Укради у мертвого смерть

Озеро обмануло караванщика. Ушло дальше или совсем исчезло. И поэтому не останавливались в полдень. Тревога гнала на заход, к другому озеру — Гашун Нгор.

Сначала увидели кочевье, а потом берег. Линялые трепа­ные юрты населяли оборванцы, которые, исповедуя буд­дизм, по словам караванщика, питались, убивая животных. Они отличались, по его мнению, равнодушием к собствен­ности и странников принимали без разбора, не спрашивая, кто и откуда.

Они спали сутки, за исключением отца, караулившего товары, а пробудившись, мылись в мелком холодном озере сколько хотели.

Клео пропитался запахом верблюдов, кожи, попон, овчи­ны. Обоняние обострилось. Подобно животному различал, что земля пахнет по-разному, как и люди. Как и ветер. Добы­чей или угрозой. Понял, почему верблюды один — Аромат­ный, а другой — Тошнотворный. Он чувствовал смутную опасность, смывая защитную, почти псиную вонь, как, вер­но, боязно это собаке... Все были голыми, кроме Циня, обмо­тавшего чресла тряпкой, белыми, с коричневыми от грязи и загара «ошейниками» и «перчатками», посиневшими в не- снимавшихся сапогах ступнями. Они орали и плескались, хотя стояла зима. Цинь говорил, что впереди — легкие гор­ные троны, да и весна вот-вот, а неподалеку от Яркенда и место, которое обозначил для встречи человек из лавки «Точ­нейших весов для драгоценных металлов».

Таджики подарили барана. Старый кочевник вырвал его сердце, по локоть вдавив руку в разрыв под ребрами. Религия запрещала ему проливать кровь.

Хозяин юрты помолился перед трапезой:

—     Пусть простит нас. Для этого съедим его без остатка. Верно, мальчик?

—  Я не знаю, господин, — ответил Клео. Он едва понимал местный выговор.

—     Баран отдал все, его жизнь пошла на пользу нашей, перейдет в нашу...

—   Что же, выходит, смерти нет? — спросил Цинь.

—     Всякая тварь поедает другую, мастер Цинь. Сильная слабую. А сильнее всех человек. Но и он становится добычей, кормит собою землю.

Цинь брезгливо опустил под усами углы рваного рта. Кочевник из юрты говорил глупости.

—   Выходит, — сказал Клео, — самый сильный тот, кто не хочет умирать, не стремится в рай? Тогда как же свидание с предками?

—   Да смерти и нет, — сказал удивительные слова кочевник. — Всякая видимая смерть и твоя, мальчик, — путь Буд­ды от хорошего к лучшему... без конца.

В проеме с закатанным пологом, как в рамке, стояли овцы, повернувшие головы на желтый круг солнца, прикос­нувшийся к земле. Пастухи на конях смотрели туда же. Клео стало страшно.

Отец молчал. А все ждали его приговора. И Клео догадал­ся, что отцу нечего сказать, он не знает, как все происходит вокруг, жизнь и смерть. И сжалось сердце, и Клео почувство­вал, как любит отца, которого предал потаскушке из презрен­ного «Дворца ночных курочек», осведомительнице алчного капитана.

Таджик ловко нанизывал баранину на шомпол, погружал его в огонь, ловил куском языки пламени. Мясо темнело, сжималось, жир шипел и выпаривался, не долетая до золы и углей.

—   Видишь, — сказал кочевник Клео, — мясо уменьши­лось. Что там было? Жизнь. Она ушла. Может, в будущего новорожденного где-нибудь под небесами, когда ты, возму­жав, зачнешь его...

—  Ну, хватит тебе, — сказал караванщик Цинь. Надсадно чихнул, вытерся рукавом куртки. — Не надо было купаться... Вот чихаю. Все болезни от воды. Особенно от такого изобре­тения заморских дьяволов, как душ... Ну, знаете, вода брыз­жет сверху.

—   Брызжет сверху? — спросил таджик.

Караванщик выпятил усы. Редким сообщением он пре­взошел кочевника в беседе. Последнее слово осталось за ним.

—  Брызжет сверху из трубы на голову, ты голый и выма­зан мылом, — закрепил он успех.

