Либеральный Апокалипсис

И они приходили, и вставали у меня над душой.

Я был рад видеть ребят, да и к зрителям мы на веддинге давно привыкли. Что инспекция, что делегация — первым делом все бегут к нам и застывают в эйфории.

Есть в «женитьбе» некая мистика. Момент волшебства. Именно здесь автомобиль становится автомобилем. Недоделанной, но все-таки уже машиной. Понизу на веддинг-пост выкатывается платформа: задний мост и передний модуль. Сверху приплывает кузов — чпок! — и поженились. И вот она, машинка.

А уж хорошенькая!.. «Цитрусы», то есть, простите, «Циррусы» — симпатяги, особенно трехдверки удались. Глядишь, любуешься — и видишь, какая пропасть между Россией и остальным миром. Мы можем красиво дизайнить только военную технику. Наши танки, вертолеты и самолеты прекрасны. Еще нам топоры удаются и ломы.

Если исходить из проверенного временем постулата «Все — дизайн», выводы напрашиваются сами. Русские — нация очень добрых воинов. Мы бы всех победили, только нам их жалко. И вообще, лень оторвать задницу от лавки. И нечего стесняться. Может, это наша историческая роль: сидеть на берегу реки, вяло шкрябая точилом по дедовской катане. А там, глядишь, придет кто-нибудь и завод построит…

В общем, я, русский воин, стоял на веддинге и собирал цитрусы. А американцы смотрели. Молча. Кен и Джейн знали, что такое конвейер, отнюдь не вприглядку, у обоих была квалификация сборщика С2, и они могли оценить четкость моей работы, как никто другой. Завод был чемпионом марки, веддинг — чемпионом завода, а наша смена — чемпионом среди чемпионов.

Тяжко нам приходилось, честно говоря.

Конвейер, что называется, «сушит мозги». Он едет — и у тебя вслед за ним крыша едет. Поэтому рано или поздно ты начнешь злостно нарушать технологию — крутить, допустим, левой рукой одну гайку, а правой другую. Так можно выиграть до тридцати секунд на каждой машине. Чтобы потом эти полминуты спокойно постоять, «отдыхая», то есть, почесываясь, скаля зубы, подтягивая штаны, жалуясь на жизнь, ругая пиндосов… Хоть ненадолго почувствовать себя человеком, а не промышленным киборгом.

Я себе такого позволить не мог.

Когда-то на веддинг-постах суетилось четверо, а то и шестеро. Сейчас мы с напарником плавно и, говорят, красиво орудовали вдвоем. Казалось бы, чего сложного — помочь Железному Джону совместить платформу с кузовом и завести с двух сторон рамы с гайковертами. Еще кассеты с гайками вовремя заряжать… Только нужен за роботом глаз да глаз, и регулярно — четко рассчитанный пинок. Иначе «свадьба» выйдет боком.

На конвейере многие спасаются тем, что стихи читают про себя или песни поют. Но я знал: стоит мне задуматься во время бритья — порежусь самым безопасным лезвием. А завод тебе не ванная, здесь можно без руки остаться запросто. Когда я дорос до веддинга, думал, наконец расслаблюсь — «вкалывают роботы, счастлив человек», — а стало еще хуже. По закону подлости, едва отвлекусь, простейшие операции идут вкривь и вкось.

Я физически не мог работать плохо — и все сильнее уставал. А главное, чувствовал, как необратимо глупею. Пора было валить отсюда, но я решил еще потерпеть: Вася-Профсоюз намекнул, что зимой бригаде светит турне по европейским заводам — показать немецким туркам и турецким чуркам, как надо веддить цитрусы. Если, конечно, будем вести себя с оглядкой на Кодекс корпоративной этики, то есть, нарушать технологию незаметно, жаловаться на жизнь негромко и ругать пиндосов нематерно… «А Железный Джон с нами поедет? — спросил тим-лидер. — У него же настройки индивидуальные. Мы его два года дрессировали. Мы без своего робота никуда». Васю заклинило, он пообещал все уточнить и убежал в сторону дирекции. Курилка долго хохотала.

Курилки не было, я сказал уже. И веддинга, строго говоря, никакого. А уж «цитрусов» не было и в помине.

