Психология и космос

К социальным потребностям относятся: стремление к общению, трудовой деятельности, получению знаний, восприятию художественных произведений, защите Родины и т. д.

Социальные потребности, как и биологические, также сопровождаются субъективными переживаниями — чувствами, побуждающими людей к деятельности, направленной на то, чтобы удовлетворить их.

Чувства носят характер непосредственных переживаний и свидетельствуют об определенном отношении человека к окружающей действительности.

Так, два человека могут увидеть аппетитно приготовленную и вкусно пахнущую пищу. У обоих в сознании появится ее одинаковый образ, то есть, если пользоваться философской терминологией, «отразится реальный предмет внешнего мира». Но у голодного человека это вызовет положительные, приятные эмоции (предвкушение обеда), а у сытого — безразличие или даже легкое отвращение.

Строительство коммунистического общества в СССР связано с созидательным трудом всего советского народа. Введение в строй новой электростанции, домны, успешный запуск космических аппаратов, хороший урожай хлебов, крупные открытия в науке радуют всех нас и наших друзей за рубежом. Но эти же успехи вызывают чувство дикой злобы у людей, ненавидящих социализм.

Проявляясь в субъективном отношении к явлениям окружающего мира, чувства побуждают к активной деятельности, к воздействию на этот мир. Таким образом, в эмоциях, как и волевых актах, проявляется активный характер психического отражения. Человек не только познает мир, но и воздействует на него, переделывает в соответствии со своими потребностями и поставленными целями. «Воля определяется страстью или размышлением», — отмечал Ф. Энгельс, подчеркивая активный характер познания и чувств.

Удовлетворяя свои потребности, человек испытывает удовольствие, удовлетворение, даже наслаждение. «Но пока потребность не удовлетворена, — замечает К. Маркс, — человек находится в состоянии недовольства своими потребностями, а стало быть, и самим собой».

Существование в человеческом мозгу особых нервных клеток, раздражение которых вызывает приятные и неприятные ощущения, было доказано многочисленными опытами над животными. В частности, крысам вживлялись в различные участки мозга электроды, при этом животные имели возможность самостоятельно включать ток с помощью специального рычага. Оказалось, что при одном расположении электродов крыса может нажимать на рычаг до 8 тысяч раз в течение часа, а при другом расположении она нажмет на рычаг один раз и больше к нему не прикоснется. Ученые предположили, что в первом случае электроды находятся в «центре удовольствия», а во втором — в «центре неудовольствия».

В последние годы была разработана техника введения электродов при трепанации черепа в глубоко расположенные участки мозга у человека. При раздражении различных участков мозга люди, которые во время операций находились в сознании, подробно рассказывали о возникающих у них при этом ощущениях. При раздражении одних участков мозга они испытывали удовлетворение, бодрость, радость и нередко просили продолжить эксперимент. Раздражение же других точек вызывало беспокойство, волнение, подавленное состояние, испуг, ужас.

Отрицательные и положительные эмоции играют в жизни человека одинаково важную роль, способствуя наилучшему приспособлению к постоянно изменяющимся условиям внешней среды.

Чтобы удовлетворить ту или иную потребность и испытать положительную эмоцию, животному или человеку необходимо овладеть нужным ему предметом — например, пищей — или так организовать свои действия, чтобы они способствовали достижению поставленной цели. Но отнюдь не всегда эти действия столь грубо утилитарны. Каждое новое, ранее не встречавшееся явление вызывает стремление понять его и проанализировать.

«Исследовательский рефлекс», как назвал его И. П. Павлов, необходим, чтобы правильно ориентироваться в постоянно изменяющейся обстановке. Мы вглядываемся в появившийся предмет, воспринимаем его запах, прислушиваемся к возникающим звукам. «До чего сильно и непосредственно наше стремление прикоснуться к интересующему нас предмету, — писал Павлов, — явствует хотя бы из тех барьеров, просьб и запрещений, к которым приходится прибегать, сохраняя выставленные на внимание даже культурной публике предметы».

