Честь и бесчестье нации

И вот воспитанник Софроницкого, ученик Рихтера, почитатель Москвина, наследник Толстого, адепт Эренбурга снова обнюхал газетное небо и пришел к выводу, что нет ничего надежнее и перспективнее, чем черномырдинский "Наш дом", хотя ясно же, что туда его воспитатели не постучались бы, ибо, как говаривали деды, хорош дом, кабы не черт в нем. Но что такому герою черт! И вот он уже в "Доме"…

Одна женщина, не назвавшая свое имя (она тоже работает в кино), сказала в "Советской России" о вступлении Михалкова в блок Черномырдина: "Да он же нашел своих! Сытый среди сытых. Но как же это не по-русски — художник, откровенно вставший на сторону сытых и власть имущих!" Но дело не только в этом: перебежав от Руцкого к Черномырдину, Михалков перебежал от тех, в кого стреляли 4 октября, к тем, кто стрелял. Тонкий художник, потомственный аристократ пришел с "Оскаром" в руках к тем, у кого руки по локоть в крови народа.

В качестве второго лица в кровавом правительственном блоке тонкий художник развил бешеную деятельность. Выступал где только мог и говорил примерно так: "Дорогие мои избиратели! Братья и сестры! Голосуйте за наш блок. Те, кто в него входит, успели так хорошо наворовать, что с них, пожалуй, хватит. Теперь они, может быть, и поделятся с вами. А ведь новые избранники начнут воровать заново. Так что голосуйте за нас!" Но совсем же незадолго до этого на страницах "Завтра" клялся, божился: "Я не рискую заниматься политической деятельностью". Однако поманили, посулили — и рискнул.

12 декабря по Российскому каналу телевидения показывали фильм "Жестокий романс", где Михалков играет богача Паратова. Те, кто задумал демонстрацию, рассчитывали, конечно, на то, что избиратели полюбуются еще разок на симпатягу-артиста и через четыре дня с восторгом отдадут голоса блоку, который он возглавляет вместе с симпатягой-премьером. Какое чисто яковлевское, то ли попцовское тупоумие!

Гениальный Островский в пьесе "Бесприданница", по которой поставлен фильм, показал здесь особенно ярко и беспощадно общество хищников, где человеческому достоинству, добру, красоте, чести либо нет места вообще, либо все это становится там "вещью", и ее можно купить, продать, выбросить. И такое-то общество пытаются ныне вернуть на русскую землю все эти кровавые симпатяги! Ах, как своевременно показали фильм!

Михалков играет прекрасно, ибо играет себя. Рубаха-парень, любимец цыган, может сделать лихой или широкий жест, например встать со стаканом на голове под пистолет приятеля, или подарить красивой женщине драгоценное ожерелье, бросить ей под ноги в грязь дорогую шубу, или, как истинный демократ, потребовать извинения от Карандышева за оскорбительные слова о бурлаках, — но при всем этом Паратов-Михалков — хищник. Жестокий, циничный, беспощадный. Таков он и к жалкому, ничтожному чиновнику Карандышеву и к прекрасной, божественной красоты женщине.

Лариса, чистая русская душа, доверилась Паратову. И вот утром в слезах она спрашивает его: "Жена я вам теперь или не жена?" Боже милосердный, какая простота и наивность! Для него-то, для этого "нового русского" прошлого века, тут всего лишь увлекательный мимолетный эпизод да еще — как удачно совпало! — месть ее жениху Карандышеву, посмевшему что-то там возразить ему. Однако он искренне растроган любовью чуть ли не из-под венца для своей услады уведенной им женщины, даже пускает слезу, но… тотчас ставит ее в известность, что он, увы, обручен с другой, у которой (он об этом, разумеется, умалчивает) приданое — золотые прииски.

Да, тут Михалков играл себя. И он может в газете или по телевидению вступиться за нынешних "бурлаков", пустить увесистую слезу о страданиях народа, даже перекреститься при этом, и тут же с паратовским размахом, кажется, и с теми же цыганами закатить по телевидению разухабистый, хазановского пошиба юбилей на всю державу, и тут же ринуться в объятья тех, кто довел народ до нищеты, голода, вымирания… Сластолюбивые торговые тузы Кнуров и Выживатов разыгрывают на орла и решку погибающую Ларису и при этом толкуют о купеческой чести, о купеческом слове, о достоинстве. Это лишь одна сцена того мира, в котором благоденствуют Паратов и Михалков.

