И все очарованье Разрушено — мир призраков прекрасный Исчез, и тысячи кругов растут, Уродуя друг друга. Подожди, Несчастный юноша со взором робким, — Разгладится поток, виденья скоро Вернутся! Остается он следить, И скоро в трепете клочки видений Соединяются, и снова пруд Стал зеркалом. Все же, исходя из воспоминаний, еще сохранившихся у него в уме, автор часто пытался завершить то, что первоначально было, так сказать, даровано ему целиком. Σαμερον αδιον ασω;[139] но «завтра» еще не наступило.
В качестве контраста этому видению я добавил фрагмент[140] весьма несхожего характера, где с такой же верностью описывается сновидение, порожденное мучениями и недугом.
1798
Построил в Занаду́ Кубла́ Чертог, земных соблазнов храм, Где Альф, река богов, текла[141] По темным гротам без числа К бессолнечным морям. Там тучных десять миль земли Стеною прочной обнесли; Среди садов ручьи плели узор, Благоухали пряные цветы, И окаймлял холмов ровесник, бор, Луга, что ярким солнцем залиты. А пропасть, жуткою полна красою, Где кедры высились вокруг провала! Не там ли женщина с душой больною, Стеная под ущербною луною, К возлюбленному демону взывала? И, неумолчно в пропасти бурля, Как будто задыхается земля, Могучий гейзер каждый миг взлетал И в небо взметывал обломки скал — Они скакали в токе вихревом, Как град или мякина под цепом! Средь пляшущих камней ежемгновенно Взмывал горе́ поток реки священной — Пять миль по лесу, долу и поляне Она текла, петляя и виясь, Потом в пещеру мрачную лилась И в мертвенном тонула океане, И хану были в грохоте слышны Вещанья предков — голоса войны! Чертога тень в волнах скользила, И звучали стройно в лад Песнь, что тьма пещер творила, И гремящий водопад. Такого не увидишь никогда: Чертог под солнцем — и пещеры льда! Раз абиссинка с лютнею Предстала мне во сне: Она о сказочной горе, О баснословной Аборе,[142] Слух чаруя, пела мне. Когда бы воскресил я Напев ее чужой, Такой восторг бы ощутил я, Что этой музыкой одной Я воздвиг бы тот чертог И ледяных пещер красу! Их каждый бы увидеть мог И рек бы: «Грозный он пророк! Как строгий взор его глубок! Его я кругом обнесу! Глаза смежите в страхе: он Был млеком рая напоен, Вкушал медвяную росу». 1797
Льюти, или Черкесская любовная песня
Перевод А. Парина
[143]
Я вышел в путь, лишь ночь легла, Чтобы сжечь любовь дотла. Надежда, сгинь, мечта, уйди — У Льюти сердца нет в груди. Взошла луна, и тень звезды Белым маревом легла На поверхности воды. Всех светлей была скала — Скала, чей блещущий алмаз Кудрявый тис укрыл от глаз. И Льюти встала предо мною: На лоб, пьянящий белизною, Упала прядь густой волною. Манящий призрак, уходи! Не сердце — лед у ней в груди. Я видел облако — оно Медленно текло к луне, Игрой лучей привлечено, Искрящееся, как руно. Взлетев к слепящей белизне, Оно в лучистый круг вошло И стало царственно-светло. Так я к любви моей иду В пылу надежд, в душевной смуте И млею, сердцу на беду, Перед лицом лукавой Льюти. Обманный морок, уходи! Не сердце — лед у ней в груди. У облака опоры нет, Оно бессильно мчится прочь, В пути теряя лунный свет, И в тусклый темно-серый цвет Его окрашивает ночь. Раскинув скорбные крыла, Облако летит в страну, Где для него готовит мгла Пугающую белизну. Мое лицо ему под стать: Любовь румянец извела И хочет жизнь мою отнять. Надежда, сгинь, мечта, уйди! Зажгу ли жар у ней в груди? Парит на небе островок — Он легок, светел и высок, Прозрачней облака любого. Наверно, ветер в путь увлек Частичку легче кисеи — Батистовую ткань покрова Умершей в муках от