Я отвечаю за свою страну

Так и был построен по отдельному проекту особнячок, завезена мебель, оформлена с помощью милиции необходимая наглядная агитация. Окруженный палисадником из зеленого штакетника, зарослями вишенника и розовой мальвы, дом напоминал деревенским выпивохам, что с приездом нового участкового их вольная жизнь кончилась.

Даже сам директор совхоза Николай Маркович Малашук — человек с солидным стажем, властный, хозяйственный, терпящий возражения только от отдельных людей, — и тот считался с Федорковым, хотя в присутствии ближайшего окружения не мог удержаться от присущей ему манеры снисходительно иронизировать: «Дай тебе волю, ты всех старух в дружинники позапишешь. Откуда только тебя прислали, такого блондина, на нашу голову? Будто нам делать нечего, кроме как мелких хулиганов перевоспитывать. У нас, молодой человек, рубежи. Зерна взять тридцать пять, сахарной свеклы — двести пятьдесят центнеров с гектара. Мы, дорогой мой, все овраги должны лесополосами обсадить. Вот о чем головушка у меня болит! А вы с Петькиным разгильдяйством и с Ванькиным разгуляйством к нам лезете! Ладно, ладно, не возражай! Знаю, о чем скажешь. С тобой спорить трудно, подковался на юридическом, логикой владеешь не хуже, чем ложкой. Так ты что требуешь? Машину? Машину выделим, пускай дежурит, порядок наводит. А вот что касается дружины, тут уж, Павел Федорович, извини, твоя забота».

Дружину Федорков собрал неплохую. Было у него по списку тридцать семь дружинников, из них добрая половина — готовы и хулигана взять под локотки, и другую серьезную помощь оказать. Как-то незаметно стал он в Заборье нужным и всем знакомым человеком. С каждым из дружинников его связывал какой-либо интерес: с одним рыбу ловил, другому помогал саженцы для сада из питомника доставать, третьему мотоцикл отремонтировал.

Он даже «схлопотал» замечание от начальника райотдела милиции Горохина за то, что у шофера молоковозки Ивана Архипова целые сутки крышу шифером крыл.

Было такое дело? Было. Федорков не скрывает. Но кто такой для него Архипов? Дружинник, каких днем с огнем поискать! Позови — пойдет в любое время дня и ночи, в слякоть и дождь на всякого громилу, будь тот хоть с обрезом…

Но Горохин, не желая слушать объяснений и вникать в суть дела, напустив на себя строгость, распекал Федоркова на оперативке: «Вот он, полюбуйтесь, лейтенант милиции. Поступил сигнал: вместо того чтобы порядок наводить, Федорков на крышу с молотком залез шифер приколачивать. Оно, конечно, на крыше спокойнее».

Слушал эту тираду Федорков и чуть ли не подпрыгивал, как крышка над кипящим чайником. Однако сдержался. Не пришелся он начальнику по нраву или у того такая манера воспитания подчиненных?

После оперативки Федорков подошел к секретарю парторганизации, заместителю начальника Журавлеву.

— Несправедливо как-то, Юрий Степанович. Я ведь почему Архипову помогал? Безотказный он в нашем деле, так можно и ему помочь. У меня дружина не на бумаге организована. Человеку добро сделаешь, он тебе тем же отплатит.

— Не придавай значения, Федорков, — успокоил Журавлев. — Что хорошо, то хорошо, а плохое не спрячешь.

И все-таки Федоркову было обидно из-за несправедливых замечаний начальника. Придя на работу, он прошел в свой кабинетик, сел на стул возле небольшого стола, полистал отрывной календарь, прочитал по записям планы на ближайшее время. Затем снял телефонную трубку с аппарата, попросил телефонистку соединить его с райотделом.

— Алло, кто отвечает? А-а, ты, Витя? Дежуришь? Ну как ночь прошла? Скоро сменяться, радуешься, поди?

Дежурил по отделу друг Федоркова, старший лейтенант Чемисов.

