Каменный пояс, 1978

Но человек нетерпелив. Ему вынь да положь солнце на ладонь прямо сейчас. Почему бы не создать свое, рукотворное. И начал он творить земное светило, движимый вечной страстью к познанию. И сотворил, создал свое лабораторное Солнце в миниатюре. Для астрофизиков — ключ к изучению вселенского вещества — плазмы, из которой состоит мироздание.

Но человеку мало иметь подопытное солнце. Он хочет обучить его профессии. Как только удалось в лаборатории из электрической дуги и газа «вылепить» плазму (по-гречески «плазма» значит «вылепленный»), ученые сразу же определили постулат нового вещества — варить сталь.

Но от благих пожеланий до конечной цели — путь в тысячу и одну проблему. Ведь, как известно, гладко бывает только на листе ватмана, а в металлургии, образно говоря, надо танцевать от печки, в которой должны быть созданы все условия для жизни небесного вещества.

Пока это всего лишь мечты о могучей плазме, и холодные цифры научных расчетов, еще не превратились в жаркий сгусток солнечной энергии.

На рассвете

В тот день у Зубакина была смена как смена, сталеплавильный пролет жил своей обычной горячей жизнью. Полыхали топки печей, натужно-монотонно ревели дуги, сталевары вели привычный диалог с огнем.

Печь эта в ЭСПЦ-3 ЧМЗ отличается от других разве тем, что в ней плавят самые ответственные сплавы. Потому, видимо, и подобрались здесь сталевары особой рабочей марки: Герой Социалистического Труда Василий Николаевич Зубакин и кавалер орденов Октябрьской Революции и Трудового Красного Знамени Евгений Иванович Воинов. Есть и без титулов, молодежь: Борис Редькин, Александр Федякин, но той же сталеварской школы.

О Василии Зубакине газеты пишут часто. Где освоение новых методов сталеварения, туда и направляют Зубакина.

И вот эта смена… В преддверии утра даже звуки в цехе какие-то сонные, кажется, жизнь в нем идет замедленно, не спеша. Ночная смена всегда труднее. Особенно с годами. «До пенсии — рукой подать, каких-то года два, а там…»

Зубакин даже не мог представить, что будет там… Что значит каждую ночь спать дома, никуда не спешить, ни о чем не думать. За свою жизнь треть ночей он провел у огня. Каким же оно будет вечное безмолвие, безлюдие в уютном мире коммунальной квартиры?

Зубакину порой самому непонятно, чем приворожила эта работа у жерла «действующего вулкана». Есть и другие профессии, спокойней и ничуть не хуже…

Сам себе признавался:

— Нет, Василий, не по тебе другие профессии. Уважаешь ты, к примеру, слесарное ремесло, да ведь не пошел бы в слесари. Нет. Ну а сыну что посоветуешь?

Вопрос оставался открытым. Начиналось боренье чувств. Так устроено родительское сердце — оно всегда хочет оградить детей от перенесенных им самим перегрузок.

Мысли прервал подручный:

— Может быть, допинг пора давать?

— Пора, пожалуй.

Дали кислород. Металл заклокотал. Из открытого зева кверху пошли клубы дыма — выгорал углерод.

Скачали шлак, взяли пробу. Вскоре лаборатория сообщила по селектору результат плавки.

— Ну что, вот и финиш.

Василий Зубакин встает из-за столика в щитовой, бросает взгляд на приборы, идет к печи, заглядывает внутрь.

Кипящий сплав, гудящие дуги. Все как было, все как есть.

Два десятка лет назад он первым зажег в этом цехе электрическую дугу.

Еще раз мельком взглянув на приборы, привычным движением нажимает кнопку на щите управления. Печь покорно стихает.

Здесь хочется применить кинематографический прием и повторить кадр.

«Привычным движением нажимает кнопку. Печь стихает». Стоп-кадр. Остановим мгновение. Никто этого не заметил и не запомнил. Все было обыденно, буднично. А в печи погасла электрическая дуга. На этот раз, чтобы больше никогда не появиться вновь. Сталевар выключил ее время. Никто не заметил, что в металлургии произошла смена эпох.

Жаль, что наши кинодокументалисты не следят за этой бесшумной революцией, и исторические моменты остаются за кадром.

…Слит последний металл. Печь медленно остывала. Смену на этот раз никто не принимал.

Когда Зубакин вышел из цеха, было еще темно, тихо. Где-то за дымкой, за тридевять земель, угадывалось осеннее солнце. Трудно, но упрямо разгоралась далекая заря.

Ушли в разведку

Взревели турбины Ту-104.

