Каменный пояс, 1985

Я прошел с фотоаппаратом Вани Фролова всю войну, и была его вещь мне как скорбная память о товарище. «Жить нам да жить!» Не получилось, Ваня…

И еще несколько фраз в заключение. Фролов не уралец и никогда не жил в нашем краю, но однажды, через десятки лет после войны, ко мне пришли незнакомые женщины и мужчина. Челябинцы и… родня Вани. У них оказался снимок его могилы, они ежегодно посещали ее. Долго длился у нас вечер грустных воспоминаний.

* * *

Итак, редакционный поезд обосновался на полустанке Рядчино, и мы оттуда добирались до передовых полков, шлепая по грязи трясин, выворачивая ноги на гатях, выталкивая многострадальные полуторки из ям, отбиваясь от гнуса.

Уже вскоре убедились: расходуем фронтовое время не лучшим образом. Три четверти его уходило на передвижения от редакции до рот и от линий боя до Рядчино.

Первого августа 1941 года я вернулся из частей, отбивавших танковые атаки немцев, в Новгородский кремль и, сдав материалы секретарю редакции, отправился к Московскому.

— Товарищ бригадный комиссар, — сказал я редактору, — доро́га до фронта и обратно съедает массу времени. Неразумно. Назрела нужда организовать постоянные корреспондентские пункты в дивизиях и армиях фронта. Телефон, телеграф, почта и всяческие оказии прочно свяжут нас с поездом редакции. И тогда, кроме прочего, у нас появится возможность ввести оперативную рубрику «Вчера на нашем фронте».

Московский размышлял недолго. Кивнул головой.

— Толково. Однако давай попробуем сначала в дивизиях, затем — в армиях.

Он подвинул к себе бланк, написал на нем несколько размашистых фраз, вызвал машинистку.

— Леля, быстро перепечатай и принеси.

Пробежав глазами командировку, доставленную машинисткой, комиссар подписал ее и передал мне. Удостоверение обязывало инструктора-литератора газеты Северо-Западного фронта «За Родину» имярек прибыть в 70-ю стрелковую дивизию в качестве постоянного представителя редакции для работы в полках.

Комдив, которому я, приехав на позиции, вручил направление, подчеркнул в нем синим карандашом слова «постоянный представитель» и согласно кивнул головой.

— Действуй, парень!

Через неделю меня неожиданно вызвал в Новгород Василий Петрович.

— Вот что, старик, — сказал он в своей обычной манере, — ты совсем завалил нас корреспонденциями. Мы все-таки фронтовая газета, и негоже печатать очерки и стихи только об одном соединении. Даже очень хорошем.

Помолчав, добавил:

— Добирайся в 11-ю армию. Организуй корпункт там.

Однако поехать в армию Василия Ивановича Морозова мне тогда не довелось.

Десятого августа, за пять дней до сдачи Новгорода, батальонный комиссар Александр Кошелев и я отправились в Политическое управление фронта. Выйдя из кремля, зашагали к длинному мосту через Волхов.

Немцы все последние дни отчаянно пытались разбомбить мост.

Проходя мимо часового, стоявшего у крайней фермы, я горестно поглядел на красноармейца с серым измученным лицом. Переправа, как магнитом, притягивала пикировщики врага, но он, этот солдат на посту, не имел права уйти или даже спрятаться в ближайшей щели.

Мы добрались уже до середины моста, когда я увидел, как из-за облаков выскочила семерка немецких самолетов. Это были «Ю-87» — «лапотники», как мы их называли, верткие и злые машины.

Я шел со старшим товарищем — и по возрасту, и по званию, и ни за что не побежал бы от опасности, не стал бы «позориться» без приказа.

— Бегом! — распорядился Кошелев, которого мало занимали мои воззрения на воинскую доблесть. И мы в считанные секунды вынеслись за последнюю ферму.

Дорога за ней шла по высокой насыпи, облицованной булыжником. Падая на эту жесткую землю и стараясь вжаться в нее как можно глубже, я услышал кассетный свист бомб, тявканье наших зениток, рев выходящих из пике самолетов.

В тот же миг почву затрясло от ударов.

Самолеты еще крутились над мостом, но комиссар внезапно поднялся с насыпи и зло сказал:

— Ну их к черту, пошли!