«У собак, — замечал Павлов, — связи всегда деловые — съедобно или несъедобно, опасно или безопасно». У обезьян же «этот инстинкт выходит за пределы пищевой и оборонительной реакции и начинает существовать как бы самостоятельно, как „бескорыстное любопытство“». Наблюдая за самкой шимпанзе Розой, Павлов пришел к выводу, что она даже «предпочитает умственное упражнение брюшному. Сплошь да рядом, когда ей суют еду, она отталкивает ее. Так что можно сказать, что если она и интересуется решением этой задачи, то, казалось бы, на основании только любопытства».

У человека жажда знания всегда связана с определенными чувствами, страстями. «Без „человеческих эмоций“ никогда не было, нет и быть не может человеческого искания истины», — писал В. И. Ленин.

Трудно представить себе бесстрастными итальянца Джордано Бруно, во имя истины пошедшего на костер инквизиции. Или русского революционера инженера Н. И. Кибальчича, приговоренного к смерти царским правительством и продолжавшего за день до казни работать над созданием реактивного летательного аппарата. Или К. Э. Циолковского, который, не имея специального образования, лишенный средств для исследовательской работы, подвергаясь насмешкам окружающих, закладывал основы научного ракетостроения и межпланетных полетов.

Мы хорошо знали С. П. Королева — человека не только большой воли, но и страстного ученого, смелого мечтателя. Своей энергией и увлеченностью он заражал всех, кто окружал его.

Страстность и увлеченность требуются и от космонавтов, готовящихся к полету. Перед нашими глазами пример нашего друга — замечательного летчика Владимира Комарова.

Мечтая с юных лет о полетах, он стал пилотом. Затем, едва представилась возможность, подал рапорт о зачислении его в космонавты. Однако судьба была не слишком благосклонна к нему. Вскоре он попал в госпиталь, где подвергся операции, последствия которой поставили под большое сомнение его дальнейшую подготовку к космическому полету. Требовалась невероятная настойчивость не только для того, чтобы через шесть месяцев после операции приступить к тренировкам и догнать товарищей, — нужно было еще убедить врачей, что он способен вернуться в строй.

Руководитель отряда космонавтов писал о Комарове: «Он побывал у видных армейских специалистов-врачей. Его приняли старшие начальники. Везде он доказывал свое. Мы звонили. Чувствовалось, что и начальников и врачей-специалистов Владимир сломил своей страстной устремленностью к цели. За него хлопотали и товарищи. Они просили, доказывали, убеждали: Владимира надо оставить в группе… Было решено: наблюдать, как он покажет себя на тренировках».

Через пять месяцев Комаров стал полноценным летчиком-космонавтом, полностью нагнав группу.

Его назначили дублером, когда готовился запуск космических кораблей «Восток-3» и «Восток-4». Но и здесь Комарову не повезло. Во время тренировок на центрифуге у него обнаружились нарушения сердечной деятельности. Его отстранили от тренировок, и вновь встал вопрос о его пригодности к полетам. Однако в конце концов было доказано, что эти нарушения носили временный характер. Наконец, его мечта, к которой он шел с таким упорством и настойчивостью, сбылась. Комарова назначили командиром корабля «Восход», впервые в мире поднявшего на орбиту экипаж из трех человек.

С той же тщательностью готовился Комаров и к испытанию космического корабля «Союз-1». Он отдал жизнь, прокладывая путь к дальнейшему завоеванию космического пространства.

Взаимодействуя со средой, которая таит в себе опасности, человек должен чрезвычайно быстро оценивать новые явления и в зависимости от этого вести себя. Но факторы окружающей действительности столь многочисленны и разнообразны, что проанализировать их бывает порой нелегко, а главное — некогда. Сталкиваясь с новым, необычным явлением, люди далеко не всегда располагают необходимым временем или достаточным опытом и знаниями. Их выручают выработавшиеся в процессе эволюции своеобразные эмоциональные «пеленги», которые, оставляя в стороне ряд свойств предметов и явлений, дают ответ на основной вопрос: полезно это новое или вредно.

Быстрота анализа и реакции особенно важна, когда организм уже начал испытывать воздействие неожиданного фактора. На разрушительное, вредное действие (будет ли это укус змеи или ожог) организм реагирует незамедлительно — человек ощущает боль. Пробуя неизвестную им пищу, люди сразу же выносят оценку: горько, сладко, вкусно, невкусно — и в зависимости от этого поглощают ее либо отвергают.