«Курилкой» называли зону отдыха. Естественно, там никто не курил. Никто даже не помнил, какой штраф полагается за курение на заводе. Поговаривали, будто этот пункт хотели выкинуть из договора, но воспротивился директор, мистер Джозеф Пападакис. Он иногда нервно дымил на рабочем месте. И сам себя потом штрафовал.

Это, конечно, были только слухи: трудовой договор обязан предусматривать любые нарушения. Джейн уверяла, что своими глазами видела там параграф о запрете призывов к свержению власти. Я хотел проверить, не шутит ли она, но забыл. После смены было не до того: принять бы душ да упасть в койку.

Во сне я регулярно видел «цитрусы». Иногда они женились.

За «цитрусов» нас драли жестоко. Веддинг, он на любом автозаводе планеты будет веддингом, это простительно. А «курилку» господа начальники списали на местный колорит. Даром что сами, обрусев, поголовно этим колоритом страдали: кто в галстук сморкается, кто водку с пивом мешает, кто вообще болеет за «Спартак»… Даже Пападакис, редкостный пиндос, и тот перешел с барбекю-гриля на шашлык.

Но слово «цитрус» на заводе было вне закона, хоть ты так апельсин обзови. Нельзя шутить с брендом. «Цитрус» у пиндосов однозначно ассоциируется с «лимоном», каковой в американском жаргоне — дерьмовая тачка.

Доходило до полного идиотизма: вы могли купить «Циррус» любого цвета при условии, что он не желтый.

Каким местом думал тот, кто утвердил это имя — раз пиндосы такие нервные, — осталось загадкой. Над названием марки, запускавшейся как «всемирный автомобиль», долго размышляло супербрендовое рекламное агентство. Может, в том агентстве окопались промышленные диверсанты, японские или китайские, черт их знает.

Русские охотно соглашались с тем, что «Циррусы» — неплохие машинки, но звать их цитрусами продолжали упорно. Это была такая же местная болячка, как манера жаловаться на жизнь, нарушать технологию и ругать пиндосов. Весь город на «цитрусах» ездил, и весь город их так называл.

Когда в прошлом году Пападакис, наливаясь кровью от похоти, вручил ключ от красной трех-дверки нашей Мисс Города, та подпрыгнула и радостно заорала в микрофон:

— Ой, цитрус!!!

Прямой эфир шел на всю губернию. Директор чуть в обморок не хлопнулся. Пиар-службу лишили премии за подрыв авторитета марки. Пиарщики дико разозлились на красавицу и пообещали, что следующий приз от завода ей разве что в гроб положат. Мисс только хмыкнула: она была не заводская, а из управы Правобережья — эти волки сами кого хочешь в гроб загонят. Шутка ли, именно «правые» поставляют городу всех полицаев, торговцев и политиков. У «левых» завод, у «правых» все остальное: идеальный симбиоз. Завод накроется — Правобережью тоже не жить. Как бы выразился Кен Маклелланд: если долго сидеть на двух берегах реки, ожидая, когда мимо поплывут зловещие мертвецы, рано или поздно люди с разных берегов поймут, что у них общие интересы.

Надо будет сказать Кену, пусть запишет.

Кен на завод не собирался. И я не собирался. Это Джейн туда хотела — ради важной строчки в будущем резюме: «слесарь-сборщик». Мол, я такая синдерелла, начала карьеру с гайковерта, руки в трудовых мозолях, а попа в синяках. В тридцать пять стану вице-президентом, а в сорок — покажу вам, обормотам, как женщины делают культовые машины. И лучшего старта, чем в России, сейчас не придумаешь, тут можно быстро вырасти… Ну и пошла на конвейер — познавать снизу вверх профессию, учиться нарушать технологию и ругать пиндосов. А с конвейера — в институт, где мигом выскочила замуж. Вернулась с дипломом уже разведенная. Бешеный темп набрала подруга, все успела, мне бы столько здоровья.

А Кен у нас способный очень, но увлекающийся. Пока его папа Дон Маклелланд строил и налаживал завод, Кен успел дурака повалять — и на гитаре играл, и страдал вместе с нами гаражным тюнингом, и даже изучал дзен-буддизм. И все парню легко давалось, с полуоборота, нашелся бы повод.