— Ночь в целом спокойная, — ответил Чемисов. — Частник только один подзалетел. Куда ж, как не в кювет. На «Волжанке» под Махоновкой. Знаешь, там, где поворот на Пады? Что? Да нет. Будет жить, сотрясение мозга. В остальном спокойно. А у тебя что? Чего передать-то по начальству?

— Передай, Витя, что весь день на центральной усадьбе буду. С утра к директору пойду, потом магазин проверю. Товарищеский суд на ферме провести надо. Два заявления тут у меня остались, одно по самогонке — хоть и анонимка, проверить надо. После обеда на уборку картошки подамся, там прикомандированные из Донбасса. Бригадир просил приструнить, два алкаша там есть. В общем, сам видишь, по завязку…

Федорков вышел на крыльцо. Утро было солнечное, стояла та осенняя пора, когда земля готовится на покой, отдав человеку все свои летние дары. За селом тянулись полосы жнивья, над которыми покачивались кое-где голубые сетки паутинок, в дорожных колеях золотилась оброненная с возов солома. Тонко тянуло с огородов дымком и печеной картошкой.

Федорков пошел к дому по берегу пруда, обрамленному кустами ивняка. Подошвы ног сквозь обувь ощущали мягкую ласковость гусиной травки-спорыша, подорожника. Синие зрачки доцветавшего цикория поглядывали на него из запыленной травы. На душе у Федоркова было хорошо. Хоть один день пройдет спокойно, по плану. И когда он увидел у дома своего дружинника из Тужиловки, преподавателя физкультуры Панова, то удивился.

— Ты что это, Володя, спозаранку? Уроков, что ли, нету?

— Если бы, Павел Федорович. Каспарухов разбушевался… Стол топором порубил, телевизор вдребезги. Настеньку на тот свет чуть не отправил. Вся деревня на ногах, Павел Федорович. Заперся теперь в доме, никого не подпускает.

— А где сама Настенька, детишки?

— К соседям убежали.

— Ну вот, позавтракал… Эх, работа! Ума у Каспарухова нет — считай, калека. Ну, подгоняй свой драндулет. Сейчас оденусь — и погнали.

На ходу Федорков надел форму, поддел ложкой голубец, мимоходом схватил с тарелки кусок хлеба и, почти не прожевывая, съел. Проверил пистолет, поставил на предохранитель, прихватил служебную сумку, вышел к Панову.

— А у меня есть ум? Работал раньше на «Ниве», с доски Почета моя физиономия не сходила. А теперь каждый забулдыга на меня волком смотрит.

— А чего, вернуться на комбайн нельзя?

— Вернуться? А Каспарухова кто брать будет? Пока нового участкового подберут, таким Настенькам тыщи синяков понавешают. Да если б только синяки… А детишек сколько по округе оберегать приходится! Ладно, поехали. До встречи, Петя! — откозырял Федорков своему любимцу петуху, который не спеша ковырялся шпорами в навозе, время от времени поднимая голову и важным генералом расхаживая по двору. Куры наперебой о чем-то кудахтали ему, а он клекотал горлом, кося на них янтарным глазом.

Мотоцикл рыкнул и рванулся с пригорка. Вздымая пыль, он резко покатился по проселку, распугивая на выгонах привязанных за колья телят.

— Володя! — прокричал сквозь треск мотора Федорков. — Ты сам у Настеньки в доме бывал? Сориентироваться надо. Каспарухов-то небось забаррикадировался. У них веранда есть? А на веранде справа от двери что-то вроде каморки огорожено. Так?

— Точно, Павел Федорович. Зрительная память у вас отличная.

— Тренируюсь, раз нужда заставляет. А дверь из сеней на веранду у них наружу открывается?