Артист Валерий Золотухин, со слов самого Михалкова, где-то на пресс-конференции в Прибалтике рассказал о съемке последних эпизодов фильма "Утомленные солнцем". Оказывается, они снимались 4 октября 1993 года, в день расстрела сотен москвичей и высшего органа Советской власти. Это не повод, чтобы прервать работу над срочно необходимым фильмом. Золотухин говорит: "Я знал, что душой Никита, конечно, там, в парламенте". И приводит его слова: "Я играю эту сцену (судя по всему, избиение комдива звероподобными пугалами. — В. Б.), и у меня какие-то (!) ассоциации с тем, что происходило в парламенте. И меня все так задевает, что я сижу и плачу прямо в кадре". Золотухин: "Плачет как герой фильма и как человек, сочувствующий "Белому дому", где у него остались друзья"… Вот он, страшный вырост паратовщины в душах "новых русских"! Герой Островского пускал слезу над судьбой только одной женщины, погубленной им, а этот льет слезы при виде расстрела вскормившей его власти и одновременно мастачит лживый фильм, цель которого — помочь властителям духовно добить недобитых советских людей. А этот, утерев слезы, кидается в липкие от крови объятья тех, кто расстреливал его сограждан и личных друзей. О, созерцая такие картины бытия, невольно твердишь вопрос одного из героев Достоевского: "До каких же пределов может дойти комбинация чувств человеческих?"

Держась за юбку Старовойтовой

На другой день после показа по телевидению фильма "Жестокий романс", видимо, решив, что дальнейшее триумфальное шествие артиста обеспечено, стратеги "Нашего дома" выпустили Михалкова против своего главного противника — против коммунистов в лице Г. Зюганова. Впрочем, надо вернуться дней на десять раньше — на третий Всемирный русский народный добор. На него были приглашены и выступили там с речами Черномырдин, Шумейко, Рыбкин, Гайдар и, разумеется, Никита Михалков.

О чем же он говорил там? Представьте себе — о Боге! Может быть, как юный Лермонтов, молил о милости и снисхождении?

Не обвиняй меня, Всесильный, И не карай меня, молю…

Может, каялся

За то, что редко в душу входит Живых речей Твоих струя, За то, что в заблужденье бродит Мой ум далеко от Тебя?

Может, откровенно признался, что

Часто звуком грешных песен Я, Боже, не Тебе молюсь?..

Не Тебе, а премии Ленинского комсомола и "Оскару".

Может быть, наконец, обещал ступить "на тесный путь спасенья"?

Ничего подобного! Не с жаром и искренностью Лермонтова, не его языком, а языком Козырева, с холодным расчетом Гайдара он поучал, наставлял, внушал: "Катастрофа, происшедшая в стране, — от безбожия". Ну и, следовательно, все эти Горбачевы, Ельцины, Черномырдины ни в чем не виноваты. "Пока не будут преподавать в школах закон Божий, ничего не будет. Надо прививать религию, и тогда придет благодать…" Так вроде бы уже привили, если все из кремлевского санклита зачастили в церковь, стоят там со свечами все от президента до начальника ОМОНА, христосуются с самим патриархом да еще на глазах голодного вымирающего народа затеяли стахановскую стройку — храм Христа Спасителя. А где же при всем этом благодать?

И хочется еще вот что спросить: а где же ты, Божий угодник, раньше-то был? Наснимал ворох фильмов, и там — ни слова о Боге. И родитель ваш, автор Монблана стирильно-безбожных книг, сегодня говорит: "Главная потеря России — религия!" Но признает: "Самодержавие (шага без Божьего имени не ступавшее. — В. Б.) само привело себя и страну к трагедии". И ныне автор советского гимна называет "трагедией" Октябрьскую революцию. Однако же добавляет: "Советский Союз был могучей державой. Его уважали". Ведь вот загадка века: безбожника уважали, а Ельцина со свечкой известная "семерка" в прихожей держит, а за равноапостольного мудреца Черномырдина проголосовало 10 процентов любимого им народа…

Так где же, говорю, вы с папой-гимнопевцем раньше-то были? Почему неистовая вера осенила вас лишь вслед за Старовойтовой да Гавриилом Поповым? Уж ладно, подражайте Феллини да Висконти, но у этих-то амеб в хвосте плестись к лицу ли русскому артисту!..

Герои первой фразы

И вот, наконец, дебаты с Г. Зюгановым… Как теперь обнаружилось, работать в Думе маэстро и не собирался: получив мандат депутата, он тотчас вернул его, уступив свое место, как в очереди за пивом, следующему по списку. ("Эффект Казанника"!) То есть маэстро просто одолжил кровавым властителям свою артистическую популярность, выступил как наемник. Но их предвыборное задание выполнил до конца. И в последних дебатах с Зюгановым уже не только поучал, но, орудуя Божьим именем, словно кистенем, еще и стыдил, обличал, поносил. Кого же? Да, конечно, Советскую власть, которая вскормила и взлелеяла весь его многочисленный и сластолюбивый клан.

В 20-е годы советских людей нередко спрашивали: "Чем вы занимались до 17 года? Состояли ли в других партиях?" В 30-е интересовались: "Есть ли родственники за границей? Были ли колебания в проведении генеральной линии партии?" В 40-е допытывались: "Были ли в оккупации? Посещали ли зарубежные страны?" А теперь (о, времена) пытают с демократических и недемократических трибун: "Веришь в Бога? Да или нет? А ну покажь крестик, падла!"… В этом направлении выступал и скоропостижный Божий угодник Никита в теледебатах: "За коммунистической идеей стоит безбожие. А оно для России губительно. Потому что Достоевский сказал, что русский человек без Бога — животное".