А я от рождения узкий специалист. Я рисую, вообще-то. На самом деле, это непростая комплексная профессия — и жестянка, и малярка, и еще до черта всего, — ведь я пишу не на заборах, а на автомобилях. Но если в двух словах — ну, рисую. В местной художественной школе мне неплохо поставили руку, да и отец-архитектор дрессировал ребенка. Получив аттестат, я рванул в столицу, довольно легко там поступил, год было очень интересно, а потом стало ясно, что не готов я к глубокому погружению в историю искусств. Пришлось вернуться домой и погрузиться для начала в Вооруженные Силы на годик.

Кен в это время отбыл на историческую родину. Завод вышел на проектную мощность, Маклелланд-старший собрался уезжать и подумал, что неплохо бы сыну вспомнить Америку, откуда Кена еще ребенком выдернули, а заодно и высшее образование какое-нибудь освоить. Пока он тут не обрусел вконец и не поставил скамейку на берегу реки, чтобы вместе с одноклассниками ждать, когда враги России приплывут.

И, значит, возвращаюсь я из армии — и кого вижу? Правильно, Кеннета Маклелланда собственной персоной.

— Я там не смог, — говорит. — Вроде комфортная страна, а людей — в упор не видно. Добрый народ, но какой-то неживой. Они все будто пластмассовые. Гладкие, ухоженные и ни грамма пассионарности. Ничего похожего на книжки наших классиков. Пиндос на пиндосе. Выродилась нация, что ли… Одни чурки суетятся, лимита драная.

— Погоди, а в университете?.. Там же особенная публика.

— Сам так думал. А они все в тренде, понимаешь? Они красивые и веселые, только у них уже мозги заточены под узкие задачи. А если кто-то смахивает на гения и фонтанирует нестандартными идеями… Самые обычные раздолбай и болтуны. В России такой непризнанный талант валяется в каждой луже…

— У нас — не валяется. Некогда быть гением, все собирают «цитрусы». На конвейере. Напомнить, кто выдумал конвейер? И кто выдумал «цитрусы», если уж на то пошло?..

— Конвейер — это когда было! А «цитрусы» на сто процентов в тренде… Похоже, весь американский креатив ушел на программу «Аполло», и мы тогда надорвались. Ведь умели залезть в болото и отгрохать там космодром, и ломануться из болота прямо на Луну!

Ничего себе, думаю, обрусел парень. У нас каждый второй, как поддаст, такие же монологи задвигает про «Россию, которую мы потеряли». Когда уже русские оторвут задницу от лавки, возьмутся обеими руками за ум, изобретут спутник, водку и супрематизм? Где наши балалайки, медведи и самовары, в конце концов?!

А Кен знай пиво хлещет и ругает пиндосов.

— Нет, я лучше тут буду. Тут хотя бы похоже на книжки ваших классиков. Нельзя расслабляться, потому что в любую секунду все может накрыться медным тазом. Это мотивирует, не правда ли?

— Знаешь, Маклелланд, — говорю, — по-моему, Россия тебя испортила. Ты слишком долго сидел вместе с нами на берегу реки. Завел бы хоть врагов для начала!

Кен подумал и отвечает:

— Зато поблизости уже построили завод!

А меня вдруг тоска берет.

Да, завод. Там гоночная команда «Формулы Циррус», и пилоты знают, как я здорово рисую на машинах. И Кену будет скучно без меня. И все нормальные парни с Левобережья хоть недолго, но собирали «цитрусы» своими руками. Правда, сейчас заводские ругают пиндосов еще больше, чем раньше, но я-то знаю американцев, как облупленных. И нездоровая обстановка на заводе меня не пугает. Я отвечу на нее здоровым цинизмом.

Только вот… Есть в этом некая покорность судьбе. Все вокруг хотели на завод, ну прямо каждый, а мы с Кеном эту детскую мечту уже переросли. Может, научились глядеть дальше и видеть больше…

— Ладно, — говорю, — пойдем, склепаем для себя пару «цитрусов».

В общем, мы еще немного выпили и двинули на конвейер.