— Да вроде наружу…

Мотоцикл подпрыгивал на колдобинах. Сидя в люльке, Федорков балансировал телом и вспоминал все, что ему было известно о Каспарухове. С этим гражданином неопределенного возраста ему пришлось повозиться немало. Беспокойный, кряжистый, кривоногий Каспарухов поселился на участке еще при его предшественнике. Это заросшее волосами дитя природы (волосы у него росли не только на щеках и подбородке, но густо торчали из ушей и даже из носа) имело две судимости за злостное хулиганство, сменило не менее пятнадцати раз места жительства и работы.

В Захаровском райотделе милиции его считали возмутителем спокойствия. Совхозного кочегара редко кто видел трезвым. А промочив горло, Каспарухов становился настолько общительным и деятельным, что посторонним от него было невмоготу. Он хватал всех встречных за одежду своими короткопалыми волосатыми руками, обрывал пуговицы, лез целоваться, обниматься: «Слушай, дорогой! Каспарухов — душа широкая. С Каспаруховым дружить надо. Не пропадешь. Нэ-эт!» На кавказском носу Каспарухова проступала испарина, он сиял от восторга. И освободиться от его цепких объятий было целой проблемой.

Ах, Настенька, Настенька! Хватила ты лиха и хватишь еще со своим дружком. Жила бы тихо-мирно, так нет — семейного счастья захотелось. А какое уж тут счастье! Какой из Каспарухова глава семейства? Но и Настеньку понять надо. Живая душа живого требует, ее лекцией на моральные темы не напитаешь. Вот и суди тут. А у Настеньки между тем от Каспарухова и дети растут.

Остались еще в наших селах такие обездоленные судьбой женщины, как Анастасия Шалимова. Когда они невестились, опалила их девичество война, повыбила женихов. Многие из них так и остались вековухами. А им-то хотелось большего. Разве частушечный перепляс в промороженных сельских клубах под хриплую гармошку мог им заменить мечту о радости жизни? Им хотелось, как и всем, испытать настоящее большое счастье, но оно часто обходило их стороной. Некоторые, как Анастасия Шалимова, решили: лучше поздно, чем никогда. Какое ни на есть счастье, а мое…

Дорога бежала и бежала по полю, по неубранной еще кукурузе, затем спустилась в ложок, поросший пыреем и дикой луговой клубникой, выбежала на пригорок и вновь побежала к долинке.

Тужиловка расположилась вдоль этой долинки, которая была руслом речушки Птани, или, как ее ласково называли, Птахи, Птушки, и тянулась вдоль этой речки с востока на запад. С южной стороны к деревне примыкал дубовый лес с островками березовых перелесков. Дом Насти Шалимовой из потемневшего от времени красного кирпича с пристроенной верандой стоял пятым от въезда. Рядом с ним высилась старая раскидистая ветла с уже облетающей пожухлой листвой. Над жестяной крышей торчала антенна. За небольшим каменным двориком пламенели осенними кострами кроны грушевых деревьев; груши всегда прощаются с летом, щедро раздаривая багрянец и пурпур красок.

У соседского дома, метрах в двадцати, гомонили бабы, подруги-доярки и соседки Шалимовой, осуждали немногочисленное мужское население Тужиловки:

— Тоже мужики называются! Тихие какие стали, задумчивые… Одного хулигана связать боятся. Куда Панов-то делся? Нестеркину-то позвонили? Нестеркин — он сразу, чикаться не будет. Он Федоркова хоть из-под земли откопает.

Среди толпы женщин и шныряющих ребятишек топтался худенький мужичонка в фуфайке и с распухшей от флюса щекой. Это был заведующий фермой Крошиков, который успокаивал собравшихся:

— Тише, бабы, тише…

— Что тише, что тише! Боитесь, Каспарухов услышит? Пусть выбегает — уж мы его возьмем в такой оборот…

— Дуры, с топором же он. Саданет еще кавказец.

— А мы в гробу видали его, зверюгу, в белых тапочках. Связать его надо, вот что. Вон у Нинки веревка есть, — еще пуще зашумели бабы. — Панов вот-вот должен возвернуться с Федорковым.