Достоевский сказал!.. О, как это характерно для человека черномырдинского блока и для всех этих эрудитов. Они ничего не видят дальше первой строки одной цитаты. Ведь как опозорился этот "Наш дом", когда свой предвыборный плакат украсил первой строкой знаменитого стихотворения Симонова. Она всем памятна: "Если дорог тебе твой дом…" И, поди, ликовали, ловко, мол: наспех сколоченный "дом" устами прекрасного поэта объявили "твоим домом", т. е. домом любимого избирателя. Им неведомо было, что стихотворение это — обращение к русскому человеку в страшный час вражеского нашествия, оно пронизано ненавистью к захватчикам, озаглавлено "Убей его!", а кончается страстным призывом:

Так убей же хоть одного! Так убей же его скорей! Сколько раз увидишь его, Столько раз его и убей!

Ничего себе предвыборный разговорчик с избирателем… Нет, здесь не просто литературное невежество, а всегдашняя привычка этой компашки к верхоглядству, к пенкоснимательству. Они всегда знают "первую строку" и смело бросают ее народу, но что там дальше, куда она ведет и чем все может кончиться, об этом они даже не задумываются. Вот так все эти годы они и бросали народу "первые строки": "Дальше так жить нельзя! Да здравствуют реформы!"… "Нет зон, закрытых для критики. Даешь гласность!"… "Отныне у нас нет врагов. Режьте ракеты и танки!"… "Либерализация цен — наше спасение!"… "Приватизация — путь к благосостоянию!"… "Наведем конституционный порядок в Чечне. Танки — вперед!"… "Разгромим коммунистов на выборах. Рыбкин, Ваня — в атаку!"… И запас "первых строк" у них неисчерпаем.

Gott mit uns! Ать-два!

Так и сей раз: "Достоевский сказал, что русский человек без Бога — животное". И ведь не соображает лауреат Ленинского комсомола, что тем самым обозвал "животными" не только 3 миллиона коммунистов, погибших на войне против фашизма за свободу родины, да и большинство всех погибших тогда, не только всех до единого наших предков, живших на русской земле до крещения Руси, и большинство нынешних современников, но и родного папочку с мамочкой, а, может, и дедушку с бабушкой, не говоря уж о самом себе, ибо очень уж трудно поверить, чтобы лимитчик православия жил с Богом в душе. Словом, в деле сложнейшем, деликатнейшем, сугубо индивидуальном нам явлены все та же комсомольская лихость и умственная резвость, что и тридцать лет тому назад, когда юный артист самозабвенно напевал с экрана:

А я иду-шагаю по Москве… Ать-два! И я пройти еще смогу… Ать-два! Соленый Тихий океан… Ать-два! И тундру и тайгу… Ать-два!

И вот теперь уверяет, что прошел-таки тундру и тайгу, кишащие волками да медведями, миновал Тихий океан, напичканный акулами, получил на том берегу "Оскара" и — ать-два! — дошагал до Бога.

Но дело не только в бравой шагистике. Еще я хочу знать, когда и где, по какому поводу и с какой целью сказаны приведенные слова, если они действительно были сказаны, и можно ли их понимать буквально. Вон же Ленин, допустим, говорил: "Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны". Если понимать буквально — чушь. Но это не в научном труде написано, не как теоретический постулат, а сказано было в декабре 1920 года в докладе правительства о внутренней и внешней политике. Брошено как лозунг, единственная цель коего — пропаганда идеи электрификации. Так не имел ли и Достоевский цель пропаганды, в данном случае — веры? А может быть, это слова персонажа какого-то его произведения? Но не отвечает же, скажем, Грибоедов за бравого полковника Скалозуба, мечтавшего "собрать бы книги все да сжечь".

Да и вообще Достоевского ли это текст? Ведь нам уже хорошо знакомы беззаботность и лихость обращения Михалкова с классиками словно с Окуджавой. Так, 4 сентября прошлого года он принимал участие в телепрограмме "Мы", которую ведет знаменитый своей телегеничностью В. Познер. В газете "Наше Отечество" об этой передаче было сказано: "В. Познер держался довольно напряженно, так как собеседник превосходит его по интеллекту". Однако можно было все-таки ожидать схватки двух выдающихся интеллектов. Увы… И тут показателен такой момент. Лимитчик небрежно бросил в некий миг: "Кажется, Тургенев сказал: "Поскреби любого русского и найдешь татарина". Для Познера тут был отличный шанс! Он мог сразу ошарашить собеседника, задав ему, допустим, такой вопрос: "А что найдешь, если поскрести кое-кого из Михалковых — дедушку Крылова? Феллини? Висконти? Антисоветчину?" Или мог защитить честь русской литературы, гневно заявив: "Ничего подобного Тургенев не говорил!" Но Познер промолчал, и собеседники продолжали дудеть в одну дуду…