Мы отправились к металлической решетке, обрамлявшей дом Политуправления, и в этот момент я заметил старую женщину в необычной для этого времени года пуховой шали. Она позвала меня к себе движением руки, отодвинула шаль с лица, сказала слабым голосом:

— Погляди-ка, сынок, чего это у меня там?

Вместо щеки у женщины кровавилась рваная дыра.

Я, как мог, перевязал рану женщины, и она побрела домой.

Кошелев несколько секунд разглядывал меня, потом сказал устало:

— У тебя лицо в крови. И руки тоже. И в сапоге дырки.

— Это, наверно, кровь той бедной женщины, Саша.

— Нет, я же вижу: тебя зацепило.

Он потащил меня на перевязочный пункт, и я очень стеснялся лезть к сестре со своими пустяковыми царапинами, потому что вся комната была заполнена тяжело раненными и контуженными людьми.

Итак, вместо поездки в 11-ю армию, мне пришлось временно прохлаждаться в редакции. К работе меня не допускали, и я, от неумения ничего не делать, норовил добыть себе хоть какое-то подобие занятий, которые можно исполнять одной рукой, ковыляя на одной ноге.

Первого сентября 1941 года Василий Петрович Московский в последний раз подписал нашу газету: он уезжал в Москву — получил новое высокое назначение.

Теперь «За Родину» редактировал полковой комиссар К. П. Павлов, и весь наш коллектив украдкой вздыхал: Московского все в газете любили, и он, казалось, испытывал нежность ко всем.

Девятого октября 1941 года редактор вменил мне в обязанность организацию корреспондентского пункта в 11-й армии Василия Ивановича Морозова.

В деревне Лажины командующий выделил для корпункта небольшой блиндаж, к нему подтянули провода связи, и вскоре уже сюда стали наведываться все журналисты, писатели, кинооператоры, художники и другие люди литературы и искусства, которых военная судьба приводила в эту армию.

Случалось, тесный блиндажик навещал командующий армией генерал-лейтенант Морозов. Это был, как мне помнится, человек высокого роста, немногословный и сдержанный, глубинно разбиравшийся в обстановке и обладавший полководческим даром предвидения. В моем блокноте остались записи о Василии Ивановиче. Ему в ту пору исполнилось сорок четыре года, и он больше двадцати лет состоял в партии большевиков. В первую мировую войну прапорщик Морозов воевал на Западном фронте, в Красную Армию вступил добровольно и быстро стал командиром стрелкового полка.

Особо я пометил себе для памяти, что в годы гражданской войны Василий Иванович сражался на Восточном фронте и, следовательно, хорошо знал Урал. В тридцатых годах он командовал Московской Пролетарской дивизией, и я тоже служил там. Возможно, все это помогло нам сблизиться, невзирая на разницу в возрасте и звании.

Лишь за месяц с небольшим фронтовая газета многократно сообщала на первой полосе: «ЧАСТИ тов. МОРОЗОВА ГРОМЯТ ВРАГА», «ЧАСТИ тов. МОРОЗОВА ГЕРОИЧЕСКИ ОТБИВАЮТ АТАКИ ВРАГА», «КОНТРУДАРЫ ЧАСТЕЙ тов. МОРОЗОВА…» и так далее.

Появляясь в моем блиндажике и грея руки над жаром чугунной «буржуйки», генерал сообщал о последних событиях на фронте, анализировал ход боев.

Командующий был убежден: прежде чем писать о войне, надо собственным горбом изведать, что такое бой. Это не расходилось с моими взглядами на обязанности литератора.

У нас, молодых людей той поры, считалось грехом писать свои корреспонденции по отчетным бумагам полков и дивизий, — мы обязаны были знать, почем фунт пехотного или любого другого фронтового лиха. Поэтому я почти не задерживался в штабе армии, а постоянно мотался в окопах пехоты, летал на бомбежки, напрашивался в танки и аэросани и даже трясся в седле. Еще на прошлой, финской войне написал стихотворение, которое считал для себя программным, что ли. Оно заканчивалось так:

Я верю слову и свинцу, Что пробивают путь во мраке. Я верю нашему певцу В бою. На линии атаки.

„Летающие танки“ и „кофейные мельницы“

Я часто бывал у летчиков, изредка удавалось упросить начальство и получить разрешение на боевой полет. Правда, всякий раз такое позволение заканчивалось сакраментальной фразой: «Ты меня не просил — я тебе не разрешал».