— Точь-в-точь наши печи… — сказал кто-то из пассажиров.

Старт. Разбег. Взлет. Трасса Челябинск — Москва. Через пару часов в столице высадился десант — двенадцать уральских металлургов.

За день до того в кабинете начальника ЭСПЦ-3 состоялось совещание. Прибыл на него директор завода Н. А. Тулин. Предстояла важная миссия: взяться за освоение плазмы и сделать возможным ее использование в черной металлургии. Для этого надо было ознакомиться с нею в условиях научной лаборатории — провести глубокую разведку. Москвичи-ученые пригласили челябинцев-производственников, чтоб те воочию убедились в существовании для них пока еще таинственной плазмы. Да и для самого директора лик плазмы в сталеварской печи маячил каким-то туманным видением. Но сегодня мечта начала обретать реальные контуры.

И вновь в нем проснулся разведчик, то мерил по-пластунски нейтральную полосу от своего окопа до вражеского и обратно. Будто опять, как и в те сорок трудные годы, вел он своих товарищей на важное задание. Видно, навсегда остался жить в душе тот лейтенант-разведчик, что прошел всю войну в тревожных ночах, под взрывами ракет и снарядов.

В цех пришел в опаленной войной гимнастерке, позванивая наградами. Назначили мастером. Рабочие сразу же заметили «нестандартность» нового руководителя. Ни свет, ни заря он уже в цехе. Одному нагоняй за халатность сделает, другому за то, что небритый на работу пришел, третьему анекдот расскажет, четвертому советом по личному делу поможет, а то и заявление на ходу подпишет. Этой привычке не изменил и тогда, когда стал начальником цеха. Рабочих кадровых и сейчас знает по имени-отчеству.

Рассказывают, что уж очень он любит природу уральскую. Всем югам предпочитает озеро Увильды, где цеховая база отдыха. Даже сейчас, когда уже заместитель министра. И те тополя, что шумят вокруг цеха, ему обязаны.

По его указанию должен был каждый посадить по дереву. А сам выходил, прихватив лопату, с бригадами и садил по два дерева. Шумит листвой внутризаводская роща. Уж кроны сомкнулись.

А плазма? Она ведь тоже служит природе — огонь без дыма и копоти. Увлекшись ею, увлек и других. Взял на себя не только стратегию финансирования и научно-технического обеспечения, но и самолично участвовал в эксперименте, на равных со всеми.

…Москва встретила приветливо, современными удобствами гостиниц. Потом лекции, экскурсии в лаборатории.

Люди от печей, бывалые практики, пришли в храм науки, чтобы взглянуть на священный огонь — плазму. Но пришли не поклониться, а взглянуть на нее хозяйским глазом и прикинуть: нельзя ли это божество обучить своему ремеслу.

В лабораториях ВНИИ электротермического оборудования работали миниатюрные печи. В них-то уральские сталевары впервые и увидели таинственную плазму.

Через несколько лет Евгений Иванович Воинов не без снисходительности скажет: «Одно дело в этих горшочках получить плазму, другое — в настоящей печи».

Но в этот момент состоялось почтительное знакомство. Так четыре института — ВНИИЭТО, ЦНИИчермет, Восточный институт огнеупоров, Челябинский ГИПРОмез — и завод стали проводниками идеи укрощения плазмы. Пройдя по лабораториям, прослушав рассказы о свойствах, характере плазмы — раскаленном газе в сильно ионизированном состоянии с примерно равной концентрацией электронов и положительно заряженных ионов, — челябинцы вернулись на завод. А вместе с ними переступила порог черной металлургии и научная идея, таящая в себе громадный потенциал возможностей, разрушающая коренные каноны металлургии.

К а н о н  п е р в ы й. Издавна сталевар стремится к идеалу: получить чистый сплав, чтоб был, как по заказу, то есть какой запрограммирован. Но никакие приборы, никакая интуиция, никакая практика не могут служить неизменной гарантией: слишком много сил влияют на «траекторию» плавки, чтобы каждый раз попадать точно в заданный химанализ. При открытой выплавке сплав насыщается углеродом от электродов, приходится его «выжигать» кислородом, а вместе с ним улетучиваются и легкоплавкие, часто дорогостоящие металлы. Действует на сплав состав шихты, температурный режим, количество добавок, качество электродов, даже окружающая атмосфера.

Поэтому идет извечная борьба за чистый сплав, за сталь по заказу.

Плазма обещает: осторожно расплавить шихту, не тронув компоненты, все сохранить в заданном количестве. Не нужны электроды, не нужен кислород. Расплав можно программировать на ЭВМ, управлять автоматикой. Это означает творческое раздолье для создания новых композиций сталей и сплавов.