А между тем русофобский афоризмик этот принадлежит конечно же не Тургеневу. Его приписывают и графу-публицисту Жозефу де Местру, пятнадцать лет бывшему посланником сардинского короля в России, и принцу де Линю, и самому Наполеону. Позже его не раз употребляли русские писатели. Кажется, чаще всех как раз Достоевский, которого Михалков так хорошо знает и так бесстрашно цитирует. Но в каком контексте! Например, в "Дневнике писателя" за январь 1877 года: "Не хотели европейцы нас почесть за своих ни за что, ни за какие жертвы и ни в коем случае: "Grattez дескать, le russe et vous verrez le tartare и так доселе. Мы у них в пословицу вошли". В пословицу презрения, ибо татары для них были символом дикости. И против этой-то пословицы, против этого-то символа и негодовал великий писатель, не знавший, к сожалению, ни Михалкова, ни Познера.

Телевизионный эпизодик этот дает дополнительные основания сомневаться, точно ли Достоевскому принадлежит афоризм насчет русского человека и Бога. Да дело и не в этом. Есть вещи, в которых мы, люди конца XX века, можем разбираться лучше, чем иные гении прошлого, ибо мы видели и знаем то, что было недоступно им. Достоевский, в частности, не мог знать, что воины его родины без крестов и хоругвей спасут мир от сатанинской чумы фашизма, нагрянувшей на нашу землю с воплем "Gott mit uns!", запечатленным к тому же еще и на медных пряжках солдатских ремней. Не знал и того бесовского разгула русофобии, что обрушился на наш народ в 20-е годы и ныне, когда именно это пытаются внушить ему: "Ты — урод среди народов мира! Ты — животное!"

Наконец, если сей афоризм действительно принадлежит Достоевскому и понимать его надо именно так просто и прямолинейно, как понимает пятидесятилетний комсомолец Михалков, то остается сказать, как некогда Суворов, одно: "Такие слова я не стал бы слушать и от самого Господа Бога".

Не обвиняй меня, Всесильный, И не карай меня, молю, За то, что мрак земли могильный С ее страстями я люблю…

Земля эта — моя родина, Россия. И она дорога нам и ныне, в дни, когда над ней сгустился могильный мрак. Так не мешайте нам, не путайтесь под ногами, кликуши-папертники. Подите прочь, лимитчики-оскариоты!

Отрезвляющая критика

А как встретила фильм "Утомленные солнцем" кинокритика? О, это самое интересное во всей истории!

Читаем: "Русский художник сердцем писал трагедию Родины"… "Гармоничный, насыщенный болью и счастьем, добром и жаром любви, трагичный и прекрасный рассказ об одном из периодов русской жизни, возведенной на плаху истории"… "Мастерство, с которым решает в фильме художник столь сложные и страшные проблемы России, поистине виртуозно"… "Фильм всей мудростью своей, всей глубиной философского осмысления судьбы России подводит к выводу: "Большевизм не щадит никого, это монстр, который пожирает и других и себя"… Наконец: "В этом фильме Н. Михалков как режиссер и актер вышел на принципиально новый уровень художественной работы". Совершенно верно! Принципиально новый угодный властям уровень — антисоветский, коммунофобский, клеветнический. И как вы думаете, кто это написал и где напечатал? Какая-нибудь свихнувшаяся Абуладзе в лакейско-порнографическом "Московском комсомольце" или престарелая Дырдыкина в "Московских новостях", завоевавших славу пачкуна первого призыва? Совсем даже наоборот. Это сочинила коммунистка мадам Ореханова и 14 июля 1994 года напечатала в чикинской "Советской России", в органе компартии России. Сами себя хлещут как монстров и антропофагов.

А вот еще одна пространная публикация: "Рано или поздно все обречены (!) посмотреть эту картину". Подумать только: обречены! Как на любовь, страдания или смерть. Рок! Фатум! Как потом выясняется, это слова самого Михалкова. Ну, можно ли вообразить, чтобы, допустим, Пушкин, в свое время на всю державу заявил: "Рано или поздно все обречены прочитать мою "Сказку о попе и работнике его Балде"? Или то же самое — Гоголь о "Записках сумасшедшего?"

Не менее примечателен и подзаголовочек: "За ярлыком на гениальность надо ездить в Голливуд?" Это уж неизвестно, кто сказал, кто так уверен, что на гениальность надо иметь ярлык.

Публикация просто поражает лакейским восторгом по поводу получения Михалковым американской награды: "Это событие крайне важно для национального кинематографа"… "Этот "Оскар" возвращает отечественному кино его авторитет — культурный авторитет во всем мире"… "Мир подтвердил, что Михалков — тот художник, который нужен ему, миру"… "Мы с полной искренностью кладем "Оскар" к ногам Отечества"…

Публикация составлена из высказываний на пресс-конференции Н. Михалкова по случаю оскорбления. Тут, конечно, заявления и самого триумфатора. Это именно он, в частности, изъявил готовность положить свою новообретенную заморскую награду к натруженным стопам Отечества. Он же с гордостью поведал, что какой-то американский журналист провел на улицах Москвы опрос "и девять из десяти отвечали": "Это наш "Оскар", наш!"