—   Ох, Будда! — сказал человек из юрты.

— Да, под брызжущей сверху водой... От этого все болез­ни!

— Не так, — сказал солдат, который перебежал от капита­на Сы в Шандонмяо. Он туго слышал после пинка в ухо и получил прозвище Глухой. — В армии заморский дьявол стоял под душем каждое утро. И не болел никогда...

— Потому что имел длинный нос, — сказал капрал Ли. — В таких застревают элементы, могущие вызвать болезнь. Они высмаркивают эти элементы в носовые платки. Потом стирают. Элементы исчезают... Да!

Отара и всадники на озерном берегу разом вдруг, как вспугнутые птицы, бросились, приняв в галоп, вдоль Гашун Нгора. Срезая по мелководью берег, поднимали фонтаны искрившихся брызг.

Раскатился винтовочный выстрел.

Капрал Ли вскочил, напрягая жилу на шее, закричал:

Верблюды лежали, пережевывая жвачку, у юрты.

—     Капрал! — заорал депутат Лин Цзяо, прикрываясь от слепившего заката ладонью. — Капрал! Прекратить! Ты, ты и ты...

Толкался, пихал метавшихся, сбивая в кучку.

—    Капрал и Глухой! Э-э-э... Чжун тоже! Выдвигайтесь за стойбище. Разглядите, кто там, и известите. Ясно? Найдете меня здесь. Действовать бегом! Да не тряситесь! Противник тоже боится... Быстрее, еще быстрее!

—   А верблюды и поклажа, отец? — спросил Клео.

—     Если обойдется, останутся наши... Ваше мнение, ува­жаемый Цинь?

—     Бандиты не врываются в селения. Да их и не должно быть. Далеко забираться... Разбойники не таскают припасов, запас вяжет ноги...

—   Что скажешь ты? — спросил отец таджика.

—   Мы угоняем овец в одном случае. Когда приходят сол­даты. Торговцы и бандиты платят. Мы нужны им. Мы не нужны солдатам... Им возвращаться не приходится.

Отец распустил ремни на вьюке, выдрал сверток, обмо­танный одеялом.

От озера уже летел на бесседельной лошади Глухой, ва­лясь с боку на бок без стремян. Крикнул:

—    Хозяин! Кавалерия! Человек десять! Едут медленно... Регулярные.

—   Дай мне винтовку, отец, — сказал Клео.

—   Заткнись...

Цинь крякнул, сплюнул. У него началась икота.

—     Скажи капралу Ли так. Дождитесь кавалерии. Сразу застрелите начальника. Разглядите, у кого сапоги, а не об­мотки... Он и есть. Потом отступайте, тяните на себя, пока­жите, что вас лишь трое. Ясно? Тяните и тяните вокруг озера. Сделайте так, чтобы убить вас им казалось важнее, чем лезть в стойбище. Ясно? А когда мы увидим отсюда их спины, ударим им в тыл. Ясно?

Глухой, лягнув пятками лошадь, взял в галоп.

—   Вот такой разговор по мне сказал караванщик.

Лин Цзяо развернул одеяло, потом овчину. С хрустом загнал магазин в автомат «люгер-07», второй сунул за ре­мень на спине.

Цинь, дернув затвор, дослал патрон в карабине, обхлопал карманы с запасными обоймами.

—   Дай мне твой маузер, отец, — попросил Клео.

—                        Возьми, — сказал депутат. — Когда будешь стрелять, снимешь этот предохранитель. Потом нажимай и нажимай... Не целься. Тяни дуло на человека, пока не ощутишь... не ощутишь... В общем, пока не ощутишь, что попадешь!

Они легли на пол юрты, прислушиваясь, как приближа­ется по берегу бой.

В углу зашелся криком младенец.

—    Повернули вдоль озера, — доложил Цинь от двери. — Раз... два... пять... шестерых вижу, депутат!

—  А вот и капитан Сы, черепашье яйцо! Да его не узнать! Как высох-то, — пробормотал отец.