У большинства «Илов» начальной поры не было второй кабины, у истребителей ее никогда не значилось. И потому пока приходилось довольствоваться машинами «ночной легкобомбардировочной авиации», то есть «кукурузниками», оборудованными пулеметом и несущими небольшой запас бомб.

Нет, я далек от мысли выдавать «У-2» (сейчас его называют «По-2») за совершенный боевой самолет той поры. Нас, разумеется, заставила пользоваться этой машиной на фронте нужда. Немцы, вероломно напав на наше Отечество, нанесли советской авиации жестокий удар.

Нет, «чайки» и «СБ» уже вскоре ответили немцам огнем и бомбами: в первый же день войны красная авиация совершила 6000 вылетов. Но все же силы были неравны.

Над красной обороной, дорогами, тылами постоянно торчали немецкие воздушные разведчики, все эти «Хеншели-126», «Фокке-Вульфы-189» и бог еще знает какие. Бойцы звали эти машины с презрением и опаской — «каракатица», «костыль», «кривая нога» — и стреляли в них из винтовок без особого успеха. После захода солнца немцы развешивали в темном небе САБы, то есть светящиеся авиационные бомбы, и продолжали фотографировать землю.

И в это трудное и сложное время нам очень помог «У-2». Я хотел бы задержать ваше внимание на этом чудо-самолете. Боже упаси, я говорю без всякой иронии, напротив — с любовью и огромным уважением.

Авиаконструктор Николай Николаевич Поликарпов создал эту машину в конце двадцатых (!) годов в качестве учебной. Но очень скоро выяснилось: это прекрасный связной, транспортный, санитарный, лесной, сельскохозяйственный самолет-разведчик, фотограф, а также многое другое, — и его можно применить на войне как ночной легкий бомбардировщик.

Наверное, не все знают, как это произошло. В самом начале войны, испытывая сильную нужду в самолетах, группа авиаторов капитана В. И. Сулимова решила использовать «У-2» для военных нужд.

В подмосковное ночное небо отправились первые машины. Пилот и штурман брали сначала бомбы в кабины и складывали их возле ног. Здесь же лежали связки гранат. Но вскоре придумали приспособления для бомбежек, поставили пулемет. Бесстрашные советские асы поднимали в небо триста килограммов бомб и тысячу патронов.

Детище Н. Н. Поликарпова в 1930 и в 1936 годах отмечалось призами на международных выставках и серийно выпускалось до 1953 года (!).

Это был довольно корявый на вид самолет, и два крыла, одно над другим, тащили его по воздуху с максимальной скоростью — сто пятьдесят километров в час. Прибавьте к этому семьдесят километров посадочной скорости и около ста метров разбега.

Немцы, со свойственным им тогда высокомерием, немедленно окрестили наш «ночной бомбардировщик» всякими обидными кличками: «Русс фанер», «Швейная машина» и так далее в том же духе. Но спесь завоевателей весьма быстро уступила место удивлению и раздражению, а позже — и страху. Теперь уже «У-2» называли они иначе — «Кофейные мельницы» и «Потаскухи на шоссе». Согласитесь, в этом, пожалуй, больше досады, чем насмешки.

Даже недостатки нашего «огородника» вскоре превратились в достоинства: малая скорость и малая высота машин позволяли их экипажам бомбить врага с совершенной точностью.

Инженеры оборудовали эту машину шумопламяглушителями. Подлетая к цели, пилот нередко выключал мотор, и «У-2» беззвучно появлялся над немцами. В других случаях иные из них, напротив, пускали в ход «голос неба» — громкоговоритель огромной мощности.

Сбросив бомбы и расстреляв патроны, машина на бреющем полете уходила восвояси.

Ни брони, ни могучих моторов у «кукурузников» не было и в помине, но они выматывали из немцев все силы, ночи напролет летая над их позициями и тылами. До сна ли было завоевателю, коли над головой, во мраке, мотается «кофейная мельница» и можно угодить в ад, так и не увидев рассвета. Все пленные немцы жаловались на крайнее нервное истощение и отзывались о русском самолете с мрачным раздражением.

Конечно же, врагу не нравились эти визиты, и однажды в ночном небе Северо-Запада, над линией фронта появились «худые». Так мы называли «Me-109». Но, впрочем, большого ущерба они не нанесли.