Кен отпахал на сборке год, заработал кучу штрафов за манеру утираться рукавом на глазах у начальства, сказал, что ему надоело крутить гайки — и отправился учиться. Расти ему была прямая дорога: все помнили, чей папа этот завод отгрохал, а теперь занимает большое кресло в штаб-квартире. Никто и не сомневался, что парень на конвейере побывал ради трудовой биографии. Инженеру очень полезно.

Ко мне тоже подходили: пиши заявление на учебу. Но смутное чувство неловкости заставляло вежливо отказываться: спасибо, давайте не сейчас, я пока еще тут покручусь, огляжусь…

Кончилось тем, что меня вызвали к завкадрами. Большая честь для работяги. Большую гадость заводу надо сделать, чтобы ее удостоиться.

Пришел, докладываю:

— Глубоко признателен компании, но рано меня посылать в колледж. Я пока еще тут покручусь, огляжусь, освою новые операции…

— Знаю я твои новые операции, — говорит кадровик. — Здорово ты их осваиваешь. Голая баба во весь багажник. Ты ведь рисовал?

— Не я, честное слово.

Голая баба сильно отличается от обнаженной женщины. Поэтому в голую бабу въехал автобус. Загляделся — и совокупился, так сказать. В федеральные новости угодил. Раздавленный «цитрус» показывали только сбоку — побоялись наверное, что раз баба такая аттрактивная, мужики в телевизоры полезут.

— Балбес ты, Витя. У тебя сейчас такие шансы, а ты хочешь пропасть в гаражах.

— Почему сразу в гаражах? Может, в паддоке F1.

— Из наших гаражей никто не дорастет до паддока… Слушай, твой отец встроил эту коробку, — кадровик обвел руками вокруг, — в пейзаж. Врисовал ее в город. А ты разрисовываешь машинки, которые выезжают из коробки. Тебе не кажется, что это э-э… Мелковато? Может, стоит замахнуться на большее?

— Понятно, — сказал я. — Папа звонил из Америки и волновался. Простите его. И извините меня.

Кадровик пожал плечами.

— Твой выбор. Но пока ты на заводе, никогда не поздно написать заявление. Лично я буду рад.

И добавил, глядя в сторону:

— А то ведь тут пиндос на пиндосе…

Ничего себе откровение. А он продолжает негромко:

— И поменьше болтай в курилке. Что угодно там говори, только не то, что было по правде. И не то, что думаешь. И с америкосами своими… Поменьше болтай.

Ничего себе инструктаж о бдительности…

Многие сказали бы, что я идиот. Получи диплом за счет фирмы, отработай положенное — и вали хоть в гаражи, зато с дипломом. Ишь ты — уговаривают его! Нас почему-то никто не зовет в инженеры!

Их не звали, потому что они, на взгляд фирмы, того не стоили. И в определенном смысле им повезло.

Мои коллеги по цеху были совсем не из тех, кто хочет построить космодром и рвануть на Дуну. Они были в тренде, как сказал бы умный Кен. Попадись им грамотное начальство, эти рукастые перцы могли склепать хоть звездолет на коленке, но реально они выросли в стране, где начальству звездолеты не нужны, а «инициатива снизу» либо не интересна, либо вовсе наказуема. А на всяких шибко умных и желающих странного есть весьма действенные законы — например, закон об оскорблении кого угодно. Не надо умничать, надо Родину любить. Вот парни и не умничали. Тем более, вокруг столько развлечений — нарушай технологию, жалуйся на жизнь, ругай пиндосов…

Кену, Джейн и мне что-то другое требовалось для счастья, нечто иного порядка. Мы с детства смахивали на ребят, которые думают о постройке космодрома. Поэтому у фирмы был прямой интерес прибрать нас к рукам, хорошо выучить и своевременно обломать. Поставить в общий строй, научить уважать тренды. Пункт «обломать» был главным, это я уже понял. Я читал это в глазах молодых инженеров, бродивших вдоль конвейера.

Не хотелось, чтобы меня обламывали.

В курилке спросили:

— Ну, че кадровик?..

— Он голой бабой интересовался. Сказал, позорю репутацию завода. Нарушаю Кодекс корпоративной этики.

— А ты че?

— А я не позорил репутацию завода. И точка.

