Гон спозаранку

— Ну-ну, папаша, — сказал блондин.

— Не всякой девушке такое везение, — пыхтел Синглтон. — Послушай, сестричка, со мной не пропадешь. Я в Партридже хоть кого обскачу. Там все мое, и гостиница эта тоже. — Рука его потянулась к ее колену.

Девушка приглушенно вскрикнула.

— Да и везде все мое, — задыхался он. — Мы с тобой друг другу под стать. Они нам не чета, ты королева! У меня ты на рекламе красоваться будешь.

Тут он выдернул вторую руку и рванулся к девушке, но санитары кинулись за ним. Мэри Элизабет приникла к Кэлхуну, а тем временем Синглтон, проворно перепрыгнув через диван, стал носиться по комнате. Расставив руки и ноги, санитары с двух сторон пытались схватить его и почти поймали, но он скинул ботинки и прыгнул прямо на стол; при этом пустая ваза полетела на пол.

— Погляди, девочка! — вопил Синглтон, стягивая через голову больничный халат.

Но Мэри Элизабет стремглав бросилась прочь. Кэлхун — за ней, он едва успел распахнуть дверь, не то девушка непременно бы в нее врезалась. Они забрались в машину, и Кэлхун повел на такой скорости, будто вместо мотора работало его сердце; но хотелось ехать еще скорее. Небо было белесое, как кость, и глянцевитое шоссе растянулось перед ними, как обнаженный нерв земли. Через пять миль Кэлхун съехал на обочину и в изнеможении остановился. Они сидели молча, глядя перед собой невидящими глазами, потом повернулись и посмотрели друг на друга. Им бросилось в глаза сходство с «родственником», и они вздрогнули, отвернулись и снова посмотрели друг на друга, будто, сосредоточившись, могли увидеть образ более терпимый. Лицо девушки показалось Кэлхуну отражением наготы этого неба. В отчаянии он потянулся к ней и вдруг застыл перед крохотным изображением, которое неотвратимо встало в ее очках, явив ему его сущность. Круглое, наивное, неприметное, как одно из звеньев в железной цепочке, это было лицо человека, чей талант, пробивавшийся сквозь все преграды, — устраивать праздник за праздником. Подобно отменному продавцу, талант этот терпеливо ждал, чтобы заявить на него свои права.

Перевод Т. Ивановой

Норман Мейлер

КРАТЧАЙШИЙ ИЗ РОМАНОВ

Она думала, что разделается с ним в три дня.

И едва не преуспела. Его сердце едва вынесло тяжкий натиск ее комплиментов.

Она решила, что понадобится три недели. Но он уцелел.

Тогда она поставила себе новый срок — три месяца.

Через три года он еще был жив-здоров. Потому она и вышла за него замуж.

Они женаты уже тридцать лет. Люди говорят о них с большой теплотой. Их считают счастливейшей парой в городке.

Только вот дети у них все умирают и умирают.

Перевод А. Кистяковского

Доналд Бартелм

ВЫШЕ ГОЛОВУ, МАРИ

Генри Маки, Эдвард Ашер и Говард Эттл устроили демонстрацию в защиту человека. Это было в среду 26 апреля, дождь лил как из ведра (эх, Мари, надо было писать несмываемой краской, через полчаса наши транспаранты превратились черт знает во что). Собрались в 13.30 на 69-й улице, у церкви Иоанна Предтечи, подняли лозунги: «Человек гибнет!», «Плоть отвратительна!», «Долой любовь!», «Я мыслю — значит, я ничто!», начали раздавать листовки с объявлениями о лекции Генри Маки в «Плеймор Лейнз», назначенной на завтра. Прохожие проявили к нам живой интерес. Один человек, представившийся как Уильям Рочестер, подбодрил нас: «Так держать!» Примерно в 13.50 из церкви появился староста, разряженный толстяк с трясущимся двойным подбородком, и стал доказывать, что здесь пикетировать запрещено. Вообще неприятный тип.