Когда мотоцикл запылил у околицы, все бросились ему навстречу. «Привет дружному коллективу!» — бодро крикнул Федорков, выпрыгнув из люльки. Но все почувствовали за его внешней бодростью плохо скрытую тревогу.

Все эти двадцать минут, пока он добирался до Тужиловки, тревога не покидала его. От Каспарухова можно было ожидать всего. В пьяной горячке он может и топором рубануть. Поэтому Федорков решил действовать осмотрительно, быть в любую минуту настороже. По пути он мысленно отработал несколько вариантов своих действий.

— Ну как тут? Что он?

— Заперся. Сидит… Вы бы еще больше прохлаждались. Человека чуть не убили, а вас не дозовешься, — загалдели наперебой бабы.

— Товарищи женщины, минуточку! Не все сразу. Давайте по очереди, — бодрился Федорков.

Но тревога в душе оставалась. Что, если первый вариант сорвется? Не выйдет Каспарухов по его требованию — и все тут. Придется силой брать. А пьяный Каспарухов, да с топором, — это тебе не тренировочная «груша».

— Давайте по очереди! — громко повторил Федорков, обводя толпу встревоженными, но смешливыми глазами. Среди женщин он заметил незаметно подоспевшего Егора Хвинчука, тужиловского дружинника из категории «тихих и задумчивых». Он записался в дружину потому, что «начальство требует».

— Хвинчук, — позвал Федорков. — Беги в школу, позвони в милицию. Скажи, мол, Федорков в Тужиловке Каспарухова задерживает. С топором, скажи, Каспарухов. Пусть подъезжают.

— Да небось женщины уже позвонили.

— Лишний раз не помешает. Беги.

— Где Анастасия Захаровна? — направился к веранде Федорков.

— У Миронихи спряталась. А Ромка вот он. Ро-мка! Сбегай за матерью. Участковый зовет.

Старший сын Анастасии Шалимовой Ромка стрельнул по Федоркову быстрым взглядом: «Она вон сама бежит».

От порога соседского дома поспешала среднего роста сутуловатая женщина с курносым обветренным лицом и выцветшими, когда-то черными глазами. Голенища резиновых сапог от быстрой ходьбы хлопали по худым икрам ног, женщина старалась не смотреть на людей.

— Ну что, Анастасия Захаровна, расскажи, как было-то.

— Да что рассказывать… Как тот раз, под май, пятнадцать суток отбыл — притих немного, а потом опять за свое принялся. Заливает и заливает — никакой меры. Как утро — дай ему трояк. А где же я их наготовлю? Стану говорить, бьет чем попадя. А нынче что было?! Ох! — не выдержала, заголосила Анастасия. — Телевизор разбил, мой премиальный. Стол порубил, зеркало тоже. Мишутка заикаться начал. Павел Федорович, а если он дом подпалит?

— Не подпалит — задержим. Что он, по-твоему, сейчас делает?

— Деньги ищет. По карманам моим да по разным местам рыскает.

— Та-ак! Ну хорошо. Володя, пошли! — И Федорков шагнул на ступеньки веранды. Поднявшись, он подошел к первому окошку, чтобы заглянуть внутрь, посмотреть, где Каспарухов и что он делает. Во всем напружинившемся теле сквозил неприятный холодок. И в то же время его охватило возбуждение, какая-то отчаянная решимость.

— А если он с топором за дверью стоит? — раздумывал вслух Панов. — Тюкнет по темечку…

— Может и тюкнуть, — сказал, заглядывая в окошко, Федорков.

И в этот момент зазвенели, посыпались на него вылетевшие осколки стекол. Павел не успел даже отпрянуть. Над головой его что-то просвистело и шмякнулось в траву.

Федорков подбежал к этому месту. Вонзившись в землю, из травы выглядывал чугунный диск конфорки от кухонной плиты.

— Ничего себе летающая тарелка. Попадет — котелок стешет. Выходи, Каспарухов! — разозлившись, крикнул сквозь дверь Федорков, вбежав на веранду. Справа от двери он заметил большую деревянную бочку — она была пуста. И в голове Федоркова начал созревать озорной, несколько наивный, но простой до дерзости план.

