Либеральный Апокалипсис

— Я географию на войне учил, — скривился Барсуков, — пока ты галерею строил. И настоящие карты тоже видел. Сведи с заказчиком!

— А и черт с тобой, — подумав, сдался Пашка. — Убедишь заказчика — долю дам. Проваливай!

— Паша, деньги! — стоял на своем Барсуков. — Для Юлии Михайловны. Ты же знаешь, она под судом.

— Трахнул, что ли? Не побрезговал? — полюбопытствовал галерист, но, перехватив взгляд Григория, замахал руками. — Шучу, шучу, не кипятись! Деньги будут… как только с заказчиком договоришься.

Барсуков встал:

— Поехали!

Поехали. Серебристая «Испано-Сюиза» долго искала дорогу до внушительного особняка на берегу озера. Пашка нервничал, мило матерился и курил трубку за трубкой.

А Барсуков отчаянно боялся. Юля прислала еще утром текстовую реплику: «Гриша, они ходатайствуют Мику забрать!» — и с тех пор молчала. Пока галерист с помощником разворачивали в холле выставку, Барсуков безуспешно набирал Юлин номер, посылал реплики и оставлял голосовую почту. Но телефоны в зале суда традиционно глушились.

Адвокат и деньги, вот что нужно!

Барсуков спрятал телефон и впервые за много лет увидел америганца. Он был стар и невероятно толст, заморский гость, настолько, что даже ходить не мог. Его катил в роботизированной тележке слута-азиат.

— Не нравлюсь? А ты чего ждал, дубина?! — рыкнул америганец на галериста.

— Мистер Претт желает вам здоровья, — прочирикал азиат по-русски, и Барсуков затряс головой. Черт возьми, за пятнадцать лет он, оказывается, не забыл английского! А Пашка, дурак, никогда его не знал.

Пашка опомнился и запел. Когда Паша пел заказчику, соловьи в окрестных лесах теряли от зависти голос.

Америганец Претт откровенно скучал, перебирая работы. Наркозависимая чемпионка задержала его на полминуты, и Барсуков против воли почувствовал, как сладко затрепетало в груди, в том месте, где пряталось тщеславие.

— Это беру, — прокудахтал Претт. — Сколько? Миллион? Скажи ему, миллион. Еще есть?

Америганец потратил шесть миллионов, пока добрался до барсуковского шедевра и движением пальца остановил азиата.

— Скажи ему, что я сплю, — объявил он и действительно смежил веки.

— Мистер Претт устал! — объявил слуга.

Пашка отчаянно семафорил Барсукову, но Григорий видел только америганца, его обвислые щеки и заплывшие глазницы. Между век сверкали, как из бойниц, умные глаза.

— Начни со ста, — проворчал Претт. — Эти ублюдки, наконец, сделали хоть что-то человеческое.

— Мистер Претт предлагает сто, — объявил слуга.

— Мы рассчитываем хотя бы на полмиллиона, — Пашка оглянулся на Барсукова и сделал зверское лицо.

Григорий развернулся и, не чувствуя ног, зашагал к выходу.

— Скажи ему, что я согласен, — прохрюкал мистер Претт. — Когда я продам это в Бостоне за двести миллионов, пошли ему телеграмму. Жлобов нужно макать лицом в навоз.

Барсуков скатился по ступеням особняка и запрыгнул в «Испано-Сюизу»…

А Юля сидела в зале судебных заседаний и старалась не паниковать.

«Тебя будут прессовать, — объяснял утром Гриша, а она, дурочка, лежала на его плече, не слушала и думала совсем о другом. — Без особой цели, просто так принято. Наложат арест на имущество. Постараются забрать на время разбирательства Мику. Не давай! У тебя заключение врача на руках».

Заключение врача кануло в номерной папке. Юля смотрела на судью, молодую женщину с жестким взглядом, и пыталась угадать, есть ли у нее дети.

«Я вернусь с деньгами, — обещал любимый, такой смешной и милый художник Гриша. — Протяни только день. Вечером Мика должен остаться с тобой… с нами».

Мика остался. Юля не ошиблась: судья в целом соглашалась с доводами обвинения, но Мику оставила с матерью. Юля до того не бывала в суде, и не знала, можно ли благодарить судью. Она только надеялась, что судья поняла ее красноречивый взгляд.

Юля вышла в вечерний дождь, спрятавшись вместе с Микой под зонтом, и почти сразу же наткнулась на Кабана. Здоровяк ждал их у выхода, прикрывшись от дождя газеткой, и не говоря ни слова двинулся следом. У Юли разом испортилось настроение. Она заспешила, ступила в лужу и, наверное, натворила бы глупостей, если бы перед ней не встал дорогущий серебристый автомобиль.