«Так что проходите, — сказал он. — Проходите, не задерживайтесь, здесь нельзя пикетировать». Он заявил, что раньше около церкви демонстраций никогда не устраивали, что для этого нужно разрешение, что тротуар принадлежит церкви и что он позовет полицию. К счастью, Генри Маки, Эдвард Ашер и Говард Эттл предусмотрительно запаслись разрешением и предъявили ему бумагу из полицейского управления. Староста здорово рассердился и бросился обратно в церковь жаловаться начальству. «Ну, готовься, сейчас гроза разразится», — сказал Генри Маки, а Эдвард Ашер и Говард Эттл засмеялись.

Люди на 69-й улице проявляли все больше интереса к демонстрации, некоторые сами брали у нас листовки и задавали разные вопросы вроде «Чего вы требуете?» или «Молодые люди, вы воспитывались в лоне церкви?» Пикетчики отвечали спокойно, но твердо и не вдаваясь в подробности, сообщали только то, что могло заинтересовать случайных прохожих. Некоторые отпускали колкости — один, помню, сострил: «Я мыслю — иди ты куда подальше!» — но наши вели себя безукоризненно, даже когда положение, как сказал Генри, «начало обостряться». (Мари, ты можешь нами гордиться.) Дело ведь в том, что на права пикетчиков посягает не столько полиция — она не очень пристает, если соблюсти все бюрократические процедуры и получить разрешение, — сколько всякие личности из публики. Они начали рвать у нас из рук транспаранты, а один даже плевался. Тот, что плевался, был, как ни странно, прекрасно одет. Интересно, чем набиты подобные субъекты? Он даже не задал никакого вопроса насчет цели демонстрации, а просто плюнул и пошел. Ни слова не сказал. Странный тип.

Примерно в 14.00 из церкви вышел какой-то главный начальник в черной сутане и спросил, слышали ли мы когда-нибудь о Кьеркегоре. Ливень все продолжался, но он, казалось, не обращал на него никакого внимания. «Ваша демонстрация пропагандирует близкие мне идеи Кьеркегора», — заявил он, после чего попросил нас удалиться. Минут десять Генри Маки увлеченно доказывал ему что-то, а в это время их фотографировали репортеры из «Нью-Йорк пост», «Ньюсуика» и с телевидения, которых Генри предупредил заранее. Репортеры изрядно напугали священника, но нужно отдать ему должное, он до конца держался молодцом и притворялся, что ему интересно.

Он нес сентиментальную чушь вроде «Человек — это данность, защищать его нужно, весь вопрос в том, как это сделать» или «Плоть человеческая всего лишь вместилище души», в ответ на что Генри Маки привел свое знаменитое возражение «Но почему так должно быть?». Этим вопросом он не раз уже ошарашивал разных церковных ортодоксов и философов, и именно поэтому мы, пикетчики, сразу встали под его знамена.

— Почему? — воскликнул священник. Он явно сдавал позиции. — Потоку что это так. Надо считаться с тем, что есть. С реальностью.

— Но почему так должно быть? — повторил Генри Маки. Это был, как всегда, ход конем, на такой вопрос вообще нельзя ответить. Священник покраснел от гнева и растерянности. (Наверно, по телевизору незаметно было, но я был там и все видел — здорово получилось, Мари.)

— Человек — это основа основ, это данность, — провозгласил священник. — Она непреложна, вечна и неизменна. Другими словами…

— Именно поэтому, — заметил Генри Маки, — надо бороться за человека.

— Но ведь на то воля божья, — сказал священник.

— Да, — ответил Генри Маки со значением.

Священник удалился в церковь, что-то бормоча и качая головой. Дождь подпортил наши транспаранты, но лозунги все-таки можно было прочесть, к тому же были запасные в машине Эдварда Ашера. Какие-то люди, очень смахивавшие на агентов ФБР, прошли мимо нас в церковь. Мы предвидели, что нас могут принять за коммунистов, на этот случай мы запаслись листовками, в которых подробно объяснялось, что мы не коммунисты, что Эдвард Ашер и Говард Эттл служили в армии, а у Ашера даже есть медаль за военные заслуги. В листовке говорилось: «Мы такие же американцы, как вы, уважаем законы, конституцию, платим налоги. Но мы протестуем, когда людям навязывается их место в этом мире; они его не заслужили, а избежать его не в состоянии. Почему так должно быть?» Дальше простым языком рассказывалось о различных печальных аспектах существования человека, о неприглядных и унизительных функциях человеческого тела, об ограниченности взаимопонимания и о химере любви. А в конце был раздел, озаглавленный «Что делать?» (Генри Маки говорит, что это знаменитый революционный вопрос), и в этом разделе очень доступно и просто объясняется программа Генри Маки — конкретизировать самые основы существования человека.