Случается, однако, что разрушающее воздействие столь молниеносно, что организм не успевает принять предохранительных мер, и человек получает травму или погибает. Поэтому возникает необходимость произвести анализ и оценить новое явление на расстоянии, дистанционно.

Информация, которую дают дистанционные органы чувств — оптическая, звуковая, химическая, — может вызвать как положительные, так и отрицательные эмоции. Например, заглянув в бездну, человек испытывает инстинктивное чувство страха, хотя никогда раньше он не падал с большой высоты. Налицо врожденная реакция, выработавшаяся в процессе длительной эволюции, с тех времен, когда предки человека, падая со скал и деревьев, разбивались насмерть или получали увечья.

Врожденные эмоциональные реакции проявляются и при дистанционном определении, съедобно то или другое вещество или нет. Когда голодный человек находит неизвестный ему продукт, определенная комбинация раздражителей (внешний вид, запах) может вызвать аппетит или отвращение. Так, запах ягод земляники у многих вызывает приятные ощущения, а запах гниющего мяса, как правило, отвращение.

Чувства, возникающие при встрече с новыми явлениями, могут оказаться ошибочными, и все же при дефиците информации они играют исключительно важную роль сигнала. В эмоциях отражаются наиболее общие и часто встречающиеся признаки полезных и вредных факторов, устойчиво сохраняющиеся на протяжении всей эволюции. Благодаря этому человек может производить своевременный анализ и соответственно организовывать свое поведение.

И. П. Павлов справедливо заметил, что природа не допустила бы такого расточительства, если бы опыт, приобретенный животными в течение жизни, исчезал и некоторые из условных рефлексов не передавались по наследству последующим поколениям. Но он также неоднократно подчеркивал, что у животных и человека врожденные эмоциональные реакции проявляются в чистом виде только в очень короткий период времени после рождения. В процессе индивидуального развития при взаимодействии с окружающей средой образуются условные рефлексы, влияющие на эмоции.

Но не только события и явления окружающей действительности способны вызывать эмоции. Не менее сильными раздражителями могут быть сигналы второй ступени, сигналы сигналов, то есть слово.

И. П. Павлов характеризует вторую сигнальную систему как «новый принцип нервной деятельности — отвлечение и вместе обобщение бесчисленных сигналов предшествующей системы, в свою очередь, опять же с анализированием и синтезированием этих новых обобщенных сигналов, — принцип, обусловливающий безграничную ориентировку в окружающем мире».

Всеобъемлющий характер отличает словесные раздражители от непосредственных. Слово даже способно заменить их и вызывать любые ответные действия организма.

Определенную эмоциональную реакцию может вызвать даже словесная информация, не соответствующая объективным факторам внешней среды.

У одного из кандидатов в космонавты не совсем удачно прошли исследования на центрифуге. Причина заключалась в его повышенной эмоциональности. При повторном опыте на него надели датчики биорегистрации, поместили в закрытую кабину, и экспериментатор, не включая центрифуги, стал через микрофон называть величины перегрузок: 1, 2, 3 и т. д. Центрифуга не трогалась с места, а между тем частота пульса и дыхания космонавта резко возросли, достигнув соответственно 190 и 50; обнаружились изменения и на электроэнцефалограмме, характерные для больших перегрузок.

По мере развития у каждого человека образуется «сплав» врожденных и приобретенных чувств, характер которых зависит от свойств нервной системы и условий жизни в широком смысле этого слова. Поэтому различные люди, сталкиваясь с абсолютно одинаковыми явлениями, реагируют на них по-разному: то, что трогает одного, может совершенно не волновать другого. Эмоции, таким образом, отражают мир своеобразно, в форме субъективного отношения человека к предметам и явлениям.

Врачи остаются на земле

Как бы человек ни скрывал свои чувства, его психическая деятельность так или иначе находит внешнее выражение. «Смеется ли ребенок при виде игрушки, улыбается ли Гарибальди, когда его гонят за излишнюю любовь к родине, дрожит ли девушка при первой мысли о любви, создает ли Ньютон мировые законы и пишет их на бумаге — везде окончательным фактом является мышечное движение», — писал почти сто лет назад И. М. Сеченов.