Караванщик, выскочив из юрты, выстрелил, целясь, вид­но, в капитана. Отец, ползая на коленях у входа, бил из автомата, ствол которого дергало вверх и вниз. Вонючие гильзы сыпались на голову и плечи Клео. Снаружи что-то вдавилось в полог, по которому пошли рваные дыры.

Отец, остановив стрельбу, отогнул металлический при­клад «люгера». Приложился щекой. Долгие секунды выцеливал...

—   Не достать! Ушел, чтоб паршивые псы разодрали всех неродившихся его выродков в утробах его потаскух! Ушел капитан Сы!

Клео так и не увидел, в кого бы выстрелить.

Разметавшись, снаружи у юрты валялся Цинь.

Клео пошел за отцом к озеру, потом вдоль воды. Депутат пробовал ногой тела убитых. Глухого, судя по всему, застре­лили на лошади, которая стояла над ним. Отец шлепком отогнал... Перебежчика успели обыскать. Карманы шубы и штанов были вывернуты. Нашли и Чжуна, которого прикон­чили гранатой.

Капрал Ли зигзагами мотался вдоль берега, рылся в кар­манах, подсумках и вещмешках убитых. Комками совал деньги за отворот кителя. Издалека покачал головой на не­мой вопрос депутата — есть ли пленные?

Нервничавшие верблюды заплевали им сапоги жвачкой, когда они подошли осмотреть вьюки. Отец сел, привалив­шись к туше Вонючки. Вздохнул. Велел Клео:

—   Взгляни на Циня.

Таджики сторонились, когда он возвращался к станови­щу. Овцы и всадники исчезли. Клео сказал кочевнику, топ­тавшемуся возле юрты:

—   Подними караванщика.

—   Он уходит в вечность. Оставь его в покое, мальчик...

—   Хочешь туда же?

Клео навел маузер.

—   Смерть старого друга всегда огорчительна, уважаемый депутат Лин Цзяо... Утешайтесь мыслью, что она приходит ко всем.

—  Может, боги еще оставят вам жизнь, почтенный Цинь... Пленных не захватили. А мучают вопросы: кто послал капи­тану письмо из Бао Тоу, откуда он узнал, что мои гвозди и подковы не гвозди и подковы, а — золото, зачерненное кра­ской?

—   Я расплатился гвоздем с мамой-сан, — сказал с нату­гой Цинь. — Мне дал образец хозяин лавки...

Кровь запеклась полосками в шрамах по углам его рта. Усы походили на комки засохшей глины. Красные пузырьки выдувались и опадали в ноздрях. Пуля сидела в легких.

—    Зачем?

—    Не оставалось денег, пришлось менять гвоздь...

—   Я не спрашиваю, за что ты им расплачивался. Я спра­шиваю, зачем хозяин лавки снабдил тебя образцом? Прове­рять мои вьюки, когда бы ты, собака, прикончил нас с сыном в конце пути? Ему не понравились мои большие проценты? Ты и есть гот самый человек, который нас должен опознать у Яркенда?

Отец поднялся с колен. Отошел к капралу Ли:

—   Надо бы догнать собаку Сы.

Депутат набивал магазины «люгера» патронами, которые пачкали маслом пальцы и обшлага куртки.

—    Капитан Сы выдающийся воин, — ответил капрал. Он расправлял комканые купюры, собранные с убитых. — Мы не выиграем с ним правильного боя вдвоем. Из засады, после утомительного перехода, смогли... Теперь — нет. Он ждет. И подкараулит... Забудьте это. Да и не опасен он больше. Ему бы унести ноги теперь.

—    Эй, малыш... эй, — позвал Клео караванщик Цинь. — Когда я буду умирать, скажи всем, чтобы отвернулись. Я не хочу, чтобы на меня смотрели люди другой религии.

Когда Клео подошел к отцу и капралу, оба сосредоточенно ворошили бумажки из кожаной сумки, подобранной с како­го-то мертвого.

—   Там караванщик хочет сказать тебе...

Клео шел следом за отцом и капралом, которые несли караванщика к берегу.

—  У мусульман кошачьи зыркалки, — сказал капрал, ког­да они, не осторожничая, бросили на песок Циня.

Караванщик силился поднять голову. Отец рывком разо­драл на его груди тесемки рубахи. Обшарил окровавленную грудь. Вытащил кисет, из кисета пергаментную карту. Долго всматривался в бумагу. Кивнул Ли, и тот протянул ему кара­бин.

Однако первый выстрел сделал не отец. Цинь, выгнув­шись, как скорпион перед смертью, вытянул из-под спины браунинг и полыхнул из него, когда отец прилаживал кара­бин к плечу. От приклада полетела щепа. Грохнул второй выстрел.

—    Караванщик погиб достойно. В бою, — сказал, грузно оседая, отец. На его шее, под содранным пулей мясом, слов­но торопящийся синий червяк билась артерия.

Капрал Ли притащил от юрт старуху. Приладив ремен­ной петлей к вискам раненого две костяных пластинки, она залепила получившийся каркас от груди до щек овечьим навозом, который размачивала слюной. Несколько часов, бормоча заклинания, мазала медом лоб впавшего в бессоз­нательное состояние Лин Цзяо.

Пока она это делала, кочевье растворилось в темноте. Клео и капрал обнаружили это утром. Среди серой холодной равнины у синего озера оставалась одна юрта, на полу кото­рой в жару метался отец.

2

И тридцать пять лет спустя Клео мог бы набросать на бумаге по памяти очертания пологих гор, отрезанных обла­ками и словно паривших над черной каменистой долиной, по которой неделю они двигались на Яркенд. Отец мотался привязанный на Вонючке, с которого сбросили вьюки Циня. Клео спал урывками, иногда мерещились призраки — боял­ся нападения Сы.

Очнувшийся депутат сказал сыну:

—    Все наше, полностью... Я выживу. В Яркенд прибудем вдвоем. Скажешь, что напали и всех перебили, если я буду без сознания. Всех... Ты понял?

Тусклые огни города застали Клео врасплох. Издали он принял их за костры кочевников. Поэтому застрелил капра­ла в затылок почти на окраине. Тело раздел донага. Никто бы не определил, что убитый — пришлый...

Яркендские монахи-ламы расплавили и разлили золото в древние формы. Ими пользовались со времен Чингисхана, когда китайские купцы, спасая достояния, отправляли к от­шельникам в горы все, чем дорожили, включая кокили с метой личного иероглифа для отливок. За переплавку и со­хранение тайны взяли треть от ста двадцати брусочков. Ла­мы же снабдили меховыми жилетами с десятками внутрен­них карманчиков.

«Ювелиры от Тибета до Японии, — сказали монахи, — признают поставленную пробу».

В Яркенд между тем изо дня в день прибывало больше и больше русских. Солдаты обтягивали икры обмотками по­верх пузырившихся над коленями штанов. С плеч крылыш­ками топорщились широкие погоны. Рубахи задирались из- под потрескавшихся ремней. Пользовались необычным оружием — автоматами с круглыми дисками. И не грабили, если не считать разгромленного неизвестно зачем публич­ного дома при гостинице, в которой жили депутат Лин Цзяо с сыном.

Отец торопился убраться из Яркенда, хотя рана затягива­лась плохо. Удалось купить лошадей из числа брошенных 2-й китайской дивизией, отступившей без приказа Чан Кай- ши в эти края вместо южного направления.

Неделями ехали осыпающимися тропами, задыхаясь на высокогорье. В Непале обменяли несколько золотых слитков на шесть килограммов драгоценных камней для будущей перепродажи с прибылью. Объяснялись жестами, поскольку дикие горцы их не понимали. Проехав северную часть Бирмы, королевство шанов, оказались в Сиаме, где Лин Цзяо попытался в районе Чианграя прикупить очищенного опи­ума марки «пять пятерок». Но на окраине деревни, где, как им сказали, заключались такие сделки, из-под обрыва будто злые духи «пхи» возникли трое в куцых клешах и стеганых фуфайках. Карабины висели на животах дулами вниз. Ножи в бамбуковых ножнах примотаны к ляжкам. Исчезли, как и появились, словно провалившись в пропасть за кромкой об­рыва, над которой раскачивались на тонких стеблях поверх травы головки мака. Отец повернул немедленно.