— Выходи! — весело повторил он. — По-хорошему поговорим.

Но, видимо, Алик Каспарухов решил не встречаться с участковым. Выдержкой запасся. А что, если его раздразнить? Он дружинников не выносит, как бык красный цвет.

— Слушай, Володя, идея есть. Видишь, жердь стоит у копешки сена. Возьми ее и стучи в дверь. Шуми. Выходи, мол, Каспарухов, а то мы тебя свяжем. Ты будешь стучать и шуметь, а я на веранде покараулю. Нам главное, чтоб он вышел. А когда выйдет, отвлеки внимание.

Панов застучал жердью в дверь. Как и следовало ожидать, Каспарухов не выдержал.

— Хе! — послышалось за дверью. — Каспарухова вязать? Вяжи, сявка! Вот он я.

Звякнул засов. Федорков взял бочку, приподнял вверх дном, изготовился.

Дверь распахнулась. Панов совал внутрь жердь, отвлекал внимание, чтобы Каспарухов не заметил сразу Федоркова.

Каспарухов выкатился наружу, как рассвирепевший вепрь, рубанул по жерди. Та хряснула, переломилась. Панов отступал, пятился назад, а Каспарухов шел прямо на него с топором. И в это мгновение, оказавшись сзади, изловчась, Федорков накрыл низкорослого Каспарухова бочкой, как колпаком. Она грузно опустилась на него. Каспарухов присел от удара по голове, невольно сделал руки «по швам», топор вывалился из-под бочки, брякнулся об пол веранды.

— Вот так! — крикнул Федорков на публику. Подхватив топор, он отбросил его Панову. А потом, как фокусник, двумя руками быстрым движением снял бочку с головы Каспарухова. Тот вдруг кинулся на него, но Федорков моментально сделал подсечку, швырнул его на землю, а затем приподнял, поставил на ноги.

Алик выглядел жалким и маленьким, как будто весь съежился. В толпе хихикали ребятишки. Женщины удивлялись — что стало с грозным Каспаруховым?

— Ну что, пройдем? — вежливо обратился к нему Федорков.

Алик молча поплелся впереди.

Федорков вел Каспарухова весело и непринужденно. В таком же приподнятом настроении он оформлял протокол и брал объяснения от свидетелей. И только через несколько часов, когда машина с Каспаруховым подкатила к райотделу, он почувствовал, как здорово устал. А ведь тяжестей особенных, кроме бочки и топора с зазубриной на лезвии, не поднимал.

На заседании товарищеского суда и на уборке картошки Федорков в этот день успел побывать. А вот заявление — анонимку о самогоноварении — проверить но хватило времени. Он возвращался с картофельного поля поздно вечером на попутных. В Заборье входил уже затемно.

На следующий день было заседание Заборьевского сельсовета. Выступал Нестеркин.

— Значит, так, товарищи. Все ясно. Свеклу мы должны убрать в ближайшие дни. Выведем в поле всех, кто может удержать в руках корнеплод и нож, — подытожил он. — В галошу наш совхоз еще никогда не садился.

— Я прошу только, — привстал заведующий отделением совхоза Никитин, — помощь мне оказывать, как и прежде, в контроле за прикомандированными шоферами. Вас лично, Павел Федорович, прошу, — обратился он к Федоркову. — Вы нам неплохо на севе помогали. Нынче на уборке картошки просто отлично помогли. Ведь с этими прикомандированными беда, ухо востро держи.

— Буду помогать, если…

— Никаких если, товарищ лейтенант, — заворочался на стуле Малашук. И Нестеркин забеспокоился, скосил глаза: устоит иль не устоит стул? — Никаких если, — повторил, вставая, Малашук. — Уборка сейчас, Павел Федорович, на первом месте. Дирекция совхоза решила вот… за старательную работу новый мотоцикл тебе выделить. Чтоб быстрей поспевал, значит. Примешь от заведующего гаражом сразу же после заседания. Мы тебя уважаем, и ты нас уважай.