— А мы думали, ты — учиться…

— Нечему мне учиться, — отрезал я. — Разве что голых баб на машинах рисовать. Этого пока не умею.

Без ложной скромности, я здорово набил руку в аэрографии. По городу катались «цитрусы», расписанные мной то под космический корабль, то под цветочную клумбу. Оставалось сделать логичный шаг: отлипнуть от завода и уйти на вольные хлеба. Увы, я этого еще не понял.

Потом вернулась из института Джейн, «молодой специалист». Я уже был сборщиком высшей квалификации и священнодействовал на веддинге. Мне все нравилось. Жизнь на данном этапе удалась.

Джейн сказала: ты дурак, лоботряс, типичный русский емеля и счастья своего не понимаешь. Такой-сякой-талантливый… А я подсматривал за ней и убеждался: к черту ваши институты, к черту ваш карьерный рост. От «Женьки», как ее звали в нашей школе, смелой и потрясающе живой девчонки, осталось до обидного мало. Я не застал Женьку сборщицей, в комбинезоне и с гайковертом, но одноклассники присылали мне прямо с конвейера ее фото гигабайтами: не девушка — мечта. Ее хотелось рисовать. А теперь что-то важное пропало. Голую бабу написать получится, обнаженную женщину — нет. Джейн угодила в тренд. Ее уже крепко обмяли, а скоро и обломают. Грешным делом, я радовался, что никогда не был в нее по-настоящему влюблен. Я больше не верил, что она построит культовый автомобиль, и не хотел бы оказаться рядом, когда до нее самой это дойдет.

Время летело, мы взрослели, нас дрючили, мы крепчали, и мне уже не все нравилось, и жизнь если не дала трещину, то проявила тенденцию. Когда вернулся с учебы Кен, я не заметил в нем вообще никакой перемены. Это должно было радовать, но я как-то разучился. Плохой или хороший, Кен принадлежал теперь фирме. А я мечтал от нее оторваться — и все никак не мог. Я носил на комбезе чемпионские и ветеранские нашивки, был по-прежнему сборщиком на веддинге, но вдобавок — нервным и злым человеком.

Я спекся. Меня достал Кодекс корпоративной этики, задолбали пиндосы, а в Васю-Профсоюза я ни разу не швырнул гайкой только потому, что постоянно над ним издевался… Я больше не мог терпеть без зубовного скрежета идиотские «совещания по эффективности». Глядя на свои нашивки, вспоминал, как их «внедряли» и сколько меня штрафовали за то, что я забывал их нацепить на рукав. А плакат-мотиватор, маячивший перед глазами всю смену, хотелось сорвать и растоптать.

Мама почуяла, что с сыном неладно, и едва не каждый день мучила расспросами по скайпу: что я кушал на обед, и почему на мне такая мятая рубашка. Парадоксально, но ее в Америке пиндосы не доставали вовсе. Они с отцом работали в небольшом агентстве, которое не могло себе позволить роскошь держать показушников, бюрократов и стукачей. А вот Дон Маклелланд, настойчиво звавший обоих с собой в штаб-квартиру, теперь там совершенно озверел и готовился к новому броску на строительство завода, хоть к черту на рога, лишь бы от пиндосов подальше. И жаловался отцу, что раньше такой фигни не было.

Я тоже озверел. Рычал и огрызался по любому поводу. У меня была какая-то совершенно зоологическая личная жизнь. Человеком я становился только по выходным в гаражах, колдуя над очередным «цитрусом». Так и подмывало выкрасить хоть одну машину желтым, но никто не соглашался — это было не в тренде. Обозвать цитрус цитрусом — милое дело, но прокатиться на желтой тачке значило смертельно оскорбить марку. То есть обидеть завод, Левый берег и весь город. Честно говоря, я сам ездил на красном.

Но уже готов был обидеть завод.

Помимо нелепой пиндосской бюрократии, что цвела на заводе махровым цветом, он начал раздражать меня сам по себе. Это трудно объяснить, надо просто у нас побывать, и вы сразу поймете. Современное производство очень плотно скомпоновано — ты стоишь у конвейера, собираешь цитрусы, а в это время другие «цитрусы» разной степени готовности плывут по своим делам у тебя над головой. Тут движется все, движется повсюду, и слишком близко от тебя. Куда ни глянь, едут кузова. Спереди, сзади, сверху, спасибо — не снизу.