Вдруг подходит какая-то женщина, негритянка, берет листовку, внимательно читает и говорит: «По-моему, они просто коммунисты!» Эдвард Апгер сказал на это, что людям бесполезно объяснять, они все равно будут думать, что ты коммунист, раз они вбили это себе в голову. На Майами во время демонстрации против вивисекции беззащитных животных его тоже обзывали нацистом-коммунистом, хотя это вещи прямо противоположные. Он сказал, что хуже всего иметь дело с женщинами.

К этому времени толпа, которая собралась из-за телевизионщиков, разошлась. Поэтому Эдвард Ашер на своей машине перевез пикетчиков с площади Рокфеллера в Центр Рокфеллера. Здесь было много народу, все слонялись без дела, переваривая обед. Мы вытащили запасные транспаранты с новыми лозунгами:

ПОЧЕМУ ТЫ СТОИШЬ ТАМ, ГДЕ СТОИШЬ?

ДУШИ НЕТ!

ДОЛОЙ ИСКУССТВО, КУЛЬТУРУ, ЛЮБОВЬ!

Дождь прекратился, и сразу удивительно запахли цветы. Мы расположились поблизости от ресторана (жаль, что тебя там не было, Мари. Помнишь, мы ездили в Блумингдейл и купили тебе бледно-вишневый купальник, и ты сказала: «Такого цвета бывают новорожденные». Вот и цветы были в точности такие). Туристы снимали нас, будто отродясь не видели демонстрации. Нам было смешно — они снимали нас и нашу демонстрацию, чтобы где-нибудь в Айове, Калифорнии или Мичигане рассматривать эти фотографии в семейных альбомах. А ведь мы не знали их, и они не знали нас, и им было наплевать на нашу демонстрацию да и вообще на положение человека в этом ни ре. Они так глубоко в атом мире погрязли, что уже не могут взглянуть на него со стороны и увидеть, каков он есть на самом деле.

— Эта ситуация, — сказал Генри Маки, — является типичной, поскольку иллюстрирует разницу между теми, кто потенциально способен постичь мир, и теми, кому здравый смысл мешает его постичь, так как он ускользает от них, погруженных в мирские заботы.

В это время (14.45) к демонстрантам подошла группа парней лет шестнадцати-двадцати, в куртках с капюшонами, майках и очень узких брюках. Это была отъявленная шпана, таких создает нездоровая среда, они вырастают в неблагополучных семьях, где не видят любви. Нас окружили, и вдруг стало страшно. Их было человек семь. Их главарь (знаешь, Мари, он не был самым старшим, он был даже моложе некоторых из них, высокий такой, а лицо умное и одновременно без всякого выражения) смотрит на нас и наши лозунги с каким-то преувеличенным любопытством и говорит:

— Вы кто такие, ребята, подонки, что ли?

Генри Маки спокойно объясняет ему, что мы американцы, мирные граждане, и просто пользуемся своим правом устраивать демонстрации, как записано в Конституции. А он посмотрел на Генри и как заорет: «Сволота вы, вот вы кто!» — и выхватывает пачку листовок у Эдварда Ашера. Эдвард попробовал их отнять, но тот успел отскочить, а двое других перехватили Ашера.

— Вы чего тут устраиваете, подонки? Дерьмо собачье!

— Вы не имеете никакого права… — начал было Генри Маки, но главарь притиснулся к нему вплотную.

— А вы, значит, не верите в бога, — говорит. Остальные тоже придвинулись ближе.

