Зимовье зверей

Константин Арбенин

Зимовье Зверей. Песни и сказки

Новогодняя песня для зверей и детей

Вот уже и новый год Забирает в гору. Лето, звери, к вам придёт Очень-очень скоро. Треском начали отсчёт На поленьях искры. Лето, звери, вас найдёт Очень-очень быстро. Семицветным ручейком, Влагой из копытца По проталинам тайком Лето заструится. И когда весны огонь Заклокочет в горне, Лето радугой-дугой В небо пустит корни. Пахнет тёплый кипяток Клевером и градом. Это, звери, значит, что Лето где-то рядом. И засвищет береста Позывными детства. Нам от лета никуда, Никуда не деться. 2003

Города, которых не стало (1995)

Медвежий блюз

Жизнь обернулась лунной стороной медали. Зима вернулась, разогнав весну и лето. Уплыли музы в северные дали, Оставив блюзы на плохих магнитных лентах. И я читаю только про медведей. Прикалываю бабочек к обоям. Бью по гитаре, попадаю по соседям. И прозябаю здесь изнеженным изгоем. Я сбился с холода, меня прожгли метели, Втоптали в снег, как в ватные тиски. Я спился с голода и, день отканителив, Гляжу на лампочку и таю от тоски. Седые скифы в главном угадали — Их злые мифы обратились в были. Уплыли музы в северные дали, Покинув вузы, серые от пыли. И я под ногти загоняю струны, Я остриём вожу по острию. Но даже буквы превратились в руны — Мне врут, а я ни бе ни ме не узнаю! Моя мечта — уйти в леса с волками, Избегнуть снов, как крысы корабля. Но мой удел — под кучевыми потолками, Где в каждой кухне вместо лампочки — петля. Опять маячит кто-то над гнездом кукушки, Не прячет глаз и манит чистыми руками. И я попался, я опять у муз на мушке, Моя коса нашла на их точильный камень. И я латаю ладаном набойки, Я зашиваю латы рыбьими костями. Мне надоело жить от пайки и до койки! Я так устал бродить и бредить новостями! Боль в помощь нам! — Колени бьются к счастью! Мне звездный ковш плеснет дождем в лицо, И я примерю на холодное запястье Свободы космоса сатурново кольцо.

1994

Города, которых не стало

В чужедальние-дальние страны Путешествуя снова и снова, На зелёных камнях Ватикана Я увижу позабытое слово… И припомню все прошлые жизни, На которых та же тень отчужденья. И глаза мои вдруг станут чужими, Через прошлое вылечив зренье. Вижу отроков в белых одеждах, Говорящих со мной на латыни. И в речах их любовь и надежда, Потому что бог еще с ними. Здесь все знакомо до боли в глазах, И как будто бы голос Кричит мне: — Я здесь уже был! В этих темно-вишневых лесах, В расписных небесах, Среди серых камней и могил — В городах, которых не стало, В городах, которых не станет, В городах, которых не стало, Но которые пока еще с нами. Постучусь в приоткрытые двери, За которыми родные мне лица. Мне откроют, но сперва не поверят, Что такое могло приключиться. А поверив, проявят участье И расспросят о будущем вкратце. И я налгу им три короба счастья — Пусть живут, ничего не боятся. Здесь все знакомо до боли в глазах, И как будто бы голос Кричит мне: — Я здесь уже был! В этих темно-вишневых лесах, В расписных небесах, Среди серых камней и могил — Среди тех, которых не стало, Среди тех, которых не станет, Среди тех, которых не стало, Но которые по-прежнему с нами. Очень жаль, но пора возвращаться — Пробужденье, увы, неизбежно. А мне бы тоже три короба счастья Иль хотя бы наперсток надежды… Но, путешествуя в дальние страны, Я пройду потайными местами — Городами, которых не стало, Где живут те, которых не станет. Где все знакомо до боли в глазах, И как будто бы голос Кричит мне: — Я здесь уже был! В этих темно-вишневых лесах, В расписных небесах, Среди серых камней и могил — В городах, которых не стало, В городах, которых не станет, Среди тех, которых не стало, Но которые по-прежнему с нами.

1990

Противостояние

Причеши меня против шерсти, Обыграй меня против правил, Разбуди меня ровно в шесть и — Окуни меня в острый гравий. Проведи меня против ветра, Против воздуха и теченья, Чтобы в радиусе полметра Мир утратил свое значенье. Сделай мне укол против боли, Чтобы я — и душой, и телом — Был свободен в своей неволе, Ограниченной беспределом. Противостояние, Противодвижение — Как бы расстояние Минус продвижение. Нарисуй меня против света, Заколдуй меня против сглаза, Не давай ни на что ответа — Ни согласия, ни отказа. Осчастливь меня против воли, Обнадежь меня против правды, Сделай мне укол против боли, А потом налей мне отравы. Противостояние, Противодвижение — Как бы расстояние Минус продвижение. Мы бросили жребий, Мы сделали выбор — Кто был в гордом небе Орлом, тот и выпал, Кто был тертой решкой, Тот истерся, истаял И птицам, не мешкая, Сети расставил. И я пуповину Свою обрываю; Я думал, что сгину, Но вновь возникаю — Из пепла, из пыли, Из спермы, из праны… Кухонные были, Кривые экраны… Я видел в них рождение нового мифа. Я видел рождение нового мифа. Я вижу рождение нового мифа. Бессчётные сутки Мы терпим осаду, Но черные суки Обходят нас с заду, Стреляют нам в спину, Поджигают нам перья. Я, может быть, сгину Зазря, но поверь, я Уже вынимаю Гроздь сердца из клетки И боль принимаю, Зажатую в слепке Нетленного света, Зачатого словом, И дальше — по снегу, По кольям сосновым. Мы продолжаемся, Мы приближаемся, Мы погружаемся — Вот глубина веков! Мы продвигаемся, Не отвлекаемся, Мы откликаемся На имена богов! Проведи меня мимо смысла, Пронеси меня мимо цели, По плечам меня коромыслом — Нет надежнее панацеи. Ощетинь меня против боли, Чтобы я, позабыв беспечность, Стал свободен в своей неволе, Замурованный в бесконечность. Вроде бы стояние, Вроде бы движение — Как бы расстояние Минус продвижение.