Кажется, я устал ощущать себя букашкой во чреве стального чудовища… На те же симптомы жаловался тим-лидер наших «рукосуев» — бригады выходного контроля. У них не ездят по головам кузова, они не рискуют схлопотать манипулятором в харю, не носят очков и наушников. А все равно бесятся не меньше сборщиков. Я уж молчу, с какими лицами и какими словами выползала «химзащита» из покрасочной камеры.

Каждому тут было худо в той или иной степени. Не скучал только маленький слесарь Малахов, смутьян и клоун, из-за которого по всему заводу доски объявлений висели ниже корпоративного стандарта. Это он так нагнул пиндосов еще в незапамятные времена. Нехватка роста не мешала ему лихо орудовать «болгаркой» на обработке фланцев, хотя по всем нормативам — должна была. То ли его поставили на эту операцию сослепу, то ли сам пролез, а потом оказалось, что его оттуда фиг выгонишь. И с завода фиг выгонишь, хотя отсюда и не такие вылетали по графе «без объяснения причин». За Малахова вступился не просто весь трудовой коллектив, но даже профсоюз, смысл которого заключался в том, чтобы на заводе не было профсоюза.

— Вы опупели старейшего рабочего обижать, — сказал трудовой коллектив. — Это ведь наша живая легенда.

Начальство присмотрелось к Малахову, вспомнило, почему он легенда, и стало с виду такое, будто в детстве наглоталось разных гаек и болтов.

— Даже не думайте, — сказал профсоюз. — Он любимец всего завода и вообще… Креативный чувак. Если вы понимаете, о чем мы.

Начальство, услышав слово «креативный», бросилось докладывать мистеру Джозефу Пападакису, что русские опять задумали какую-то пакость.

Директор был, при всех своих недостатках, человеком справедливым. Он повернулся к монитору, посмотрел на Малахова, вспомнил его, поморщился… И дал команду юротделу, чтобы для креативного чувака сочинили особую расписку. Такую окончательную бумажку, согласно которой Малахов может хоть голову себе отпилить «болгаркой», а завод умывает руки. Юристам не надо было объяснять два раза, как переводить стрелки, и уже назавтра на обработку фланцев приперлись хмурые люди из страховой компании. Но там их поджидали кадровик, психолог, менеджер по технике безопасности, руководство профсоюза, а еще летели искры, и весело скакал креативный чувак.

Ну, до сих пор скачет.

Достанься мне такой живой характер в сочетании с талантом нагибать тех, чья работа — нагибать всех, я бы тоже не уставал от завода, наверное.

Меня держали на заводе только две вещи. Мне нравились мои полторы зарплаты, да со всеми бонусами, и еще больше нравилось раскрашивать шлемы для гоночной команды. Машинами «Формулы Циррус» я тоже занимался, но это не творческая работа, а вот окраска шлема у каждого спортсмена индивидуальная, и тут простор для фантазии открывается безграничный.

Рвать с командой было очень больно, но я уловил прозрачный намек: гонщики со шлемами все равно ко мне придут. Втихаря, но придут. Чихали они на Кодекс корпоративной этики. А Кен без меня как-нибудь обойдется, будем после работы пиво пить. И Джейн обойдется. Не радовала она меня больше, чересчур нервная стала и деловая. Хотя и красивая.

И понял я, что после заграничного турне уволюсь да пристроюсь к знакомым в уютненький гаражик с покрасочной камерой. На хлеб хватит — и никаких пиндосов.

Пиндосы мне страсть как надоели, а опиндошенные русаки и того хуже, и дальше работать в их гадючнике, даже сморкаясь в дорогой галстук, я просто не смог бы.

Давно прошла эйфория первых лет, когда мы говорили себе, что пиндосы — рабы штаб-квартиры, и это их жалеть надо, а нам-то, простым сборщикам, все трын-трава. Если менеджерам приказано заниматься идиотизмом на производстве, остается только им сочувствовать, а самим — не подставляться. Едва ли не с умилением заводчане наблюдали в пиндосах черты постепенного обрусения и ждали, что вот-вот они станут похожи на американцев.