Удивительное дело! В свое время, когда "Оскара" получили фильмы "Война и мир" С. Бондарчука, снятый на "Мосфильме" А. Куросавой "Дерсу Узала" или "Москва слезам не верит" В. Меньшова, то никому, в том числе и американцам, и в голову не пришло устраивать подобные плебесциты. А когда М. Шолохов получил Нобелевскую, то такой опрос не проводили даже среди членов Союза писателей. Действительно, что за событие. Дали и ладно. Пусть выпьет и закусит хорошо. А тут, вишь, для подкрепления своего выдвиженца еще и плебесцит закатили американцы. Уж так, мол, ликует народ, так счастливы москвичи, что забыли из-за этого фильма и награды и о дороговизне, и о безработице, и о нескончаемой череде убийств. Американский "Оскар" — это все, что им требуется для абсолютно полного счастья.

Какие отборные москвичи попались американскому журналисту! Среди моих московских знакомых наверняка пять из десяти ничего не знают о фильме "Утомленные солнцем" и "Оскаре", а режиссера Михалкова путают либо с отцом-гимно-баснописцем, либо уж точно не отличают от брата Андрона.

Но кто же собрал в одну кучу эти восторги, эти мления и опупения? Кто их обнародовал. Может быть, вы думаете, что "Известия" или "Огонек"? Нет! Великая работа по сбору опупений, их классификации и компоновки напечатана 12 апреля 1995 года в четырежды орденоносной "Правде". Ее главный редактор А. Ильин, видимо, находит большую усладу в поклонении тому, что пришло с Запада, как "Оскар", или хотя бы лишь побывало там, как Владимир Максимов или Андрей Синявский вкупе с Марией Розановой.

Идем дальше. "Никита Михалков — наше национальное явление… Национальный лидер номер один — Никита Михалков… Ярчайший талант… Национальный гений… Сегодня время Никиты Михалкова…" и т. д. и т. п. Перелистайте эту книгу назад, найдите страницу, где С. Наровчатов, П. Загребельный и А. Нурпеисов поздравляют Георгия Маркова с семидесятилетием. Вы поразитесь сходству той страницы и этой. А ведь, казалось бы, там — "тоталитарный гнет", а здесь — "благоуханная демократия"; там — официальные лица, секретари республиканских отделений Союза писателей, прямые подчиненные Маркова, а здесь — вольные художники, абсолютно никак не зависящие от Михалкова; там Загребельный радуется тому, что Марков награжден премией Павло Тычины, т. е. своей, отечественной премией, а здесь — восторженное хрюкание по поводу заокеанского "ярлыка на гениальность"… Что же за всем этим стоит? Если сказать очень кратко, то деградация личности и гражданина.

Но все-таки, кого мы цитировали в последнем случае? Кто был перед нами в роли оглашенного на сей раз? Думаете, что "Общая газета" или "Сегодня"? Нет! Перед нами бесстрашная, непримиримая, всесокрушающая газета "Завтра" в лице заместителя главного редактора Владимира Бондаренко, в недавнем прошлом, разумеется, коммуниста.

Завтра. 1996. 18 января

Оборотни

Лучший идеолог всех времен и кагалов

21 января этого года в "Литературной газете" среди других откликов на дебош в Центральном Доме литераторов, учиненный группой лиц, к сему Дому никакого отношения не имеющих, напечатан и гневный отклик писателя Владимира Дудинцева. Возмутительная выходка решительно, сурово и чрезвычайно оперативно осуждена печатью. И в этом мы с В. Дудинцевым, с другими авторами в целом согласны. Но одновременно писатель высказал и такие суждения, которые дают толчок для размышления в ином направлении.

Так, В. Дудинцев негодующе пишет: "Я сам видел лозунг: "А. Н. Яковлева — вон из Политбюро!", вывешенный хулиганами на нашем собрании". Конечно, лозунг весьма резкий. Однако невольно вспоминается, что ведь подобные нестандартные лозунги звучат ныне не только в уютных залах, но и на улицах, на площадях городов — в Донецке, в Волгограде, Уфе, Черкассах…

Как противостоять охватившей страну эпидемии? Видимо, выход только такой: с одной стороны, надо умело защищать ценных работников, надо приводить убедительные доказательства их высоких моральных и деловых качеств; с другой — сами эти работники в столь напряженной обстановке не должны допускать промахов и оплошностей, особенно те из них, кто сидит в руководящих креслах по 10-20-30 и более лет. Увы, защита чаще всего никак не ведется или уж крайне неумело, а сами работники порой совершают такие поступки, что делают их защиту просто невозможной.