О человеческих переживаниях можно судить по непроизвольным движениям лица (мимика), движениям всего тела (пантомимика), по интонации речи. Различным эмоциональным состояниям (гнев, восторг, печаль, испуг, удивление) соответствует определенное выражение лица. Это позволяет нам часто без особого труда понять, в каком настроении находится человек, какие чувства его обуревают.

Как установил Ч. Дарвин, эти выразительные движения возникли в процессе эволюции и имели когда-то жизненно важное значение. Оскал зубов, например, или раздувание ноздрей, сжатие кулаков при сильном гневе в свое время были необходимы нашим животным предкам. Они закрепились в процессе естественного отбора и стали передаваться по наследству из поколения в поколение. У Дарвина можно найти немало примеров сходства эмоциональных проявлений у человека и животных.

В процессе исторического развития многие приспособительные реакции человека, в том числе и примитивные выразительные движения, перестали быть столь уж необходимыми и целесообразными, но они продолжают все же возникать в связи с деятельностью врожденных механизмов нервной системы и носят непроизвольный характер. Однако у человека даже простейшие эмоциональные реакции не так стереотипны, как у животных. Они более сложны и имеют всевозможные оттенки.

Об эмоциональном состоянии космонавтов во время полетов, кроме всего прочего, судили и по выражению их лиц. Кто не помнит веселого, улыбающегося лица Быковского на экранах телевизоров, когда он демонстрировал, как в невесомости «плавают» различные предметы.

Тщательному анализу подвергалась и речь космонавтов. Ее интонации, эмоциональная окраска тоже давали ценный материал врачу-психологу. Сообщение космонавта о том, что его «самочувствие хорошее», важно для психологов не только своим смыслом, но и тоном, которым оно сделано.

О хорошем самочувствии и душевном равновесии свидетельствовали, например, неожиданные, внеплановые вопросы в тоне веселых шуток, которые задавали космонавты своим товарищам, находившимся на командном пункте. Интерес, который проявил к финальному матчу на Кубок СССР по футболу Николаев, и поздравление в адрес футболистов команды «Шахтер», переданное Поповичем во время их космического полета, свидетельствовали об их состоянии и настроении ничуть не меньше, чем пульс и дыхание.

Одним из признаков интенсивной эмоциональной деятельности является повышенная мышечная активность. Известно много случаев, когда человек в состоянии гнева или сильного страха проявляет необычайную для него энергию (огромную скорость в беге, резвость в прыжках и т. п.).

Причину этой тесной связи между эмоциями и мышечными движениями вскрыл И. П. Павлов. Он говорил в одной из своих лекций:

«Если мы обратимся к нашим отдаленным прародителям, то увидим, что там все было основано на мускулах… Нельзя себе представить какого-нибудь зверя, лежащего и гневающегося часами без всяких мышечных проявлений своего гнева. А наши предки ничем, собственно, не отличались от диких зверей, и точно так же каждое чувствование у них переходило в работу мышц. Когда гневается, например, лев, то это выливается у него в форму драки, испуг зайца сейчас же переходит в деятельность другого рода — бег и т. д. И у наших зоологических предков все выливалось также непосредственно в какую-либо деятельность скелетной мускулатуры: то они в страхе убегали от опасности, то в гневе сами набрасывались на врага, то защищали жизнь своего ребенка и т. д.».

Наблюдения за парашютистами — спортсменами и десантниками показали, что прыжки не только вырабатывают узкопрофессиональные навыки (отделение от летательного аппарата, парашютирование, приземление), но и способствуют развитию таких качеств, как целеустремленность, хладнокровие, выдержка, решительность и смелость. Вот почему парашютные прыжки в системе подготовки космонавтов занимают видное место.

Эмоционально-волевые процессы у парашютиста не остаются неизменными. Они зависят, в частности, от количества прыжков. Динамика этих процессов особенно ярко выявлялась у космонавтов на первом этапе подготовки.

При исследовании силы кистей рук — динамометрии — у Титова, Николаева, Поповича и других в первый день прыжков показатели силы возросли с 2 до 8 килограммов, что свидетельствовало о сильной эмоциональной реакции на предстоящее испытание. Что это именно так, подтверждает такой факт. Двум космонавтам, которые также собирались участвовать в прыжках, непосредственно перед стартом объявили, что они в этот день прыгать не будут. Результат сказался тотчас же: показатели силы резко снизились.