И «кукурузники» продолжали делать свое тяжкое необходимое дело. Вот лишь один, возможно, не самый яркий пример. За первый год войны Уральский 700-й ночной полк, сформированный в Челябинской области, 4500 раз появлялся в темноте над окопами, орудиями и тылами немцев. По 8—10 раз за ночь летали на бомбежку уральцы Бурмистров, Климченко, Яковлев, Подкосов, Олешкович. За эти месяцы они уничтожили 22 зенитных орудия и пулемета, 319 автомашин с грузами, 22 крупных склада, 47 железнодорожных вагонов, сотни повозок.

Полк вполне поддержал уральскую честь, и двадцать второго января был преобразован в 24-й Гвардейский. Позже он вошел в прославленную дивизию генерала Василия Сергеевича Молокова, героя челюскинской эпопеи.

Помножьте успехи уральцев на множество таких полков, и вы поймете, что германской армии дорого обошлось ее высокомерие.

Конечно, и мы несли немалые потери, но продолжали непрерывно и неотвязно утюжить немцев.

Мне удалось дважды слетать на бомбежки в сентябре 1942 года, после чего я проникся величайшим почтением к пилотам этого ночного воздушного флота. Замечу в скобках: находясь во второй кабине в качестве штурмана, я должен был на выходе из пике дернуть за рычаги и таким образом освободиться от бомб. Но младший лейтенант Королев, управлявший машиной, так лихо вывел ее из падения, что меня сверх меры вдавило в кресло. Бомбы продолжали висеть под плоскостями. Наверное, даже к немцам долетали очень неодобрительные слова, которыми меня награждал Венька. Понять его можно: в полк не полагалось привозить боезапас. Значит, надо снова набирать высоту и пикировать на мост. А вокруг уже рвались снаряды, и мы, бросив все-таки груз, кинулись к линии фронта.

Через несколько дней, двадцать девятого сентября 1942 года, «За Родину» напечатала мой очерк «Воспитание боем», где живо и, полагаю, с некоторым знанием дела изображался полет Вениамина Королева и его штурмана Павла Цуприкова.

Забегая вперед, хочу сообщить вам один факт на тему этого разговора. Девятого мая 1945 года, когда наши люди ликовали, я случайно наткнулся в Берлине на немецкую выставку боевых трофеев. И, представьте себе, там чуть ли не главное место занимал наш «У-2». Он был перевязан всякими веревочками и оклеен всякими заплатами. Оказалось: его притащили сюда в первый год войны, — вот на чем летают русские! Но был уже не сорок первый, а сорок пятый год: остатки «мессеров» и «юнкерсов» шли в нашу переплавку, а «русс фанер» продолжал летать над поверженными городами рейха!

Теперь позвольте сказать восторженные слова о нашей гордости, о любимейшем самолете всех фронтов — об «Иле». Советские воины, со свойственной им добродушной усмешкой, звали это детище прославленного конструктора Сергея Владимировича Ильюшина «горбатым», имея в виду контуры штурмовика. Но немцам было не до благодушия. Они мгновенно оценили эту машину и назвали ее «Черная смерть». Не забудьте, «Илы» были вооружены, кроме бомб, пулеметов и пушек, эрэсами, то есть реактивными снарядами, с ветрянками на острие и ракетным оперением сзади. В обиходе фронтовиков такое оружие называлось «катюша».

Насколько я помню, «Илы» шли к цели на самых малых высотах и, появившись над колоннами танков, пушек, грузовиков, над блиндажами и складами снарядов, перестраивались иногда в круг и, прикрывая друг друга, начинали атаку. Восемь эрэсов, двести сорок противотанковых бомб, триста пушечных снарядов и полторы тысячи пулеметных патронов каждого «Ила» буквально превращали наших врагов в кашу.

Кроме всего прочего, штурмовики неплохо били немецкую авиацию, и расправиться с «летающим танком» даже «мессершмитту» было совсем не просто.

«Илы» появились на Северо-Западе в первые месяцы войны. Мне приказали отправиться в один из полков. Командир части, еще молодой человек, немножко кокетничая, похлопывал подвешенные к крыльям эрэсы и говорил:

— Если посильней стукнуть, от нас с тобой останется одно воспоминание. Вот такая, брат, техника.