К а н о н  в т о р о й. На легирование и рафинирование сплава расходуется немало дорогостоящих материалов. Сотни килограммов приходится сталеварам перебросать в печь за смену, каждый компонент вывесив с точностью до грамма. Кажется, от этого никуда не уйдешь.

В новом производстве есть возможность заменить добавки, подавая в печь газовые смеси. Сплав дешевеет, труд облегчается.

К а н о н  т р е т и й. Гудящие жаркие печи, дымящие трубы, сталевар, прикрывающий лицо рукой, — извечный образ черной металлургии.

Миллионы рублей тратятся на газоочистные сооружения. А проблема очистки газов все еще далека от разрешения. Вся беда в том, что дым заводских труб — это злой джин, выпущенный из бутылки. Попробуй его одолеть!

Идея использования плазмы под корень подрубает проблему: дух не должен быть выпущен на волю. Плазменная печь работает без дыма.

Обрывается вторая наследственная черта сталеварения — шум. Плазма бесшумна. В наш век — это тоже одно из ценнейших свойств производства.

Герметично закупоренная печь уменьшает до минимума встречи человека с огнем.

Все это полностью меняет психологию труда сталевара, решает острейшую кадровую проблему.

Таким образом, идея плазмы, разрушив каноны, совершает в металлургии не только техническую, но и социальную революцию.

Прелюдия

Наступил день и час. С утра не покидало волнение инженера Валерия Азбукина, назначенного мастером плазменной печи. То получал указания, то сам давал… Впрочем, предстартовая лихорадка охватила все службы цеха. Не только сталевары, ученые из НИИ сосредоточенно проверяли каждую мелочь. Озабоченно хлопотали тут же помощник начальника цеха по оборудованию В. С. Лобанов, механик Д. М. Улитин, старшие электрики А. Г. Губарев, А. Я. Силаев… Каждый ощущал свою причастность к чему-то большому и новому. Сталевары уже прослышали о том, что сегодня включат плазму. Простое человеческое любопытство брало верх над профессиональным.

— Готов ваш примус? — спрашивали сталеваров плазменной печи.

Тем было не до любопытных. Шли последние приготовления.

Так уж получилось: кем-то оброненное насмешливое слово «примус» отразило точную суть этого агрегата. «Примус» — значит «первый».

Вместо электродов наверху печи появилось причудливое сооружение — так называемый плазмотрон. Замысловатый, с никелированными отростками, шлангами, он чем-то напоминал многорукое индийское божество. С благоговением взирали цеховики на это чудо, преклоняясь перед сложностью и загадочностью научного детища.

Людей, причастных к новшеству, весь день не покидало торжественное настроение, словно готовился старт ракеты. На «премьеру» приехал и директор завода Н. А. Тулин. Его давняя мечта стала обретать реальные контуры. Это он несколько лет назад, зацепившись за идею, что ему предложили ученые, решил отвести для плазменной печи уголок в цехе.

Поздно вечером, 27 декабря 1970 года, сталевар Василий Николаевич Зубакин по сигналу начальника цеха Николая Павловича Поздеева, сказав гагаринское «Поехали», включил газ и дал напряжение на катод плазмотрона. Все замерли, что же будет? Ничего. Только сквозь смотровое отверстие просочился голубой лучик — в печи что-то засветилось.

Нетерпеливый Борис Редькин первым заглянул внутрь. С катода рвалась струя пламени, ударялась о шихту и завихрялась, создавая точное подобие пламени стартующей ракеты.

Всем не терпелось взглянуть, словно на пришельца из космоса, на сотворенную людьми крошечную частицу солнца.

Когда открыли люк печи, какой-то нездешний чуть голубоватый свет озарил лица людей, затмил лампы дневного света, и неясные новые тени затрепетали по пролету.

Плазма родилась. Революция свершилась.

Но не долго длилось триумфальное шествие новой эры сталеварения. Нежданно-негаданно надвинулись целые полчища проблем. Они плотным кольцом окружили молодую науку, едва отвоевавшую крошечный плацдарм на заводской территории.

Встал извечный вопрос: быть или не быть? Жить или не жить плазме в рабочей среде черной металлургии?

Началась битва.

Сражение за сверхвысокую температуру против сверхвысокой температуры.

Парадокс? Но это было так.

После первых очарований потянулась цепь сплошных разочарований. Плазма не хотела подчиняться людской воле. Дуга рвалась, вопреки всем расчетам.