— Не в этом дело, — сказал Генри Маки. — Веришь, не веришь, не в этом дело. Веришь или нет, ничего не меняется. Положение человека…

— Вот что, — сказал главарь, — я думал, что вы, мальчики, каждый день ходите в церковь. А вы подонки и в бога не верите. Меня не проведешь!

Генри Маки повторил, что дело не в вере, скорее вопрос в том, что человек беспомощен в когтях самосознания, бессилен преодолеть себя, а это противоречит элементарнейшим гуманистическим представлениям о том, как все должно быть. Пикетчики же просто пытаются радикально пересмотреть положение вещей.

Что-то ты заливаешь, — сказал главарь и размахнулся, чтобы ударить Генри Маки в пах, но Маки вовремя увернулся. Остальные уже набросились на пикетчиков. Свалили Генри Маки на мостовую и долго колотили по голове. С Эдварда Ашера сорвали пальто, били по почкам и вообще. Говарду Эттлу сломали ребро, а парень по кличке Резак швырнул его об стену. Некоторые прохожие пытались вмешаться, но это не помогло. Все случилось в считанные минуты. Кругом валялись листовки и разодранные транспаранты. Позвали полицейского, но парни улизнули через здание Ассошиэйтед Пресс, и он вернулся ни с чем. Приехала «скорая помощь».

— Бессмысленное насилие, — сказал потом Эдвард Ашер. — Они не поняли, что…

— Напротив, — сказал Генри Маки, — они понимают все, и гораздо лучше многих.

На следующий вечер, в 20.00, как и говорилось в листовке, Генри Маки прочел свою лекцию в конференц-зале «Плеймор Лейнз». Народу было немного, но все слушали внимательно и с интересом. Голова у Генри Маки была забинтована. Он читал лекцию, которая называлась «Что делать?». Дикция у него великолепная, говорил он громко, отчетливо и очень красноречиво. Генри Маки считает, что красноречие — единственная наша надежда.

Перевод Г. Девятниковой

Уильям Мелвил Келли

КОННИ

Судорожно сжимая в руках сумочку, Конни Данфилд ждала своего брата Питера у театра на Восточной 84-й улице. Неделю назад она все ему рассказала, и за эту неделю Конни неожиданно обнаружила, что ей почти всегда удается сдержать слезы, если она что-то крепко сжимает в руках. Это могла быть расческа, монетка, скомканный клочок бумаги, яблоко, обрывок тесемки, коробок спичек — Конни, в сущности, было все равно, ибо за любой из этих предметов она способна была ухватиться с одинаковым отчаянием. Час назад Питер позвонил ей домой и попросил встретить его в городе. И вот он идет к ней со стороны Парк-авеню, высокий, нескладный, в распахнутой куртке, с хмурым лицом.

— Пошли, — промолвил он и взял ее за локоть. — У нас есть время выпить кофе. Тебя ждут не раньше, чем без четверти четыре.

И, не дожидаясь ее ответа, он потащил ее за собой. Найдя кафетерий, они вошли.

Она сидела напротив брата, сжимая в руках солонку и впившись взглядом в его лицо. Из двух ее братьев Питер был младшим. Чиг — он был на пять лет старше Конни — жил в Европе. Как ей не хватало его сейчас — лучше бы он этим занимался, чем Питер. Не потому, что она любила Чига больше. Просто он был мягче, добрее и все понимал. Питер, хотя он и исполнял сейчас то, о чем она просила, был из тех, кто, если ему сказать, что в коробке сорок спичек, обязательно пересчитает их, чтобы убедиться в этом.

Пнтер заговорил только тогда, когда кофе был подан и официантка удалилась.

— Предупреждаю, если скажешь кому-нибудь хоть слово, этот человек угодит за решетку. Поняла?

Конни понимала, что ей лучше промолчать, но не выдержала:

— А он… он знающий?

— Лучше нет. — Питер с шумом выпустил воздух из ноздрей. — Хоть ты и дуреха, но я совсем не хочу видеть тебя в гробу.

— Прости, Питер.