Меня познакомили с двумя пилотами «Илов» — Иваном Бурмой и Александром Быстровым. Бог мой, до чего они были милы мне, эти молоденькие, не ведающие устали и страха сержанты! Ване был двадцать один год, а Саше — девятнадцать. Крепкие, кровь с молоком, они казались мне ослепительными красавцами, образцами дела, скромности и отваги.

Мы собирались втроем всякий раз, когда выпадало свободное время; порой к беседе присоединялись офицеры и, дополняя друг друга, воссоздавали картины боя или боев.

Вот как выглядела, по их словам, одна из схваток. Взмыв с аэродрома, эскадрилья капитана Лысенко пошла к реке на самых малых высотах. Левым ведомым в звене старшего политрука Дьяченко летел Бурма, правым — Быстров. Машины прорвались через зенитный огонь врага и напали на мост, по которому двигалась колонна. В считанные минуты там не осталось ничего целого и живого.

Вскоре Бурма заметил близ реки тонкую кишку танков и грузовиков. Он, не колеблясь, кинулся к ней на бреющем полете и ударил остатками эрэсов. Потом, когда танкисты и шоферы разбежались, перешел на штурмовку. Две пушки и два пулемета «Ила» стреляли без пауз.

А в это время Александр Быстров бомбил соседнюю переправу. Потом бросился к железнодорожному мосту, ремонт которого завершали саперы. Рядом стоял состав с танками и орудиями, его паровоз попыхивал дымком, ожидая с минуты на минуту команды двигаться. «Ил» вырвался из-за щетины сосен и засыпал его снарядами и зажигательными пулями.

В эту минуту на машину летчика Баева (она оказалась вблизи) напали «Ме-110». Бурма и Быстров немедля кинулись на выручку товарища.

Наши парни отменно знали слабые места этих двухмоторных многоцелевых машин и норовили влепить очередь пуль или в мотор жидкостного охлаждения, или в баки, или в кабину летчика. Один «мессер» задымил и упал в реку.

И так каждый день, рядом со смертью, в огромном напряжении, в тяжелых трудах. Как-то я сказал Бурме:

— Ваня, мне надо немного цифр, хотя бы за последние две недели.

— Об этом у Лысенко спроси, — отказался штурмовик, — а то еще напутаю ненароком, упаси бог.

Лысенко сообщил: за двенадцать последних суток Бурма совершил четырнадцать боевых вылетов. Разведка и партизаны подтвердили: в эти дни Иван уничтожил около тысячи солдат и офицеров врага, две переправы, две зенитных батареи, около шестидесяти автомашин и шесть цистерн с горючим.

Быстров проделал приблизительно ту же работу.

Я приезжал еще много раз в этот штурмовой полк и всякий раз торопился обнять дорогих парней, которых в этом полку любили все.

Они погибли оба. Звено старшего политрука Дьяченко ушло на очередное задание — «бить переправу». Перед отлетом я сфотографировал Ванечку и Сашу и стал ждать возвращения пилотов. В положенное время прилетел Дьяченко, а Бурмы и Быстрова не было.

Командир звена был мрачен, не отвечал на мои вопросы и не уходил с аэродрома. Наконец, когда стало ясно, что случилась беда и горючее в баках улетевших машин вышло, Дьяченко стал отрывочно рассказывать о бое.

«Me-109» на нашем фронте обычно ходили небольшими группами по четыре — шесть машин. На штурмовиков они старались валиться сверху, со стороны солнца, или выскакивали из-за облаков.

Нападали лишь в том случае, если имели подавляющее преимущество или тогда, когда «Илы» шли без прикрытия.

При равенстве сил истребители со свастиками на киле в бой не вступали, а залезали в облака и ждали подходящего момента для внезапного удара.

«Худые» недостаточно маневренны. Но главная их уязвимость не в том. Наши шли на врага в лоб, и у хваленых германских пилотов не выдерживали нервишки. Как только неприятель отваливал, «ястребки» секли его сбоку или сзади: именно там у «мессеров» слабые места. Немцы легко горели, и мы с земли радовались кострам в небе.

На этот раз все шло как будто обычно. «Илы» вдребезги разбили переправу и, закончив штурмовку, повернули к себе. Именно в эту минуту появилась на встречном курсе девятка «мессеров». Да еще высоко в небе торчала пара «худых» с черными крестами на фюзеляже и словно обрубленными на концах крыльями.