Мышечные движения подчиняются воле человека. Иначе обстоит дело с тонусом (напряжением) мышц при эмоциональных состояниях. Под влиянием нервных импульсов, идущих из центральной нервной системы, и благодаря выделению адреналина (вещества, усиливающего все процессы в организме) железами внутренней секреции тонус мышц изменяется и их потенциальная возможность значительно возрастает. Повышение тонуса сопровождается иногда дрожью, что объясняется неравномерностью напряжения отдельных мышечных групп. Мышечная деятельность, в свою очередь, требует усиленного притока к мышцам питательных веществ и удаления продуктов окисления.

С глубокой древности свои эмоции люди связывали с деятельностью сердца. Не случайно говорят, что сердце «колотится от страха», «прыгает от радости», «замирает» и т. д.

Биение сердца действительно является чувствительным «индикатором» эмоций. Гиппократ, например, различал около шестидесяти различных особенностей пульса.

Уже древние врачи по частоте и характеру биения сердца оценивали эмоциональное состояние больного. Знаменитого таджикского врача, философа и математика Абу-Али-Ибн-Сину, известного в Европе под именем Авиценны, пригласили однажды к молодому принцу, который «таял» на глазах, потеряв сон и аппетит. Авиценна догадался, что юноша влюблен, и посоветовал женить принца на его возлюбленной, после чего больной быстро выздоровел.

В 1020 году в «Каноне врачебной науки» Авиценна писал:

«Любовь — заболевание вроде наваждения, похожее на меланхолию… Определение предмета любви есть одно из средств лечения. Это делается так: называют много имен, повторяемых неоднократно, а руку держат на пульсе. Если пульс очень изменяется и становится как бы прерывистым, то, повторяя и проверяя это несколько раз, ты узнаешь имя возлюбленной. Затем таким же образом называют улицы, дома, ремесла, роды работы, родословия и города, сочетая каждое с именем возлюбленной и следя за пульсом; если он изменяется при повторном упоминании какой-либо из этих примет, ты собираешь из них сведения о возлюбленной, о ее уборах и занятиях и узнаешь, кто она. Мы испытывали такой способ и получали сведения, помогающие установить личность возлюбленной. Затем, если ты не находишь другого лечения, кроме сближения между ними, дозволенного верой и законом, — осуществи его».

В первых космических полетах за состоянием здоровья и эмоциональными реакциями космонавтов постоянно велось наблюдение. Хотя врачи и оставались на Земле, в кабине корабля они все же незримо присутствовали. Это достигалось с помощью телеметрии.

На теле в области сердца и головы у космонавтов были размещены легкие серебряные датчики для снятия биотоков сердца и мозга. Биотоки, усиленные в десятки тысяч раз, с помощью радиотелеметрии с борта космического корабля передавались на Землю в виде радиосигналов. Радиосигналы улавливались на специальных станциях и расшифровывались. Врачи на Земле могли следить за частотой пульса, дыхания, видеть характер электрокардиограммы и биотоков мозга (электроэнцефалограмма).

Телеметрические данные позволили на Земле увидеть, как на активном участке полета пульс Гагарина возрос до 157 ударов в минуту. Зная о частоте пульса при аналогичных перегрузках на Земле во время тренировок на центрифуге и учитывая большое эмоциональное напряжение, эту частоту сердечных сокращений расценили как вполне нормальную для той ситуации, в которой оказался космонавт.

В реальном полете частота сердечных сокращений у Леонова сначала была выше, чем на тренировках. Это объяснить легко: космонавт не сразу привык к невесомости и был несколько напряжен. В дальнейшем, даже в период, когда Леонов находился в открытом космосе, его пульс оставался почти таким же, как во время тренировок. Лишь при выходе из шлюзовой камеры и при возвращении на корабль частота сердечных сокращений несколько возросла по сравнению с тренировочными выходами (150–162 против 98–134). Но связано это было прежде всего с воздействием необычных раздражителей, в частности ослепительно-яркого солнца. «Первое, что бросилось в глаза, — вспоминает Леонов, — это мощный яркий поток света. Солнце светило так, будто вы смотрите очень близко на электросварку».