Малашук посмотрел пристально Павлу в глаза и улыбнулся:

— Мотоцикл дали с люлькой — девчат катать, квартиру скоро тебе дадим. Осталось жениться, корень в нашу землю пускать.

— Его уженишь, — кокетливо повела густыми черными бровями заведующая фермой Галина Демина. — Доярки по нем сохнут, а от него ноль внимания…

— Не хочешь ты, Павел, по утрам свежее молочко пить, а зря. Не помешает, когда вокруг пруда пробежишься. И пудовиком наиграешься, — вставил Нестеркин. — Мы вот тут составили с Федорковым список дружинников, которые порядок будут обеспечивать, дежурить. Зачитать?

— Каждому в рабочем порядке, — предложила Демина. — Все равно ведь инструктаж будете делать. Пусть лучше наш бравый лейтенант, — вновь подкольнула она, — скажет, что с подростками делать. Недавно повозку с фермы угнали, лошадь распрягли и целый день гоняли…

— Разрешите, я вопрос вам задам, Галина Петровна? — перебил ее Федорков. — У вас, если не ошибаюсь, высшее образование?

— Высшее… А какое это имеет отношение?

— А такое. Вы хоть раз в году выступили перед молодежью на какую-нибудь воспитательную тему? Ну хотя бы на тему выбора профессии. Вы зоотехник, вуз окончили. Завет некрасовский помните? «Сейте разумное, доброе, вечное». Ни разу вы еще, Галина Петровна, не выступили перед молодежью. А вопросы задавать — это мы мастера. Вы не обижайтесь, я не только лично вас критикую. И дело не только в лекциях и беседах. Давайте все мы будем активными в воспитании молодежи. Подростки катаются на лошадях — вы некуда деть накопившуюся энергию. А что мы можем предложить им взамен? Телевизор посмотреть, в кино сходить? Им действовать хочется, понимаете, действовать! Они и действуют, хорошо еще, что не в пьяном состоянии.

— У меня есть два предложения, — продолжал Федорков. — Может, и не прямо по охране общественного порядка, но я их долго обдумывал. Сегодня выскажу. Можете смеяться надо мной, но выскажу. Первое: почему до последнего времени ни рабочком совхоза, ни сельсовет не поставили вопрос вспашки личных приусадебных участков на организационную основу? Сейчас что делается? Как огороды пахать — у Егора Гаврилова, которому новый дизель дали, нос, как слива, крепким градусом наливается. И забурил мужик на неделю. Для соседских ребятишек — цирк, живой мультфильм. Они ж его Винни-Пухом прозвали. Смеются. А кто гарантирует, что подражать не станут? Ляпсус? Несомненно. Наш с вами ляпсус, товарищи депутаты. Предлагаю — огороды пахать по заявкам, в порядке очереди, и без магарычей, а за установленную плату.

Малашук всем своим тучным корпусом развернулся в сторону Федоркова, с интересом слушал его, будто видел впервые. Либединский, секретарь парторганизации совхоза, раскрыл блокнот и быстро делал пометки. Федоркова ему слушать приходилось, но все больше с отчетами о своей работе, а тут парень в жилу ударил.

— Второе, — сказал Павел. — Я тут присмотрел один пустырь. Еремкин бугор называется, тот, что на въезде к Тужиловке. Ныне там свалку рухляди сельские неряхи устроили. А место для села парадное, видное. Предлагаю сквер там заложить, аллеи, цветочные клумбы. У нас в Заборье цветы пока не особенно жалуют. Палисадников пять-шесть с цветниками наберется от силы. А сквер так сажать предлагаю. Провожают в армию трех-четырех парней — будьте добры, посадите на память по березке, клену или ясеню, кто что пожелает. Десятилетку кто окончил — тоже. Женился молодой человек, девушка замуж вышла, первенец народился — заложи памятку. Уедешь куда после — тянуть к родным местам будет шелест зеленых ветвей.