Вот, например, как ведет защиту В. Дудинцев. Он считает вполне достаточным заявить: "Александра Николаевича Яковлева я глубоко уважаю и как политика, и как ученого, и как дипломата, и как литератора". Целая куча уважения! Что же, очень хорошо. Но, как говорил один поэт-плюралист:

Любите и Машу и косы елейные, это дело ваше, семейное.

Однако же, если хочешь, чтобы все ценили Машу, надо показать, чем именно она хороша, почему пленяют ее косы…

Гласность для бедных

Как пишет корреспондент "Известий" Сергей Краюхин, когда 21 февраля на фестивале "Российские встречи" в ленинградском Дворце спорта "Юбилейный" один оратор заявил, что за некоторые драматические события, в частности за недавние дела в Прибалтике, ответственность лежит на А. Н. Яковлеве, то "зал стал скандировать: "Долой Яковлева!" Не кучка хулиганов, а пять тысяч ленинградцев разных возрастов, профессий, национальностей, или, по выражению газеты, "пять тысяч патриотов". Есть некоторые основания полагать, что толчком к такой реакции на имя Яковлева могли оказаться кое-какие особенности его выступления на страницах "Литгазеты" за неделю до фестиваля в Ленинграде. Впрочем, дальше мы увидим, что есть и другие люди, профессиональные политики, которые тоже считают А. Н. Яковлева ответственным за многие просчеты и неурядицы, в том числе и за положение в Прибалтике.

Что же, Владимир Дудинцев, на гласности роток не накинешь платок. "С не меньшим воодушевлением, — ликующим слогом продолжал корреспондент, — произносились потом лозунги: "Долой Примакова!", "Долой Ельцина!" Ничего не могу сказать о Е. М. Примакове, но Б. Н. Ельцин мог спровоцировать такое приветствие ленинградцев в свой адрес выступлением по ленинградскому телевидению буквально накануне фестиваля. Оно было осуждено даже руководством Центрального телевидения, давно установившем абсолютный рекорд безропотности.

Разумеется, слушать и читать такие лозунги в свой адрес никому не доставляет удовольствия, но все помянутые выше политические деятели за пять лет произнесли так много прекрасных слов похвалы гласности и столь обильно, вольготно ею пользовались, что давно должны бы приготовиться к ее данайским дарам и для себя лично. Ну неужели, страстно повторяя за Генсеком девиз "Нет зон, закрытых для критики!", они были все-таки уверены, что высокие должности, звания, знакомства и красивые глаза оградят их, оставят им мини-зонку?

Между прочим, не могу понять: если В. Дудинцев и С. Краюхин, "Литгазета" и "Известия" считают приведенные лозунги несправедливыми и вредными, то зачем они тиражируют их в миллионах экземпляров по всей стране? Не есть ли это своеобразный вариант знаменитой басни "Пустынник и Медведь"?

К нестандартным лозунгам типа "Вон!" и "Долой!" было время у наших руководителей подготовиться еще с дней XIX партконференции. В. Дудинцев помнит, надо полагать, выступление на ней первого секретаря Коми обкома партии В. И. Мельникова, который, между прочим, сказал: "Тот, кто в прежние времена активно проводил политику застоя, сейчас, в период перестройки, в центральных партийных и советских органах быть и работать не может. За все надо отвечать, и отвечать персонально. (Аплодисменты)".

Эти слова, как видно, не очень понравились председательствующему, который персонально отвечает, в частности, за Продовольственную программу, и он перебил оратора: "А может, у тебя какие-то конкретные есть предложения? (Оживление в зале). А то мы сидим и не знаем: или это ко мне, или к нему относится". Думаю, что сейчас он такой рискованной реплики уже не бросил бы. Но и тогда высокоиерархическое недовольство не смутило, не сбило В. И. Мельникова, он за словом в карман не полез. Сказанное им относилось, конечно, ко многим, и все это понимали, но оратор был сдержан, когда с достоинством ответил: "Я бы это отнес к товарищу Соломенцеву в первую очередь, к товарищам Громыко, Афанасьеву, Арбатову и другим"… Под другими, видимо, следовало понимать Г. А. Алиева, Д. А. Кунаева, В. М. Чебрикова, В. В. Щербицкого, П. Н. Демичева, Б. Н. Ельцина, С. Л. Соколова, Ю. Ф. Соловьева, Н. В. Талызина, В. М. Зимянина, В. П. Никонова, И. В. Капитонова — членов Политбюро, кандидатов в члены, секретарей ЦК. Если все они достигли в пору застоя сияющих вершин политической власти, то ясно ведь, что были они не беззаветными борцами против него… Как бы то ни было, а вскоре все эти товарищи оказались в отставке, а потом — еще более ста членов ЦК. Да, все, кроме, разумеется, Г. А. Арбатова. Он не только остался в Академии наук и при всех своих других постах, но в результате нескольких попыток став еще и народным депутатом, даже укрепил давно занятые позиции.