Сыграли свою роль и немалые физические усилия, которые потребовались, чтобы вернуться в шлюзовую камеру: «Снял киноаппарат, который запечатлел мой выход в космос на кинопленку, и попытался сразу же войти в люк шлюзовой камеры, но это оказалось непростым делом. Все-таки движения в скафандре несколько ограничены, к тому же мешала кинокамера: когда я стал входить, она выплыла мне навстречу. Потребовалось достаточно большое физическое усилие, и мое прощание с космосом несколько затянулось».

Таким образом, у Леонова, впервые шагнувшего в безопорное космическое пространство, не было резкой эмоциональной вспышки. Особого эмоционального напряжения не обнаруживалось и у других космонавтов, совершавших полеты. Это удалось достичь благодаря тренировкам, среди которых особое место занимали прыжки с парашютом.

У порога ракеты

Боязнь высоты у человека врожденная. Она унаследована от его далеких предков. Это чувство знакомо всем. Когда смотришь вниз с обрыва, с крыши дома, не огражденной перилами, появляется чувство страха, сопровождающееся головокружением.

Физиологический механизм этой реакции таков. Восприятие высоты служит своеобразным сигналом опасности. Благодаря этому в коре головного мозга возникает сильный очаг возбуждения, который по закону индукции вызывает торможение остальных участков коры. Процессом торможения «захватывается» и двигательный центр, в результате чего внешняя двигательная активность затормаживается. Подобное явление известно школьникам и студентам, которые, хорошо зная учебный материал, из-за сильного волнения все забывают и не могут ответить на вопросы экзаменатора. То же самое бывает с человеком, который до выступления перед аудиторией заранее продумал, что ему сказать, а выйдя на трибуну все забыл. Постоит такой оратор на трибуне, попытается что-то сказать, а затем махнет рукой и сойдет с нее. В этом случае тормозится не только двигательный «центр», но и те участки коры головного мозга, где запечатлен учебный материал или продуманная заранее речь.

Биологический смысл реакций человека, оказавшегося на краю бездны, заключается в максимальном снижении активности организма: ведь малейшее неосторожное движение может привести к потере опоры и падению.

В данной связи можно напомнить, как представлял себе выход из космического корабля К. Э. Циолковский. Герой его научно-фантастической повести «Вне Земли» рассказывает: «Когда открыли наружную дверь и я увидел себя у порога ракеты, я обмер и сделал судорожное движение, которое вытолкнуло меня из ракеты. Уж, кажется, привык я висеть без опоры между стенками этой каюты, но когда я увидел, что подо мною бездна, что нигде кругом нет опоры, — со мной сделалось дурно, и опомнился я только тогда, когда вся цепочка уже размоталась и я находился в километре от ракеты». Таким образом, еще основоположник космонавтики предвидел, что выход из космического корабля будет сопряжен с преодолением «боязни пространства».

Кроме этой эмоциональной реакции, носящей врожденный характер, существует еще интеллектуальная реакция, которая возникает, когда человек логически анализирует обстановку.

Наблюдения инструкторов-парашютистов и врачей-психологов показали, что у тех, кто решил стать парашютистом, уже в период наземной подготовки замечаются отклонения от обычного поведения. Эти отклонения становятся более заметными, когда до прыжков остается несколько дней. Люди все чаще начинают думать о предстоящем прыжке и о том, каков будет его исход. И дело не только в естественном страхе. Определенный отпечаток на эмоциональное состояние накладывает мысль о том, что парашют может вдруг не сработать, что страховки, как в других видах спорта, нет и т. д.

За день до прыжка у многих космонавтов появлялось беспокойство, изменялось настроение, а тревожные мысли, сомнения и опасения усиливались. Наблюдались учащение пульса и дыхания, повышение артериального давления крови и другие функциональные сдвиги. У некоторых пропадал аппетит. Кое-кто видел ночью кошмарные сны ситуационного характера: снилось, будто во время прыжка парашют не раскрывается…

Как известно, человек способен вызвать или задержать то или иное движение, переключить внимание с одного объекта на другой, активизировать свои мысли и другие психические процессы. Но не все психические функции в одинаковой мере поддаются сознательному управлению. Например, эмоциональные реакции, связанные с боязнью высоты, далеко не всегда доступны контролю парашютиста. Он лишь в известной мере способен произвольно подавить внешнее проявление тревоги и страха.