любви. Познавший жар неразделенный Погибнет, смерти обреченный. Надежда, сгинь, мечта, уйди: Не вспыхнет жар у ней в груди. Из-под ног волна обвала Сорвалась гудящим градом — Река спокойная взыграла, Как зверь, ревущим водопадом. И лебеди, почуяв дрожь, Поднялись с камышовых лож. О птицы! Музыкой поверен Движений ваших стройный лад! Как неожидан и безмерен Восторг, которым я богат! По мне, не день, а ночь одна Для ваших таинств создана. Я знаю, где во власти сна Любимая лежит одна — Там соловей в кустах жасмина Не замолкает ни на миг. Будь я хоть тенью соловьиной, Я б на мгновение проник В укрытый ветками тайник И мог хоть издали взглянуть На белую нагую грудь, Напоминающую мне Двух птиц на вздыбленной волне. О, если б в снах я ей предстал В гробу, холодный и бесстрастный, И взор любимой приковал Мой лик, величию причастный! Мне не страшна была б могила, Когда бы Льюти полюбила! Надежда, сжалься, подожди — Зажжется жар у ней в груди, 1798
Франция: Ода
Перевод М. Лозинского
[144]
I [145] Вы, облака, чей вознесенный ход Остановить не властен человек! Вы, волны моря, чей свободный бег Лишь вечные законы признает! И вы, леса, чаруемые пеньем Полночных птиц среди угрюмых скал Или ветвей могучим мановеньем Из ветра создающие хорал, — Где, как любимый сын Творца, Во тьме безвестной для ловца, Как часто, вслед мечте священной Я лунный путь свивал в траве густой, Величьем звуков вдохновенный И диких образов суровой красотой! Морские волны! Мощные леса! Вы, облака, средь голубых пустынь! И ты, о солнце! Вы, о небеса! Великий сонм от века вольных сил! Вы знаете, как трепетно я чтил, Как я превыше всех земных святынь Божественную Вольность возносил. II Когда, восстав в порыве мятежа, Взгремела Франция, потрясши свет, И крикнула, что рабства больше нет, Вы знаете, как верил я, дрожа! Какие гимны, в радости высокой, Я пел, бесстрашный, посреди рабов! Когда ж, стране отмщая одинокой, Как вызванный волхвами полк бесов, Монархи шли, в годину зла, И Англия в их строй вошла, Хоть милы мне ее заливы, Хотя любовь и дружба юных лет Отчизны освятили нивы, На все ее холмы пролив волшебный свет, — Мой голос стойко возвещал разгром Противникам тираноборных стрел, Мне было больно за родимый дом! Затем, что, Вольность, ты одна всегда Светила мне, священная звезда; Я Францию проснувшуюся пел И за отчизну плакал от стыда. III Я говорил: «Пусть богохульный стон Врывается в созвучья вольных дней И пляс страстей свирепей и пьяней, Чем самый черный и безумный сон! Вы, на заре столпившиеся тучи, Восходит солнце и рассеет вас!» И вот, когда вослед надежде жгучей Разлад умолк, и длился ясный час, И Франция свой лоб кровавый Венчала тяжким лавром славы, Когда крушительным напором Оплот врагов смела, как пыль, она И, яростным сверкая взором, Измена тайная, во прах сокрушена, Вилась в крови, как раненый дракон, — Я говорил, провидя свет вдали: «Уж скоро мудрость явит свой закон Под кровом всех, кто горестью томим! И Франция укажет путь другим, И станут вольны племена земли, И радость и любовь увидят мир своим!» IV Прости мне, Вольность! О, прости мечты! Твой стон я слышу, слышу твой укор С холодных срывов Гельветийских гор,[146] Твой скорбный плач с кровавой высоты! Цвет храбрецов, за мирный край сраженный, И вы, чья кровь окрасила снега Родимых круч, простите, что, плененный Мечтой, я славил вашего врага! Разить пожаром и мечом, Где мир воздвиг ревнивый дом, Лишить народ старинной чести, Всего, что он в пустыне отыскал, И отравить дыханьем мести Свободу чистую необагренных скал, — О