Руки прочь от академика Арбатова!

Как известно, на втором Съезде народных депутатов Г. А. Арбатов внес предложение не голосовать за представленную правительством экономическую программу. "Я позволю себе не согласиться с этой позицией, — возразил депутат В. Н. Чернавин, — так как считаю, что она продиктована, видимо, боязнью взять на себя хоть какую-то толику ответственности за нашу работу на Съезде и за положение дел в стране. Слов нет, позиция ни за что не отвечать, ничего не предлагать, все подвергать критике и таким образом обозначать свою значимость, может быть, и привлекательна, и комфортна. Но верна ли она?" Это выступление поддержал депутат Л. И. Матюхин, добавив персонально о Г. А. Арбатове: "Этот товарищ постоянно, на всех этапах нашего развития, везде давал советы. Но никогда нигде не отвечал за свои заявления. Это и порождает безответственность".

Г. А. Арбатов решительно отверг позицию своих оппонентов. Выступление Л. И. Матюхина он интерпретировал так: "В силу каких-то заявлений, сделанных Мною в прошлом, теперь я не имею права выступать И критиковать…" Ну, это было сказано, конечно, в состоянии аффекта: ни о каком запрете Арбатову выступать И критиковать кого бы то ни было Матюхин не говорил, он вел речь всего лишь об ответственности за свои слова. Тем не менее народный депутат Арбатов, назвав своего коллегу "товарищем железнодорожником", заявил, что поставит вопрос "о снятии (!) депутатской неприкосновенности с этого товарища" и подаст на него в суд. Право, это было бы опрометчиво.

Действительно, вдруг в судебном разбирательстве всплывет, например, статья Г. Арбатова "Бумеранг", напечатанная в "Правде" 9 мая 1986 года и посвященная Чернобылю. Ведь она — пример поразительной безответственности за свои слова. Усилия академика направлены были здесь на то, чтобы усыпить общественное мнение. То, что произошло с "Челленджером", те несчастья, что случились на АЭС США, Англии и других стран, он решительно именует "катастрофами", "трагедией", а Чернобыль — это, по его словам, всего лишь "авария". Конечно, авария вызывает "известное беспокойство", "определенную тревогу", но — "она не первая в мире, а 152-я из зарегистрированных". Не погибло же человечество от предыдущих ста пятидесяти одной. И вот "локальную аварию" недруги нашей страны "изобразили наподобие всемирного ядерного бедствия". Да нет же, это всего лишь "авария, несчастный случай", притом — "ничтожный по своим масштабам в сравнении с угрозой, которой чревата ядерная война". Господи, какое утешение-то! Действительно, ведь даже бомбардировки Хиросимы и Нагасаки носили локальный характер и не превратились во всемирное ядерное бедствие.

Академик даже признавал: "Авария не обошлась без жертв". Каких? Оказывается, "есть раненые и облученные". А погибшие? Глухое молчание. А между тем тогда, 9 мая, уже было известно и о погибших, позже их оказалось 28 человек, и Арбатов не мог не знать о таких жертвах.

Отчего же во всем мире поднялся тогда такой шум? Ну, это для академика совсем просто. Всю жизнь он только тем и занимался, что отвечал на такого рода вопросы. "Слишком уж беспокоил многих западных деятелей тот отклик, который вызвали у общественности США, Западной Европы и всего мира крупные советские инициативы… Облик СССР как страны, честно и непреклонно отстаивающей мир, напугал зачинщиков гонки вооружений… Они лихорадочно искали повод, чтобы открыть массированный огонь по международному авторитету СССР… Со всех перекрестков кричали изо дня в день с утра до вечера" и т. д. и т. п. Исход всего этого был известен академику еще до того, как он сел за статью: "Их затея скорее всего обернется пропагандистским бумерангом".

Нет, не советовал бы я академику Арбатову начинать свою парламентскую деятельность с суда. Не получит ли он и здесь такой же афронт, как на Съезде со своим призывом не голосовать за программу правительства? Ведь за нее проголосовало 1532 депутата. Подавляющее большинство, доводящее поэта Евтушенко до интеллектуального спазма.

Словом, уж как хотите, Владимир Дудинцев, но одна лишь статья "Бумеранг" и то дает основания сожалеть, что академик Арбатов, одна из виднейших фигур эпохи застоя, не только до сих пор не последовал за Соломенцевым, Алиевым, Кунаевым и другими, но еще и грозит кому-то судом. А следовательно, возможны и соответствующие лозунги. Например, "Руки прочь от академика Арбатова — руки, которые его поддерживают!".

Академик Заславская грозит судом

… Вот еще и академик Т. И. Заславская объявила с трибуны второго Съезда народных депутатов о своем намерении привлечь к суду коллегу по депутатскому корпусу Эрмека Жакселекова. Думается, при этом Татьяна Ивановна допустила сразу несколько ошибок, удивительных для человека науки. Прежде всего Э. Жакселеков в своем выступлении даже не назвал Заславскую, — вольно ж ей было узнавать себя за теми гневными словами, что сказал оратор о страшной концепции "неперспективных деревень". Ну действительно, если не имеешь к этому никакого отношения, то чего ж волноваться? Тут невольно приходит на ум поговорка об огнеопасной шапке.