«Не верьте, если кто-нибудь скажет: „Я никогда не боялся в полете“. Неправда, — пишет мастер спорта А. Яров. — У каждого бывает час, минута, секунда, когда приходит страх. Только один целиком оказывается во власти страха, теряет контроль над движениями, над волей. Другие могут страх побороть. Рука выдергивает кольцо. Лямки встряхивают и заставляют прийти в себя. Точка опоры, привычная точка, без которой немыслимо существование, снова обретена. Правда, она несколько переместилась — снизу вверх, и в то время, как ноги свободно болтаются внизу, эта желанная точка диковинным белым цветком распускается над головой. Раскрытый парашют — такое же спокойствие и надежность, как земля под ногами».

Получая парашюты, подгоняя их и ожидая посадки в самолет, те, кто прыгает впервые, волнуются, беспокоятся, не могут найти себе место, переживают чувство неуверенности в себе. Многие их действия торопливы, судорожны, даже нецелесообразны; не закончив одного дела, парашютист берется за другое; иногда он по нескольку раз проверяет одно и то же в своем снаряжении. Голос его искажен, движения напряженны.

Подобное состояние субъективно переживается как неприятное, тягостное, напряженное. Чем-то оно напоминает состояние бойцов перед боем. Любопытны наблюдения участника русско-японской войны профессора Г. Е. Шумкова. Он писал, что накануне боя у солдат, впервые участвующих в сражении, появлялось беспокойство, не свойственная им обычно суетливость в движениях, бойцы чувствовали себя «как бы на иголках» или «как на угольях». У них обнаруживалась повышенная чувствительность к обычным и привычным раздражителям: сапог жал больше, чем всегда, портянка как будто была надета не так, как нужно. По нескольку раз люди переодевались, встряхивались, как будто одежда и снаряжение причиняли им особые неудобства. Пальцы рук оказывались непослушными, курительная бумага рвалась, спички ломались. Солдаты признавались, что у них мысли бегут и сосредоточиться на чем-либо одном трудно. Внешнее поведение, однако, было индивидуальным: одни суетились, другие, наоборот, становились сдержанными, третьи вообще молчали. Людей томила жажда, иногда они испытывали озноб или ощущение жара.

Такое состояние Шумков характеризовал как чувство тревоги или эмоциональную реакцию тревожного ожидания, отличную от обычной эмоции страха.

Эта реакция хорошо известна представителям различных видов спорта — ее образно называют «предстартовой лихорадкой».

У тех, кто впервые прыгает с парашютом, возникают различные эмоции. Одни бледнеют, испытывают сухость во рту и горле, зрачки их расширяются. Изменяется и их поведение: появляется оцепенение, дрожь, заторможенность, они становятся абсолютно безучастными ко всему, что их окружает. Все это лишь проявление страха. «То, что психологически называется страхом, трусостью, боязливостью, — писал И. П. Павлов, — имеет своим физиологическим субстратом тормозное состояние коры больших полушарий, представляет различные степени пассивно-оборонительного рефлекса».

Другие, наоборот, приходят в возбуждение; движения их хаотичны, внимание рассеивается, им трудно сосредоточиться на чем-то одном. Подобное состояние, хоть и редко, может выразиться в форме панической реакции.

Наиболее благоприятной реакцией является так называемое «боевое возбуждение». Его физиологической предпосылкой является определенное уравновешивание усилившихся возбудительных процессов в центральной нервной системе тормозными. В этом случае сочетаются все необходимые для предстоящей деятельности условия: повышение физической работоспособности, обострение процессов восприятия и мышления, сосредоточенность. Космонавты в состоянии «боевой готовности» выглядели более возбужденными, чем обычно, однако не проявляли особой суетливости. Их движения были энергичны и достаточно координированны. Команды они выполняли своевременно и точно. Достаточно высокую эмоциональную устойчивость всех космонавтов можно объяснить, как мы уже говорили, тщательным медицинским и психологическим отбором, а также их опытом летной работы.