Франция, пустой, слепой народ, Не помнящий своих же страшных ран! Так вот чем ты горда, избранный род? Как деспоты, кичась, повелевать, Вопить на травле и добычу рвать, Сквернить знаменами свободных стран Храм Вольности, опутать и предать? V Кто служит чувствам, кто во тьме живет, Тот вечно раб! Безумец, в диких снах, Он, раздробив оковы на руках, Свои колодки волею зовет! Как много дней, с тоскою неизменной, Тебе вослед, о Вольность, я летел! Но ты не там, где власть, твой дух священный Не веет в персти человечьих дел. Ты ото всех тебя хвалящих, Чудясь молитв и песен льстящих, От тех, что грязнет в суеверьях, И от кощунства буйственных рабов Летишь на белоснежных перьях, Вожатый вольных бурь и друг морских валов! Здесь я познал тебя — у края скал, Где стройный бор гуденье хвои В единый ропот с шумом вод сливал! Здесь я стоял с открытой головой, Себя отдав пустыне мировой, И в этот миг властительной любви Мой дух, о Вольность, встретился с тобой. Февраль 1798
Полуночный мороз
Перевод М. Лозинского
[147]
Мороз свершает тайный свой обряд В безветрии. Донесся резкий крик Совы — и чу! опять такой же резкий. Все в доме отошли ко сну, и я Остался в одиночестве, зовущем К раздумью тайному; со мною рядом Мое дитя спит мирно в колыбели.[148] Как тихо все! Так тихо, что смущает И беспокоит душу этот странный, Чрезмерный мир. Холм, озеро и лес, С его неисчислимо-полной жизнью, Как сны, безмолвны! Синий огонек Обвил в камине угли и не дышит; Лишь пленочка[149] из пепла на решетке Все треплется, одна не успокоясь. Ее движенья, в этом сне природы, Как будто мне сочувствуют, живому. И облекаются в понятный образ, Чьи зыбкие порывы праздный ум По-своему толкует, всюду эхо И зеркало искать себе готовый, И делает игрушкой мысль. Как часто, Как часто в школе, веря всей душой В предвестия, смотрел я на решетку, Где тихо реял этот «гость»! И часто, С открытыми глазами, я мечтал О милой родине, о старой церкви, Чей благовест, отрада бедняка, Звучал с утра до ночи в теплый праздник Так сладостно, что диким наслажденьем Я был охвачен и внимал ему, Как явственным речам о том, что будет! Так я смотрел, и нежные виденья Меня ласкали, превращаясь в сон! Я ими полон был еще наутро, Перед лицом наставника вперив Притворный взор в расплывчатую книгу: И если дверь приоткрывалась, жадно Я озирался, и сжималось сердце, Упорно веря в появленье «гостя» — Знакомца, тетки иль сестры любимой, С которой мы играли в раннем детстве. Мое дитя, что спит со мною рядом, Чье нежное дыханье, раздаваясь В безмолвье, заполняет перерывы И краткие отдохновенья мысли! Мое дитя прекрасное! Как сладко Мне думать, наклоняясь над тобой, Что ждет тебя совсем другое знанье И мир совсем другой! Ведь я возрос В огромном городе, средь мрачных стен, Где радуют лишь небо да созвездья. А ты, дитя, блуждать, как ветер, будешь По берегам песчаным и озерам, Под сенью скал, под сенью облаков, В которых тоже есть озера, скалы И берега: ты будешь видеть, слышать Красу обличий, явственные звуки Довременного языка, которым Глаголет бог, от века научая Себе во всем и всем вещать в себе. Учитель вышний мира! Он взлелеет Твой дух и, даруя, вспоит желанья. Ты всякое полюбишь время года: Когда всю землю одевает лето В зеленый цвет. Иль реполов поет, Присев меж комьев снега на суку Замшелой яблони, а возле кровля На солнце курится; когда капель Слышна в затишье меж порывов ветра Или мороз, обряд свершая тайный, Ее развесит цепью тихих льдинок, Сияющих под тихою луной. Февраль 1798
Соловей
Поэма-беседа, апрель 1798 г.
Перевод М. Лозинского
[150]
День отошедший не оставил в небе Ни облака, ни узкой полосы Угрюмого огня, ни смутных красок. Взойдем сюда, на этот старый мост. Отсюда видно, как блестит поток, Но струй не слышно; он течет бесшумно По мягкому ковру травы. Все тихо, Ночь так спокойна! И хоть звезды тусклы, Подумаем о шумных вешних ливнях, Что радуют зеленый мир, и мы Найдем отраду в тусклом свете звезд. Но слушайте! Вот соловей запел. «Звучнейшая, печальнейшая» птица![151] Печальнейшая птица? Нет, неправда! Нет ничего печального в Природе. То, верно, был ночной скиталец с сердцем, Пронзенным памятью о злой обиде, Недуге давнем иль любви несчастной (Собой, бедняга, наполнявший все И слышавший в нежнейших звуках повесть Своей же скорби), иль ему подобный, Кто первый назвал эту песнь печальной. И этой басне вторили поэты, Которым, чем за рифмами гоняться, Гораздо лучше было бы прилечь На мху лесной лощины, у ручья, При солнце или месяце, внушеньям Живых стихий, и образов, и звуков Всю душу отдавая, позабыв И песнь свою и славу! Эта слава Тонула бы в бессмертии Природы, — Удел достойнейший! — и эта песнь С Природой бы слилась и, как Природу, Ее любили бы. Но так не будет; И поэтичнейшая молодежь, Что коротает сумерки весны В театрах душных, в бальных залах, сможет По-прежнему сочувственно вздыхать Над жалобною песнью Филомелы[152]. Мой друг, и ты, Сестра![153] Открыта нам Другая мудрость: в голосах Природы Для нас всегда звучит одна любовь И радость! Вот веселый соловей Стремит, торопит сладостный поток Своих густых, живых и частых трелей, Как бы боясь, что тьмы апрельской ночи Ему не хватит, чтобы песнь любви Спеть до конца и с сердца сбросить груз Всей этой музыки! Я знаю рощу Дремучую у стен высоких замка, Где не живут уже давно. Она Вся заросла густым хворостником, Запущены широкие аллеи, По ним трава и лютики растут. Но я нигде на свете не встречал Так много соловьев; вдали, вблизи, В деревьях и кустах обширной рощи Они друг друга окликают пеньем, — Где и задор, и прихотливость лада, Напевный рокот, и проворный свист, И низкий звук, что всех других отрадней, — Такой гармонией волнуя воздух, Что вы, закрыв глаза, забыть готовы, Что это ночь! Меж лунными кустами С полураскрытой влажною листвой Вы по ветвям увидите сверканье Их ярких, ярких глаз, больших и ярких, Когда лампаду страстную затеплит Светляк во мраке. Молодая дева, Живущая в своем радушном доме Поблизости от замка, в поздний час, (Как бы служа чему-то в этой роще, Что величавей, чем сама Природа) Скользит по тропам; ей давно знакомы Все звуки их и тот летучий миг, Когда луна за облака зайдет И смолкнет все кругом; пока луна, Вновь выплывая, не пробудит властно И дол, и твердь, и бдительные птицы Не грянут разом в дружном песнопенье, Как если бы нежданный ветер тронул Сто небывалых арф! Она видала Порой, как соловей сидит, вертясь, На ветке, раскачавшейся от ветра, И в лад движенью свищет, ошалев, Шатаемый, как пьяное Веселье. С тобой, певец, до завтра я прощаюсь, И вы, друзья, прощайте, не надолго! Нам было хорошо помедлить тут. Пора и по домам. — Вновь эта песнь! Я был бы рад остаться! Мой малютка,[154] Который слов не знает, но всему Забавным подражает лепетаньем, Как бы сейчас он к уху приложил Свою ручонку, оттопырив палец, Веля нам слушать! Пусть Природа будет Ему подругой юности. Он знает Вечернюю звезду; раз он проснулся В большой тревоге (как ни странно это, Ему, наверно, что-нибудь, приснилось); Я взял его и вышел с ним в наш сад; Он увидал луну и вдруг умолк, Забыв про плач, и тихо засмеялся, А глазки, где еще дрожали слезы, Блестели в желтом лунном свете! Полно! Отцам дай говорить! Но если Небо Продлит мне жизнь, он будет с детских лет Свыкаться с этой песнью, чтобы ночь Воспринимать, как радость, — Соловей, Прощай, и вы, мои друзья, прощайте! 1798
Гендекасиллабы в духе Катулла
Перевод В. Рогова
[155]
Дорогая, внемли милетской сказке[156]! Обдуваем ветрами, в кущах лавра, Храм, мерцая, над мысом возвышался; И вставал в тонкой дымке над волнами, Богом стад сотворен, прекрасный остров. И с его берегов, суровых, дальних, Часто челн доплывал при лунном свете До пещеры, в подножье мыса скрытой, Где средь миртов тропинка извивалась И вела к рощам лавра возле храма. Там, средь роз, Киферее[157] посвященных, Часто жрица, прелестна, как виденье, Душу сыну богини изливала, Утлый челн умоляла не оставить И незримо по сумеречным волнам Направлять, чтобы вновь пловец отважный, Трепеща, мог поникнуть ей на лоно. <1799>
Баллада о Черной Леди
Отрывок
Перевод Арк. Штейнберга
[158]
Ветвистый, среброкорый ствол Березы над ручьем поник, Где, со скалы сбегая вниз, Во мхах журчит родник; Там Леди Черная сидит В безмолвной муке рядом с ним, И слезы тяжкие из глаз Журчат ручьем двойным; Пажа три раза в замок шлет, Воздвигнутый на высоте, Дабы к ней рыцаря призвал С грифоном на щите. Все ниже солнце; смеркся день, А Леди, ужасаясь, ждет, Мгновенья числит, замерев: Что ж рыцарь не идет! Вдруг, — легкий шелест над ручьем Шатнулись дальние кусты… «Мой нареченный! Мой жених! Лорд Фолкленд, это ты!» К нему припав, она спешит Надежды выплакать и страх, Ручьями слез гася огонь Лобзаний на щеках. «Велели у тебя спастись Друзья, злокозненно дразня; Укрой же на твоей груди И защити меня! Тебе, мой Генри, отдала Я мир души и сердца жар. О, Небо! Их назад не взять! Все принесла я в дар!» «Владетель замков — мой отец, — Промолвил рыцарь ей в ответ, — Их девять, и на всей земле Прекрасней замков нет! Прекраснейший из девяти Моей возлюбленной сужден; Дождись лишь ночи, и твоим Владеньем станет он! Как только вечер заслонит Ладонью западный проем, Сквозь мрак, среди мерцанья звезд, Мы заскользим вдвоем!» «Сквозь мрак? Среди мерцанья звезд? Зачем же? Погоди, постой!.. О, боже! Он пред ликом дня Мне дал обет святой! Из дома отчего меня Он должен полднем увести, И дети в белом нам цветы Рассыплют на пути. Нас менестрелей встретит хор Хвалой в честь молодой четы, И дети в белом, встретив нас, Рассыплют вновь цветы. В перловых нитях смоль кудрей, — Так я войду с любимым в круг Веселых статных поезжан И розовых подруг…» 1798
Мысли дьявола
Перевод В. Рогова
[159]
I Дьявол утром, с ложа серного встав, Покинул пределы Ада: На Землю — на ферму свою — поглядеть И узнать, как живет его стадо. II По горам он шел, по долам шагал, Полезной прогулке рад, И длинным хвостом непрестанно махал, Как тростью машет фат. III Каков же дьявол был на вид? О! По-воскресному франтовит: Сюртук из алого сукна, А в штанах дыра для хвоста видна. IV Он увидал: у конюшни бьет Палкой змею адвокат, И черту припомнились в тот же миг Авель и его брат. V Ехал аптекарь на белом коне По делу, и, как ни странно, Дьявол припомнил друга: Смерть В Откровениях Иоанна.[160] VI Увидев, коттедж, а при нем Для двух карет помещенье, Ухмыльнулся черт: он всегда одобрял Паче гордости униженье. VII Букинисту богатому дьявол сказал: «Одинаковы наши призванья! Я сам когда-то сидел, как баклан, Возле Древа Познанья»[161][162]. VIII Черт увидел, как рыла яму свинья И сама же в нее попала; «Она похожа, — нечистый изрек,— На коммерцию Англии в нынешний век — Меж ними разницы мало». IX Ряд одиночных камер предстал В Колд-Батской тюрьме перед ним, И нечистый был рад: он способ узнал, Как усилить в Аду режим. X Там тюремщик узника заковал Во мгновение ока в оковы. «Что значит практика! — дьявол изрек. — Раз-два — и готово!» XI И тот же страж отсидевших срок Не спешил отпускать из-под кровли, И черту припомнился долгий дебат Об отмене работорговли. XII Он знакомую старую увидал: На моленье она спешила К методистам в часовню, и дьявол ей Поклонился учтиво и мило. XIII Нос она задрала и сказала ему: «Изыди! Крепка моя вера!» И стала облизываться, воззрясь На какого-то кавалера. XIV Он видел, как один министр, Давно уж им любим, В Палату некую прошел, А большинство — за ним. XV И вспомнил из Писанья черт О том, как в оный век В сопровожденье гадов Ной Прошествовал в ковчег. XVI Стал бедных грабить черт Для богатого господина, Одному шотландцу он руку пожал, Не пугаясь сукина сына. XVII Увидев, как некий генерал[163] Багровеет, накачан вином, Нечистый в пекло заспешил; Ошибся дьявол: он решил, Что все горит кругом. 1799
Гимн Земле. Гекзаметры
Перевод В. Рогова
[164]
В подражание «Гимну Земле» Штольберга[165]
Гея! Бесчисленных чад и мать и кормилица, Гея! Трижды привет мой тебе, о богиня! Пою тебе славу! Лейтесь, о лирные звуки, как волны, качая мой голос! Ввысь воспари, о душа! Вознеси на крылах мою песню. Взор мой блуждает по долу — вот озеро, остров зеленый, Темные скалы, по скалам ручей пробегающий светлый; В горной дубраве, красой и любовью твоей очарован, Матерь великая, здесь у тебя я на лоне покоюсь! Духи полудня игриво треплют кудри богини Зеленовласой! Земля! Освежи меня! Чу! Коль примолкну, Паузы арфы моей музыкальным гуденьем заполни. Ты навеваешь мне радость и нежною грустью кропишь мне Сердце, как будто росою, пока не прорвутся слезами Радость и грусть из души в благодарственном трепетном гимне. Гея! Бесчисленных чад и мать и кормилица, Гея! Звездам небесным сестра, любимая радостным Солнцем! Друг и хранитель Луны, о Земля, ты, кого не забудут В круговращенье извечном на своде лазурном кометы! Неувядаемо юная, всех в мирозданье моложе, Небу супруга, что с высей на Землю взирает влюбленно, Гея-загадка! Ответствуй, великая мать и богиня! Иль ты не рада была, распустив свой девический пояс В день, когда Небо-супруг впервые поял тебя в жены? Был твой румянец прекрасен, тот утренний первый румянец! Ты содрогнулась глубоко, Земля! И укрыться хотела В собственной глуби своей! И могучую после отраду Ты, извиваясь в объятьях у Неба-супруга, вкусила: Дали объятья могучие жизнь существам бесконечным. Тысячи новых насельников с тысячей новых влечений Водные глади заполнили; реки по руслам запели; Хриплое море взыграло, и вздулись валы океана; Жизнь молодая мычала по гулким горам и дубравам, Блея, блуждала в лугах, щебетала на ветках цветущих. 1799
Надпись для степного родника
Перевод В. Рогова
[166]
Платан, звенящий пчелами, подобен Намету патриархов! Пусть всегда Его седые ветви осеняют Источник малый с круглым водоемом, Куда нависший камень не пускает Опавшую листву! Пусть ключ всегда, Тих, как дыханье спящего младенца, Стремит размерно ледяную влагу Для путника! Пусть непрестанно пляшет, Песок, завитый конусом, на дне, Веселый, как прислужник фей, поверхность Спокойных вод не покрывая рябью. Прохлада здесь, и сумерки, и тень, И мягкий мох — удобное сиденье. Вблизи второго дерева не сыщешь. Испей, скиталец! Отдохни! И если Невинен сердцем ты — здесь освежишь Твой дух, внимая еле слышным звукам — Иль ветерку, или гуденью пчел! 1802
Ода дождю
Перевод А. Штейнберга
сочиненная перед рассветом дня, назначенного для отъезда одного очень достойного, но не слишком приятного гостя, которого, — как я боялся, — дождь мог задержать.
[167]
1 Я знаю, что ночь сыра и темна, Что час или два пролежал без сна, И хоть глаза открывал порой, Лежал, как слепой, в темноте сырой, О Дождь! Я понял — ты ничто, Ты заунывный, сложный звук. Не благодарствую за то, Что сон мой ты нарушил вдруг. С рассветом воцарится тишь, О Дождь! Ты смолкнешь, улетишь… Больной, не выспавшийся всласть, Тебя отнюдь не стану клясть; Лишь нынче, до заката дня, Уйди, пройди, оставь меня! 2 О Дождь! Унылый звук двойной: Далекий бормот и плеск надо мной. Мы, в соответствии дурном, Ночью и днем, ночью и днем Сквозь полог слез так много лет Хромали друг за другом вслед. С тех пор окрепла наша связь, И плоть моя с тобой сжилась. На раннем утре ты уйдешь, Потом вернешься вновь!.. Ну, что ж! Вернется боль, вернется грусть, Суставы вновь опухнут, — пусть! За эту вечную напасть Тебя, о Дождь, не стану клясть, Лишь нынче, до заката дня, Уйди, пройди, оставь меня! 3 О Дождь! Готов прекрасным счесть Тебя таким, каков ты есть! Я мог бы написать о том, Как ты хорош, — толстенный том. Порой ты покидаешь нас, Так почему бы не сейчас? Хоть нынче, до заката дня, Уйди, пройди, оставь меня! 4 О Дождь! На сдержанный прием Не злись! Гостят в жилье моем Старинный друг с моей сестрой, — Ты нам свиданье не расстрой! Мы не встречались так давно… Недуги и тоска равно Снедали нас; мы нынче днем Хотим поговорить втроем. Пойми: втроем! Ты это взвесь, Четвертый лишним будет здесь. Так много надо нам излить Печалей, столько исцелить Страданий, что нам Рок принес, Так много набежало слез! — Короче: хоть к началу дня Уйди, пройди, оставь меня! 5 О Дождь! Клянусь тебя терпеть, Когда б ты ни вернулся впредь! Явись и нудно заряди! Ведь ты, как прочие дожди, Не столь приятен, сколь хорош. Но я не хнычу ни на грош, Хоть заряди на десять дней И вдесятеро будь скучней, — Я не взыщу и потому Приветливо тебя приму И стану слушать, как всегда. Гости хоть месяц, — не беда! Лишь нынче, до заката дня, Уйди, пройди, оставь меня! 1802
Мучительные сны
Перевод Е. Витковского