— Садись, — пригласил ее Гриша, а сам поднялся из-за руля и преградил здоровяку дорогу.

— Кабан, уважаемый? — осведомился художник.

— Ну? — буркнул Кабан.

— Не нужно ехать за нами, — попросил художник. — Это незаконно и несправедливо. Мы этого не хотим.

Бандит только плечами пожал, мол, а мне какое дело до твоих хотелок?

Тогда художник сделал резкое движение, и здоровяк вдруг встал перед ним на колени, выпучил глаза и, кажется, перестал дышать. Юля тихо взвизгнула.

Григорий прыгнул обратно за руль и вдавил акселератор.

— Разведчики научили, — смущенно объяснил он. — Давным-давно. Селезенка, болевой шок. Руку отбил, ей-богу — и впрямь кабан.

Юля перевела дух.

— Они нас все равно найдут.

— Не найдут, — отрезал Гриша, выруливая на трассу и увеличивая скорость. — Зато я знаю, где твой муж. В Америге. Искать деньги нужно там. Ну, и тех, кто при деньгах, тоже.

— Где?! — Юля так удивилась, что даже забыла разозлиться. — В Америге? Ты веришь в эти сказки?

— Не перебивай, пожалуйста, — мягко улыбнулся Григорий. — Это не сказки. Ты никогда не видела настоящей карты — только транспортные схемы: от пункта А до пункта Б… ну и так далее. Ты не учила в школе географию — потому что зачем она тебе в твоей жизни? А что такое астрономия, и не знаешь ведь?

— Знаю! — начала злиться Юля.

— Не сердись, — Гриша сжал ее руку. — Например, что на Марсе живут люди, ты точно не знаешь.

— Вранье, — неуверенно заспорила Юля. — Какие еще люди на Марсе?

— Этого не знаю, — признался Гриша. — Америганцы, наверное.

Он пошарил в кармане и протянул Юле тщательно отглаженный листок, испещренный линиями и значками.

— Вот транспортная схема, подробная. На бумаге, потому что в сети такие вещи блокируются. Красным обозначены узлы, с которых открыты трассы в Америгу. Не показывай ее никому, пожалуйста.

— И что? — забеспокоилась Юля.

— Тебе нужно добраться до Америги, найти там мужа и закрыть вопрос с долгом.

— Я не хочу, — помолчав, призналась Юля. — Я… не знаю, что сделаю, когда его увижу.

— Тогда еще проще, закрой долг сама. — Барсуков пошарил под сиденьем и вытащил компактный тубус.

— Это твой портрет, — сказал он. — Я смог его оценить сегодня, и ты знаешь… мы хорошо поработали! Денег должно хватить и на погашение долга, и на безбедную жизнь для вас с Микой.

— А ты? — Юля охрипла. — Ты нас бросаешь?! Из-за… — Она хотела сказать «шрама» и осеклась.

— Нет, не бросаю, — ответил Григорий хрупким голосом. — Но в Америге меня арестуют, я же воевал. А здесь арестуют тебя, рано или поздно. Юлечка, приходится выбирать.

«И я уже выбрал!» — говорил его взгляд.

Барсуков встал в семь утра, сделал зарядку, выпил кофе, помылся, побрился новой бритвой, прилично оделся и не утерпел, выкурил-таки сигаретку.

Сегодня была суббота, второй рабочий день после среды. Сегодня Барсукова опять ждали тушки, и Барсуков, ей-богу, любил их.

За окном хмурилась слякотная зима. Барсуков в который раз обходил ряды мольбертов, поправляя, расхваливая и осторожно критикуя. Возле пухлой девушки с перемазанными краской губами привычно остановился.

— Опять рисовали небо, Маша? — спросил он.

— Мне снится, как я летаю, — призналась девушка и несмело улыбнулась. — Знаете, Григорий, я поняла, что такое любовь. Ну, то есть прочитала, а потом поняла. Любовь — это когда хочется отдать все-все другому человеку. Это правда?

— Правда, — улыбнулся Барсуков.

— А если и он?..

— А это, Маша, уже счастье.

Маша сунула кисточку в рот и задумалась. Барсуков отошел к подоконнику и в сотый раз достал распечатку.

«Я все сделала, Гриша! Приезжай, мы ждем! Юля».

Олег Дивов. Объекты в зеркалах ближе, чем кажутся

То Irene, Michael and Andrew.

Это было время, когда весь мир принадлежал нам, и будущее зависело только от нас. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: это была молодость.

Я стоял на веддинге, собирал «цитрусы». Так это называлось в курилке. Вообще-то, курилки не было. И веддинга. И цитрусов тоже не было.

Весело жили мы, заводские.

С заводом городу повезло, конечно.

— Это русская деловая хватка, — сказал однажды Кен Маклелланд. — Если долго сидеть на берегу реки, ожидая, когда мимо проплывет труп твоего врага, рано или поздно рядом построят завод.

— Ну да, мы такие, — согласился я. — Запиши, а то забудешь.

Кен записал.

Город наш делился на Левобережье и Правобережье. «Левые» работали на заводе, «правые» занимались всем остальным. Не по идейным соображениям, просто слева до завода близко, а справа — только через реку, сквозь пробку на дряхлом мосту. У нас все кандидаты в мэры шли на выборы с лозунгом «Я построю переправу!». А потом на федеральной трассе неподалеку отгрохали шикарный виадук. Так и старый мост разгрузился, и стало всем хорошо, особенно начальникам.

— Это русская смекалка, — сказал Кен. — Если долго сидеть на берегу реки, ожидая, когда мимо проплывет труп твоего врага, рано или поздно рядом построят мост.

— Запиши, а то забудешь, — привычно согласился я.

Кен грустно покачал головой, но записал.

Его у нас долго не принимали всерьез. А потом как-то шли мы, тащили ржавое железо с кладбища автомобилей и наткнулись на стаю «правых». Вроде бы в восьмом классе мы учились, да, точно, в восьмом… «Правые» начали кричать всякое, как обычно бывает перед дракой. Ну и Кена пиндосом обозвали. А Кен этого очень не любил. Не был он пиндосом, честь ему и хвала. И дело тут не в обрусении — просто не был он пиндосом, и точка.

Кен тогда нес, как коромысло, на плечах реактивную тягу от «Жигулей». И пока я думал, что бы «правым» ответить, Кен схватил эту оглоблю наперевес и заорал:

— Я Кеннет Маклелланд из клана Маклелландов! Сюда идите, правые-неправые, остаться должен только один!

«Правые» как упали, так еле встали. Ржали до икоты. Кена полюбили безоговорочно. Я молчу, что в школе творилось — фурор и триумф. А из той правобережной стаи трое обалдуев выросли офицерами дорожной полиции. И теперь если Кен слегка нарушает — не по злому умыслу, а исключительно по обрусению, — эти ему говорят:

— Зачем же вы хулиганите, Кеннет Дональдович? Как же вам не стыдно? Не надо так. Иначе придется в следующий раз наказать.

А Кен им:

— Да работа у меня нервная. Больше не буду, честное слово.

Ну полное взаимопонимание и дружба народов. А всего-то десять лет назад пообещал навернуть реактивной тягой.

Мы с Кеном были не просто «левые», а «левые» в квадрате — наши отцы строили завод. Естественно, мы оба на завод и угодили. С той разницей, что я стоял на веддинге, а Кеннет Дональдович бродил вдоль конвейера, при галстуке и с озабоченным лицом. Лицом Кен зарабатывал деньги. Галстуком он иногда, забывшись, утирал вспотевший лоб. Русских это умиляло, американцев смешило, а вот пиндосы на Кена стучали.

— Что за манера, твою мать, сморкаться в долбаный галстук?! — спрашивали Кена в дирекции. — Разве может так себя вести менеджер по долбаной культуре производства?!

«Культура производства» только звучит несерьезно. Не знаю, может, у вас так обзывается санитария на рабочем месте. А в нашей компании это и инженерно-креативный отдел, и гестапо сразу. «Культуристы» отвечают за долбаную эффективность. Страшнее ругательства, чем «эффективность», на заводе вообще нет.

— Я не сморкаюсь, — отвечал Кен. — Я вытираю трудовой пот. У меня работа нервная. Больше не буду, честное слово.

Кена штрафовали, он возвращался на конвейер и спрашивал линейного технолога Джейн Семашко:

— Какая падла?..

— В большой семье не щелкай клювом! — отвечала Джейн, выразительно поднимая вверх красивые глаза.

Кен затравленно обводил взглядом камеры слежения, потом ряды тонированных стекол под потолком — кабинеты начальства, — и нервно теребил галстук. Джейн привычно давала ему по рукам.

— Оставь в покое удавку, — говорила она. — Пойдем на веддинг, посмотрим, как там наш Витя. Я буду следить, чтобы он все правильно делал, а ты — думать, как сделать так, чтобы он делал это лучше.