Начался мозговой штурм. У начальника цеха Н. П. Поздеева часами кипели «плазменные» дискуссии. Порой в спорах маячила истина, загоралась надежда, что на этот раз… если сделать вот так… Энергия всеобщего вдохновения могла расплавить ту сталь, что не под силу было плазме — так и передавали из смены в смену «козла» в печи.

А плазма — это неосязаемое вещество, едва появившись, исчезала. Практическая суть яро не хотела укладываться в прокрустово ложе конструкторских формул.

Дуга сопротивлялась, дуга не хотела трудиться, пыталась вырваться из ломовой телеги черной металлургии. Потому что, как сказал поэт, в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань.

Порой удавалось ее обуздать, словно утомленная, она горела тихо, ровно, металл начинал плавиться. И тут снова обнаруживалось ее коварство: заветная сверхтемпература переходила границы дозволенного и плавила то, что ее создало — плазмотрон, футеровку, сам катод.

Тогда начиналась борьба с той самой температурой…

«В чем дело? — спросит читатель. — Ведь установка проектировалась не на авось, а на строгих научных расчетах, испытаниях. Работала же плазма в лабораторных печах».

В том-то и суть, что от лаборатории до завода оказалась дистанция огромного размера. Все равно, что испытание в лабораториях первых моделей реактивных двигателей до настоящих полетов в воздухе.

Заимствовать чей-то опыт? Но его не было. Большегрузных плазменных печей не было еще не только в нашей стране, но и по крайней мере в Европе. Строгая тайна окружала исследования.

Спроектированный агрегат был всего лишь расчетной установкой, перенесенной с ватмана КБ в цех.

Поэтому и приходилось продираться сквозь дебри неизвестности, воевать с неожиданностями, бороться с очевидностями. Здесь все было впервые. Не хватало даже технических терминов, приходилось тут же, походя, их придумывать.

На первый взгляд плазма — это всего лишь та же самая электрическая дуга, только в газовой среде, и известна ученым давным-давно. Но если бы все было так архипросто, давно бы она работала в печах металлургии. В том-то и дело, что к совершенству путь всегда долог, нелегок и цель не всегда достижима.

И нет труда изнурительнее, чем прокладывать дорогу.

Постепенно интерес к плазме остывал. День проходил за днем, месяц за месяцем, цеховая жизнь шла своим чередом. В соседних печах клокотал металл, ревели испытанные электродуги и, кажется, еще громче, словно торжествуя над неудачливым конкурентом.

Здесь боролись за лучшую сталь, решали свои повседневные проблемы, огорчались и радовались. Все было зримо, ясно и понятно. Только на плазменной печи продолжалась бесконечная карусель бесчисленных переделок.

— Ну как, алхимики, что там варите целый месяц? — говорили, походя, сталевары.

Зубакин отмалчивался, а на душе творилось всякое. Порой казалось, что они действительно толкут воду в ступе. И готов был согласиться с Воиновым, когда тот предлагал:

— А не пойти ли, Василий, нам к начальнику… Сердце не на месте, когда кругом люди делом заняты, а мы вроде в жмурки играем.

В вахтенном журнале сквозь сухие столбцы цифр, технических терминов, то и дело прорывались людские эмоции.

«Всю смену проплясал возле печи, — дуга рвется!», «Работать не дают паразитки»!, «Опять катод сгорел — хоть ты лопни!».

У начальника цеха Николая Павловича Поздеева по-прежнему собирались по средам плазменные планерки. Хотя и шло обсуждение дальнейших планов, но не было уже прежнего огня, зато так и витал в воздухе вопрос: «А не пора ли прикрыть?» Все больше крепло убеждение: идея пришлась не ко двору.

Кончалась планерка, и руководителей цеха захлестывали текущие заботы. Цех большой — целый завод, и варятся здесь сложнейшие стали и сплавы. Заказы со всей страны и за рубеж.

Эксперимент в условиях действующего производства, — дело не шуточное. Например, кому дать кран или послать ремонтников? На печь, которая дает сталь сегодня, или на ту, где «неизвестно что делают…» Вот и приходится экспериментаторам под других подделываться. Пробовали больше в ночные смены. По словам сталеваров, «чтоб в ногах у других не путаться».

Возглас Воинова: «Так дело не пойдет!» — оправдался сполна. Неспроста им было сказано это в самом начале эксперимента. Взглянув тогда на плазмотрон, бывалый сталевар представил, как все это будет выглядеть в действии, практически, в условиях высоких температур.

Плазмотрон вскоре начал трещать по всем швам. Померкла никелировка, одну за другой пришлось заменять детали.

Стало очевидно: плазмотрон неработоспособен.

Неумолимо встал вопрос: что делать?