Почти все, кто прыгает впервые, отмечают, что, когда стоишь в дверцах или на крыле самолета, очень тягостно смотреть на землю. Обычно говорят в таких случаях: «захватывает дух», «ударяет в голову», «сжимает сердце». Любопытно, кстати, что прыжки с парашютной вышки, которые почти безопасны, опытными парашютистами, вопреки здравому смыслу, эмоционально переживаются гораздо тяжелее, чем прыжки с самолета. По-видимому, это объясняется тем, что при прыжке с вышки есть так называемое «чувство земли», которое ослабевает, когда человек оказывается на гораздо большей высоте. До появления летательных аппаратов люди никогда не наблюдали земную поверхность с такой высоты, и поэтому она воспринимается более абстрактно, кажется менее угрожающей, чем та, с которой падали предки человека.

При командах «Приготовиться!» и «Пошел!» напряжение достигает высшей точки. Именно в этот момент необходимо максимальное волевое усилие, чтобы преодолеть врожденный страх.

Физиологически волевой процесс преодоления эмоции «боязни высоты» можно представить как создание сильного очага возбуждения во второй сигнальной системе.

Слово — сильнейшее средство воздействия на мысли, чувства, желания людей, на их поведение. Это раздражитель, способный глубоко влиять на деятельность человека даже в тех случаях, когда он сам отдает себе приказ.

Но даже оно может оказаться бессильным, когда страх приводит человека в состояние оцепенения. Перед первым прыжком парашютиста раздирают противоречивые чувства: он хочет прыгнуть — и не может.

Показателен случай, описанный заслуженным мастером спорта В. Г. Романюком, который совершил более 3 тысяч прыжков. Как-то ему пришлось иметь дело с врачом, впервые прыгавшим с парашютом.

«Когда самолет набрал нужную высоту и пришел в зону прыжков, — пишет Романюк, — я подал команду приготовиться… Врач вылез на крыло и встал на самом его краю…

— Пошел! — скомандовал я.

Но врач, казалось, не слышал команды. Он застывшим взглядом смотрел в бездну у своих ног и не двигался.

— Вернитесь в кабину! — крикнул я.

Но он оставался в прежней позе, видимо боясь пошевелиться…

„Вытяжная веревка все равно откроет ему парашют“, — вспомнил я и резко положил машину на левое крыло, дав мотору полный газ.

Врач сорвался с крыла самолета и камнем пошел вниз. Парашют его раскрылся благодаря вытяжной веревке. Сам он не сделал даже попытки выдернуть кольцо. Такое поведение парашютиста я видел впервые. Приземлился он благополучно. На старт пришел бледный, но довольный.

— Не сердитесь на меня? — спросил я его после полетов.

— Откровенно говоря, я плохо помню, как там, в воздухе, все произошло, — признался он».

А вот что рассказывает о себе Андриян Николаев:

«У меня с прыжками были разные истории. Еще в полку, будучи стрелком, я чуть не осрамился. Помню, поднялся на высоту, взглянул за борт, сердце заныло. Как подумал, что надо вылезать из кабины и пройти по плоскости, появилось поганенькое желание попросить инструктора оставить этот эксперимент. А он смотрит на меня, улыбается: „За воздух держись, за воздух“.

Мне, конечно, не до шуток. Что мне помогло? Привычка к дисциплине. Раз надо, так надо. Поднялся. Перекинул ноги через борт и прошел по плоскости к задней кабине, где сидел инструктор. Он вынул предохранительную чеку прибора моего парашюта и скомандовал:

— Пошел!

Куда там пошел, если во всем теле наступило какое-то оцепенение. И хочу шагнуть за борт, и не могу. Собрал всю волю, оторвал руки от борта кабины и прыгнул».

Отделившись от летательного аппарата, человек какое-то время свободно падает в пространстве, пока не раскроется парашют. Тренированным людям это свободное падение доставляет даже удовольствие. У тех же, кто прыгает так впервые, наблюдаются определенные сдвиги в сознании. В частности, они хорошо помнят, что происходило с ними до того, как они услышали команду, само же отделение от самолета, их ощущения и действия при этом, направление ветра, положение тела — все это выпадает из памяти. Она проясняется лишь с того момента, как раскрывается парашют. «Как оттолкнулся от самолета — не помню, — говорил Быковский. — Начал соображать, когда рвануло за лямки и над головой выстрелил купол».