за эту доброту? Как вы относитесь к вашим обязанностям? Это чёрная неблагодарность. Нам, милостивый государь, «таких» служащих не надо-с! Василий Дмитриевич, прикажите его «подсчитать».
— Я бы желал знать… — сказал Андрей Иванович.
— Узнаете…
— То лицо, о котором вы изволите говорить, мне известно лучше, чем вам, — продолжал Андрей Иванович, — я сомневаюсь, чтобы оно одобрило здешние порядки…
— Потрудитесь молчать! — вскипел главнозаведующий, — это неслыханно! Положим, вы уже известны как своим дерзким образом мыслей, так и дерзкими речами… «Идеи» у вас!.. Мне всё известно-с… и, понимаете, мне стоит шепнуть — и вы обратитесь в мечту… Вам известен наш уважаемый директор лучше, чем мне? Смешно… директор и жалкий писаришка… приказчик…
— Я бы попросил вас разговаривать со мной по-человечески, — с достоинством сказал Андрей Иванович.
— Что-с! Вы обижаетесь?.. Это что? — почти крикнул главнозаведующий, протягивая Андрею Ивановичу какое-то письмо.
Андрей Иванович взял его в руки, посмотрел и положил на стол.
— Это ваш почерк? Не отнекивайтесь, это ничему не поможет…
— Я и не думаю отнекиваться. Это письмо писал я…
— Вы?
— Я… И всё в нём изложенное — сущая правда.
— Как вы осмелились?..
— Очень просто. Я счёл вполне уместным поставить правление в известность относительно всего, что здесь творится.
Поделиться книгой: