Укради у мертвого смерть

Голову караванщика покрывал редкий ежик. Он брил, голову как это делают мусульмане. Поэтому отец удивился, когда подали вино.

Шаосиньское? Для всех?

—      Послушай, депутат, — сказал Цинь развязно. — За­помни: три мусульманина — один мусульманин. Два — только половина. А один — и вовсе не правоверный...

Напрасно он, конечно, пытался показать свое превосход­ство над отцом, который непочтительные выходки не про­щал. Он не простил бы их даже могущественному капитану Сы, да не суждено оказалось сквитаться. У Клео возникло безотчетное чувство, что отец однажды убьет караванщика. Еще он подумал: кто заплатит по счету?

—   А что будем есть в пути? — спросил Клео. — Если как сегодня, ничего лучше!

—   Будем глотать то, что перед этим съедят верблюды...

Цинь отпустил под овчинной курткой ремень на штанах.

Рыгнул. Подмигнул Клео.

Говорил он с набитым ртом, брызгая слюной, шипел, втягивая воздух сквозь редкие зубы, если кусок попадался горячий. Сплевывая капустный лист назад в пиалу, назвал, как бы между прочим, место встречи, когда повозки с това­ром минуют линию блокады Пекина, в городке Бао Тоу на реке Хуанхэ. И ушел первым, сказав, чтобы отец расплатил­ся за обед, поскольку он тоже полагается за услуги караван­щику.

На улице, пока добирались пешком во «дворец», мела сырая поземка. В жарко натопленной «гостиной» девицы слонялись в заморских ночных рубашках и американских купальниках, некоторые были в одних чулках. Карнавал для офицеров гарнизона устраивался ежевечерне. Каморки де­виц занимали второй этаж. Одну, над которой висела таблич­ка красными иероглифами — «Белоснежная девственность», выделили депутату с сыном.

Сама Белоснежная девственность вызвалась готовить им завтрак по-пекински, как значилось в меню заведения. Жид­кая пресная каша, почти рисовый отвар, распаренные овощи и сливовый компот. Девушка оказалось такой красоты, что депутат, усмехнувшись, велел сыну закрыть рот, пока не залетела муха.

Прожили они во «дворце» четыре дня. Белоснежная дев­ственность плакала, когда узнала об отъезде Клео. Он стес­нялся сказать отцу, что произошло с ней у него, пока депутат уходил в город. Она продиктовала адрес, по которому проси ла писать, чтобы облегчить ей боль разлуки.

—   Как же ты прочтешь письмо, если не знаешь иерогли­фов? — спросил Клео.

Женщина ответила, что попросит прочитать подругу. И продиктовала:

—      Девице по имени Белоснежная девственность во «Дворце ночных курочек» рядом с винным заведением «Вор­чливая жена» на улице Восьми достоинств к югу от ворот Чиэн в Пекине.

С ассенизационным обозом, возчиками в котором дейст­вительно оказались студенты, они проехали Восточные во­рота. Порывистый ветер крутил над телегами повешенного, иссохшего, словно осенний лист. Возница, укутанный в японский маскхалат и одеяло поверх американского пальто, сказал:

—     Нужны решительные меры по спасению родины от расхитителей и спекулянтов, а также других себялюбцев.

Возможно, высокие слова предназначались для офицера, выводившего обоз до линии огня. Мнимый студент оказался переодетым дезертиром по имени Чжун Цы. У него не исся­кали рассказы о боях 60-й армии во Вьетнаме, потом в Чун-цине и Пекине. Второй студент, с удивительной для его уче­ности сноровкой подправлявший навозный мешок под хвостом крепкой лошадки, важно качал головой и повторял, что эти исторические события непременно следует занести в дневник. В университет, по его словам, он приехал в начале учебного года и из-за осады ни на одной лекции не побывал.

Несколько раз над ними пролетали самолеты. Красных не повстречали.

Караван распадался. Дезертир сказал несостоявшемуся первокурснику:

—   Слезай, приехал. Двигай отсюда и не оглядывайся!

—    Остановись, Чжун! — приказал отец. — Он такой же студент, как ты.

—  Я капрал Ли Мэй, — сказал студент. — Кавалерийский охранный батальон...

Первую ночь простояли в поле. Капрал, назначенный от­цом в караул, грелся под брюхом лошади. Клео, к которому сон не шел из-за дум о Белоснежной девственности, вылез из повозки. Спросил:

—   Ли Мэй, непременно нужно вешать людей? Проще — расстрелять.

—     Ты про которого? Если у Восточных ворот, то он в действительности-то был самоубийцей.

—   Кто же решается на такое?

—             Красные запретили курить опиум. Подвоз в город пре­кратился. Он маялся, маялся, да и повесился. Я так думаю... Все несчастья от запретов. У красных их много... Потом, по их религии запрещено красть. Когда же нечего или не у кого красть, остается украсть собственную жизнь...

Капрал хихикнул.

Очень опасный, подумал Клео. Но отец-то опаснее.

Каким долгим окажется путь, он понял в Бао Тоу.

Поначалу городок показался обычным, как все — глино­битные заборы, роющиеся в талом снегу свиньи и собаки, замотанные рваньем дети, тесные улицы, на которых угло­вые дома оббиты телегами. И вдруг — ослепляющее солнце над раскинувшимся в открытом поле караван-сараем. Сот­ни, тысячи верблюдов, лошадей и ослов на хлюпавшем под копытами, вязком, словно болото, лугу. Толпы людей пако­вали, нагружали, чинили сбруи, слонялись, разговаривали, сбивались кучками вокруг драчунов, брили ножами головы. Ржание, мычание, топот.

... Лошадь вскинула и мотанула гривастой головой. Пра­вивший вожжами отец привстал на передке, задирая на спи­не куртку, дергался к маузеру рукой.

—     С прибытием к началу великого шелкового пути! — крикнул караванщик Цинь, обходя лошадь. Свежевыбритое темя сверкало, голые в синих венах руки, заросшие рыжим волосом до подмышек, торчали раскорякой из кожаного жи­лета, под которым не было рубашки. На горле ошейником вилась татуировка, предохраняющая от насильственной смерти. Поистине загадочный человек! Мусульманин с буд­дистской отметиной...

Верблюды оказались густо-красного оттенка с черными кругами вокруг глаз. Четыре. Высоких, крепких и надмен­ных.

—   Настоящие таджикские, — сказал Цинь отцу. — Когда будешь заводить собственную связку, покупай таких...

— Я слышал, иногда берут пристяжных на мясо, — сказал отец. — Может, купим пятого?

Цинь скучновато огляделся.

—  Запомните, почтенный Лин Цзяо, погонщики верблю­дов никогда не едят верблюжьего мяса. Не выделывают и не продают верблюжьих шкур. Верблюды и погонщики — это единый и обособленный мир. Со своими богами и закона­ми...

Он посмотрел на Клео.

- Мир не меньшего значения и не худшей цивилизации, чем страна ханей — Китай, Срединное государство Вселен­ной.

—    Спасибо, брат Цинь, — сказал отец. — Всякая беседа с вами поучительный урок.

—   Уроки будут позже. Тысячи ли через пустыню. Жажда, которая превратит кишки в известь. Огромные мухи, пью­щие кровь. Зимник через монгольский перевал Смерти. Бан­диты, вырезающие спящих...

Караванщик сложил молитвенно руки, на которых вете­рок, пропахший вонью караван-сарая, ремней и кож, чеснока и рыбного соуса, снега и навоза, шевелил рыжие волосы. В изгибах верблюжьих шей, надменных мордах с раздуваю­щимися ноздрями вдруг увиделось нечто драконье, таинст­венное и грозное, сродни ликам в пагодах, где Клео всегда становилось тревожно от духоты воскурений.

Цинь вдруг заорал на него:

—    Взбирайся, малыш, на своего таджика и возвращайся через год богатым и сильным! И делай то, что должно быть сделано...

—   Я не малыш, — сказал Клео. — Мое имя Лин Цэсу.

—   Вот как?

—      Караванщик подвыпивши, — шепнул отец. И сказал умиротворяюще Циню:

—   Познакомьте же с прекрасными животными!

Первого, небольшого и казавшегося козлоподобным, звали Вонючкой. Второго, покрупнее — Ароматом. Самый высокий, третий носил кличку Тошнотворный. А четверто­го, бледной масти, именовали Сладенький. Все семилетки. Лучший возраст, как пояснил Цинь, для тяжелых дальних путей. Вонючка считался наиболее выносливым. Ему пред­назначался груз Циня — пачки прессованного чая, шелк, американские сигареты, упаковки с ручными часами, мотки электропроводов, три радиоприемника, пенициллин, проти­возачаточные средства, вакцины от венерических заболева­ний и запаянный бак с яванским трубочным табаком. Груз отца — чай в листьях, гвозди, подковы, петли для дверей, висячие замки — по объему меньше, но намного тяжелее, раскладывался на остальных трех.

Паковали вьюки следующим утром, чтобы не заканчи­вать в сумерках. Существовала примета: из темноты под­сматривают души погибших непохороненных бандитов, ко­торые от неудовлетворенной жадности наведут на караван живых. К полудню оставалось поднять груз на верблюдов.

—   Полагаю, мастер Цинь, — сказал отец, — задерживать­ся в Бао Тоу на виду этого сброда опасно. Двинемся?

—    Я занял очередь для себя, этих... ваших военнослужа­щих и вас в публичном доме. Дух не должен оставаться угне­тенным из-за воздержания. Шаг караванщика легок, если облегчены чресла.

—   Я останусь с товаром.

—    Пусть останется малыш и один военный. Потом сме­нится.

—   Лин Цэсу погуляет. Когда еще доведется? Вы идите... Я останусь при товаре.

—    Слушаюсь, почтенный депутат!

Караванщик сцепил ладони перед грудью и с легким по­клоном повел ими в сторону отца, как принято изъявлять покорность мандарину двора.

Клео прошел городишко насквозь. От Западных ворот открывалась с низкого обрыва Хуанхэ. Широченная река исходила паром в серовато-синем просторе. Мачты джонок и катеров протыкали клочковатый туман. Над причалом раз­метывало клубы пароходного дыма. По берегам ржавым пунктиром обозначались межи рисовых чеков. На коричне­вых дорогах в снегу клонились черные путники.

И тут Клео увидел стайку журавлей над рекой. В этот зимний месяц!

Он промерз на холодном ветру, а клочок пергамента с адресом Белоснежной девственности был теплым, когда Клео достал его из нагрудного кармана в почтовой конторе на пристани. На куске бумаги, за который взяли юань, напи­сал стихи: «Гляжу на стайку журавлей в зимнем небе над рекой безо льда. Отчего же декабрьский ветер студен, а тече­ние чувств, как у летней воды?»

—     В Пекин? — усомнился почтарь. Но красный штем­пель на конверте притиснул и, поскольку марки с портретом Чан Кайши в Бао Тоу после прихода коммунистов не разре­шались, в квадратике «место для марки» указал причал, где платеж состоялся.

ПОНУРЫЙ ГОНГ

1

Все нервничали в караване, когда спустя два месяца после выхода из Бао Тоу верблюды медленно втягивались за кизя­ковую ограду городка Шандонмяо, ступая по собственным теням. Цинь объяснил: по-монгольски «шандон» — ручей. Но на китайской карте значилось — Сан Тям Мяо, то есть «три храма» чего-то, а чего, Клео не понимал, поскольку не знал последнего иероглифа, да и отец тоже! Ни души. За ставнями глинобитных домов ни огонька. Усиливавшийся ветер свистел в узких переулках, поднимал колючую пыль.

Цинь утверждал: если охраны в восточных воротах не встретили, западные тоже без часовых, значит, в городе нет власти. То есть какая-нибудь имелась, возможно, признали и красных, но без стражников она ничего не стоила.

— Тут всегда уважали только товары, — сказал караван­щик. — Да винтовку... Впереди ведь Гоби.

Лагерь разбили, пройдя насквозь извилистую улицу, под городской стеной, у западных ворот. Утром слежавшийся на морозе песок сверкал до горизонта. Клео догадался о причи­не вчерашнего беспокойства. После восьми недель открытых пространств они попали на огороженный клочок. Провис­шие на ржавых петлях, с выломанными досками створки ворот скрипели на шквалистом ветре.

Когда вьюки подняли на верблюдов, в конце улицы воз­ник тяжело преодолевающий встречный ветер человек, тя­нувший в поводу лошадь. Полы распахнутой бараньей шубы забрасывало до лопаток. Стеганые сапоги странник ставил косолапо, волочил носами внутрь тяжелые от грязи галоши. Долго, должно быть, гнал мохнатую лошадку под монголь­ским седлом с притороченным японским карабином и че­ресседельными сумками.

Капрал Ли принялся разматывать тряпицу на затворе винтовки.

—    Вот я вас догнал, — сказал человек, скверно улыбнув­шись потрескавшимися губами. Потрогал грязной ладонью Ароматного, на котором висели вьюки отца. — Капитан Сы в двух днях пути с пятнадцатью людьми. Смекаете, хозяин?

Сбрую на лошадке сшивала казенная клепка, армейская. Как и стремена с подпругой. Перекидные сумы плоско сви­сали, выпуклостями обозначая обоймы с патронами.

Клео нагнулся подтянуть брезентовые перетяжки на ик­рах. Отец толкнул незнакомца, который, перевалившись че­рез спину Клео, упал, дергая браунинг из-под шубы. Лошадь отпрянула. Цинь осадил ее за повод так, что она села. Грохнул выстрел. Клео собрался пырнуть валявшегося ножом, но отец крикнул:

—   Стой!

—  Стой! — крикнул и человек. Под разметавшейся шубой на поясе висели три гранаты, кожаный мешок для табака с трубкой, порыжевший патронный подсумок с выдавленной английской надписью «США, морская пехота».

—    Я сам к вам пришел! Я сам к вам! Меня Сы послал выследить, а я к вам...

—   Откуда Сы узнал наш путь? — спросил Цинь.

—    Капитан получил письмо из Бао Тоу. Бумага попала сперва в винное заведение «Ворчливая жена», а оттуда принес посудомойщик. Мы тогда уже перешли в Красную Армию. Сы поднял полувзвод, понесся на Бао Тоу, заполучив мандат на захват. А из Бао Тоу путей немного. Только два...

Отец ударил его сапогом в лицо.

—   От кого письмо? Говори, от кого письмо?

Кровь у истощенного преследователя казалась водяни­стой.

—   Все, что знаю, письмо — из кабака. В Бао Тоу капитан долго бил маму-сан из публичного заведения. Он требовал показать, чем расплатились твои люди, хозяин... Точно не знаю.

—   И чем они расплатились?

—   Не убивай, хозяин! Я говорю правду... Гвоздем.

Клео впервые в жизни видел, как дрожат пальцы.

Отец, торопясь, плохо справляясь, отколупывал от коро­бочки, в каких носят амулеты, крышку с медной инкруста­цией танцовщицы в развевающихся одеждах.

—   Ты не ошибся? Таким?

—                      Что вы присохли с гвоздем, хозяин? Капитан говорит, везете богатства. Кто погонится за железками! Первому, кто обнаружит вас, причитаются две доли. Разве мои сведения не стоят большего? Что ж... Убей меня! Ну! Убей, хозяин! Убей скорее! Все на этой улице знают, что вы захватили меня. Они расскажут капитану Сы...

—   Почему хочешь перебежать?

—   Не хочу служить у красных.

—    Вот и заврался, почтенный, — сказал отец. — Мой то­вар капитан не сдаст коммунистам. Ты ведь знаешь! Говори! Видел нас до этого? Доложил капитану? Болтаешь — тянешь время?

Лин Цзяо попал носком в ухо лежавшему.

—    Если не околел, — сказал он Чжуну, — прирежь... На­глый лазутчик. Стрельбы достаточно... Уходим!

—    Еще живой, — сказал Чжун. — Я думаю, депутат Лин... лишний солдат это еще один солдат. Я так считаю. И какой расчет ему было догонять ради капитана и лгать?

Улица оставалась безлюдной. Но из щелястых прорезей в коричневых стенах десятки глаз запоминали лица, одежду, верблюдов, поклажу и, самое главное, направление, по кото­рому уйдет караван. За западными воротами между высту­женных холмов петляла за горизонт единственная тропа...

Несколько дней гнали как могли. Короткие ночевки, подъем до рассвета и безостановочное движение с отдыхом в полдень. Ели под звездами, которых столько над головой Клео никогда больше не рассыпалось.

Чтобы срезать путь, с основной перешли на северную тропу, про которую Цинь сказал: больше пустыни, но мень­ше пути. Гоби — скалы и камни, черные и серые, плоские, как озера, долины, где на сотни ли снова песок и барханы, а в ослепших от зыбкого марева глазах мухами мечутся чер­ные пятна. Ничего не оставалось в памяти — ни Пекина, ни коварной Белоснежной девственности, ни угрызений сове­сти за невольное предательство отца. Даже злобы на караван­щика Циня, который страдал наравне с другими.

По ночам стоял сухой мороз. Лежали под бараньими тулупами, просыпались от озноба. Звезды сыпались с неба, которое к утру становилось светло-серым, потом желтело и вдруг — накрывало пустыню голубым куполом.

—       Большая остановка скоро... У райского озера Сого Нгор. Оно, правда, бродит. В дни моего детства стояло в пятнадцати ли восточнее, — сказал Цинь.