Словно не слыша ее извинений, он отхлебнул густочерного кофе, в котором, дрожа и прыгая, отражались огни кафетерия.

— Он запросил немало — тысячу пятьсот.

Конни почувствовала, как все ее тело покрывается капельками пота.

— Но, Питер, где же мы…

Он угрюмо сжал челюсти.

— Я достал две тысячи, для тебя. Как видишь, учеба в привилегированном колледже на что-то все же пригодилась.

Это был камень в ее огород. Она отказалась от такого колледжа и уехала на Юг, чтобы учиться в обыкновенном негритянском колледже. У нее были на то свои причины. Она закончила с отличием одну из лучших частных школ Нью-Йорка. И все эти двенадцать лет она была единственной черной в классе. Когда пришло время выбирать, она твердо объявила родителям свое решение, — впервые ей больше, чем образования, захотелось нормальной жизни, общества и развлечений. Если она будет счастлива, заявила она, образование приложится. Питер не одобрял ее поступка. Кто знает, может, он был прав.

— Я взял эти деньги у однокурсника, — продолжал Питер. — Они ему не скоро понадобятся. Он тратит на пиво не меньше каждую неделю. Вернешь ему долг в ближайшие пятьдесят лет.

Они подождали еще немного, а потом направились сначала на Парк-авеню, а затем в северную часть города, где отыскали дом с длинным темным навесом над входом и с изящной табличкой. Белый швейцар внимательно оглядел их, но не остановил.

У самой двери в приемную врача Конни вдруг начала дрожать; она испугалась, что Питер заметит это.

В приемной было прохладно от кондиционеров. Две пациентки сидели, углубившись в чтение журналов. Изящно и со вкусом одетые дамы лишь мельком взглянули на Конни и Питера.

Подошла сестра в сером шерстяном костюме.

— Констанс Данфорд?

Конни лишь кивнула головой, боясь, что голос выдаст ее волнение. Сестра улыбнулась.

— Садитесь, пожалуйста. Я скажу доктору, что вы здесь. — У нее был отлично поставленный голос, как у английской актрисы. Высокие каблуки ее туфель утопали в толстом ворсе ковра.

Питер, наклонившись к Конни, шепнул:

— Слушай, я, пожалуй, пойду пройдусь. Буду здесь через полчаса.

Он встал. Конни так хотелось попросить его не оставлять ее одну, но она не решилась и только взглядом проводила его до дверей. Дрожь усилилась.

Вошла сестра и попросила Конни следовать за ней. Когда Конни поднялась, ноги совсем не хотели ее слушаться.

Доктор оказался крохотным, щуплым человечком с добрыми голубыми глазами, в темном, хорошо отутюженном костюме и при темном галстуке. Когда он поздоровался с ней, Конни порядком удивилась, ибо ожидала услышать тенор, а он заговорил таким густым басом, какого она еще не слышала.

— Итак, Констанс… Ведь вас, кажется, так зовут? — Он улыбнулся.

— Да, Конни.

Она произнесла свое имя заикаясь.

— Ваш брат сказал мне все. Вы боитесь, что беременны?

— Да, сэр, — промолвила она, и дрожь вдруг прошла. Теперь не только она и Питер, но совсем посторонние люди знают об этом.

* * *

С застывшим лицом Питер уже ждал ее в приемной. Не останавливаясь, Конни прошла прямо к выходу и услышала за спиной недовольное ворчание Питера.

Брат и сестра не промолвили ни слова, пока не очутились на предвечерней улице. Конни так хотелось увидеть солнце, но оно уже скрылось за высокими домами.

— Ты когда собираешься уезжать? — наконец спросил Питер. Он шагал, сунув руки в карманы.

Они дошли до перекрестка. Конни неуверенно ступила на мостовую.

— Я никуда не собираюсь.

— Вот это да! — Питер был ошарашен. Он окинул Конни пытливым взглядом, словно искал в ней какую-то перемену. — Вот это ловко. И ты не чувствуешь ни капли сожаления?

— Нет. Я вообще ничего не чувствую.

Питер вспомнил о деньгах, лежащих в кармане.