Кроме того, уж если ученой женщине так хочется кого-то засудить, то следовало бы вызвать на ковер к Фемиде не Жакселекова, а писателя Анатолия Салуцкого. Это он опубликовал несколько статей, в которых с фактами в руках утверждает: Т. И. Заславская должна нести ответственность за свою активнейшую роль в создании помянутой концепции и в навязывании ее руководящим инстанциям. Писатель приводит совершенно однозначные по смыслу рекомендации академика, которые она еще в 1973 году давала Госплану в своей малодоступной для простых смертных записке: "В плане на 1976–1990 гг. следует предусмотреть решение следующих задач: — постепенная концентрация сельского населения в относительно крупных населенных пунктах на основе сселения жителей мелких поселков… сосредоточение нового жилищного и культурно-бытового строительства прежде всего в перспективных поселках" и т. д.

А. Салуцкий идет дальше: обвиняет Заславскую как руководителя Всесоюзного центра по изучению общественного мнения в манипулировании этим мнением. Писатель еще и ставит вопрос о создании специальной комиссии Верховного Совета для расследования деятельности академика. Казалось бы, сколько можно терпеть такое насилие над невинностью? Но Татьяна Ивановна почему-то терпит. И хотя грозилась подать в суд — до сих пор не подала, а на обвинения в столичной печати лишь иногда отвечает в газетах, выходящих довольно далеко от Москвы: "Юрмала", "Кузбасс".

Татьяна Ивановна сказала с трибуны Съезда: "Я уверяю, что этот слух (о ее роли в создании концепции "неперспективных деревень". — В. Б.) является клеветой, он раз восемь уже опровергался в печати"… Очень хорошо! Но, во-первых, зачем восемь раз опровергать слух, если это всего лишь слух. Во-вторых, какой же это "слух", если тут публикации, да еще с цитатами, именами, фотодокументами?

А. Салуцкий последователен до конца: еще в апреле прошлого года он печатно советовал Заславской признать свою вину и подать в отставку с поста руководителя ВЦИОМа. Ну, естественно, человек скромный и интеллигентный, он не ходил с лозунгом "Татьяну Ивановну Заславскую — долой!". Да, не ходил, но тем не менее… Так, спрашивается, при чем же здесь бедный Эрмек Жакселеков?

Состязание хвалебщиков

Однако вернемся к тому, с чего начали. Повторяю, "Яковлева — вон!" — это, конечно, грубо, В. Дудинцев прав. Разумеется, было бы гораздо лучше, если бы написали, допустим, так: "Политбюро, отпусти Александра Яковлева, ветерана партии и труда, на давно заслуженный отдых!" Действительно, человеку уже под семьдесят, и без малого тридцать он в аппарате ЦК. В "Аргументах и фактах" (1990. № 5) В. Сазонов констатировал, что в нынешнем ЦК сразу после избрания на XXVII съезде более шестидесяти процентов его членов пребывали в возрасте пенсионном или близком к нему. Еще достопечальнее эта цифра среди членов Политбюро…

Но, кажется, В. Дудинцева не устроил бы ни один из возможных вариантов. Он считает в принципе недопустимым тут какой бы то ни было разговор об отставке, ибо он очень уважает Александра Николаевича. И я хочу уважать А. Н. Яковлева как ученого, увенчанного степенью доктора исторических наук, но, признаться, неведомо мне, что открыл А. Н. Яковлев. Какой конкретный вклад внес он в отечественную, если не в мировую науку?

Как литератора я лично ставлю А. Н. Яковлева выше, чем даже известного поэта и члена ЦК, первого заместителя министра иностранных дел Анатолия Гавриловича Ковалева, не так давно, на седьмом десятке, принятого в Союз писателей. Ну, литература это не политика, тут возраст значения не имеет. Поэта Ковалева знают, конечно, все: он не только пишет стихи, но и сам оказался литературным героем. Нельзя забыть строки из романа А. Чаковского "Победа", описывающие прибытие советской делегации во Дворец конгрессов "Финляндия":

"И вот она появилась!"

Леонид Ильич был в черном костюме с галстуком в красно-синюю клетку. За ним следовали Громыко, Черненко, Ковалев.

Брежнев улыбался. Это была совсем не та улыбка, которую мне приходилось в разное время видеть на лицах у некоторых государственных деятелей. Те улыбки были похожи на платки фокусников. Раз! — черный платок. Легкий взмах — и тот же платок становится белым… Я помню, как улыбались Черчилль, Трумэн, Бирнс, Этли, Иден…

Брежнев же улыбался естественно. Я был уверен, что вот такая же добрая, открытая улыбка озаряла его лицо еще до входа во Дворец, еще в машине".