1993

Когда ты станешь маленьким

Когда ты станешь маленьким, Когда ты станешь крошечным, Как будто бы игрушечным, Ты будешь плакать вслух. По улицам заброшенным Ты будешь бегать, бедненький, И тыкаться в парадные, Не узнанный никем. И будет тебе холодно, Тоскливо и невесело, И хочется поужинать, И хочется домой (ой). А пока ты велик и доволен судьбой, Ты лежишь на диване и куришь кальян. А на кухне жена — для нее ты герой, Ты уверен в себе, ты ухожен и прян, Но скоро станешь маленьким, Но скоро станешь крошечным, Как будто бы игрушечным, Как будто никаким. Не будешь привередничать, А станешь падать в лужицы, И грязь на глупой рожице Застынет, как испуг (пук)… А пока ты весом и довольно хитёр, Ты уже отсидел, ты уже отлежал. Добросовестный зять, щедрый брат двух сестер, — И персидский ковер, и черкесский кинжал. Но вот как станешь маленьким, Но вот как станешь крошечным, Как будто бы игрушечным, Как будто бы никем… А все кругом — огромные, Такие, что не высказать, Такие, что не выказать, А главное — не взять (ать!). Ты пока невредим, но ведь только пока. Все пока при тебе: и кураж, и гараж. Но коль скоро ребро променял на рога, Где гарантия, что все твоё — не мираж? А так вот — станешь маленьким, А так вот — станешь крошечным, Как будто бы игрушечным, И будешь плакать вслух, И плюнешь на ненужное, А также и — на главное, А также — на заглавное, А также — и на все. (Все.)

1992

Выпадая из окна

Выпадая из окна, Оглядись по сторонам. Если кто-нибудь внизу, Есть опасность, что спасут. Коль душа и тело врозь, Оторви одно да брось. На дорожку посиди — И лети, лети, лети До первого солнца, до первой крови, До первого снега последней любви, Лети, напевай мелодию боли, За пазуху неба лети — и живи, Глотками, слогами, раскатами грома, Раскрыв парашютом шальную мечту, Лети, улетай к последнему дому, Придумывай песни и пой на лету. Выпадая из окна, Погляди: кругом весна! Лёд растаял и в лесу По берёзам льет слезу. Улетая в эту даль, Забери с собой февраль, А кровинки на ветру Я в картинки соберу. По первому следу, по первым лужам, По первому зову озябшей души — Лети, согревай постылую стужу И белые рифмы на землю кроши, Лазоревой стружкой, изящной пеной, А там облаками — на перекладных, Лети, распрямляясь басовою веной, Минорным аккордом — и прямо поддых. Выпадая из окна, Вспомни дом, где спит она, — Спит и видит в полусне Тень полёта на стене. Зацепившись за балкон, Опровергни этот сон, Напоследок пошути — И лети, лети, лети По серому дыму, по кухонным сотам, По сладкому поту румяных ветрил, За черные трубы, за трос горизонта, По меди, по стати, по ртути витрин, По гладкому нёбу глубокого неба, По тучам, по птицам — быстрее, чем звук, Лети-улетай, протаранивай небыль Осиновым клином раскинутых рук. Выпадая из окна, Не забудь, что ты — струна, Заверши собой аккорд И лети по курсу норд. Не оглядывайся зря — За спиной одна заря. Улыбнись на посошок И — руби под корешок! По стройным верхам, по слоёному низу, Кривыми шипами по розе ветров, Лети, получай поднебесную визу — Сквозь белые стены и стёкла домов, Над муторным лесом, над городом брани, То кролем, то брассом, то вольной стрелой, В какие-то близи, в какие-то дали, По вечной спирали — смертельной петлёй… Приоткрытое окно, Снег и красное вино. В терпком небе — горький след И обертки от конфет. По прибытии души — Всё подробно отпиши. Буду нужен — позови И живи. Живи. Живи. От первого солнца — до первой крови. От первого снега — и навсегда. Живи, изучай географию боли: Бессонницы-реки и сны-города. Глотками, веками, раскатами грома, Как крылья, расправив шальную мечту, — Лети-улетай к последнему дому, Придумывай песни и пой на лету.

1993

Беспределица

Беспределица-мать, Что в метелицу — плеть?! Только ребра ломать, Только в кости звенеть, Только ждать у ворот Беспризорных гостей, Только в солнцеворот Плуг менять на кистень… Винной лужей зима, Караваем сарай, В чевенгуровом поле Кромешная синь. Отсыпайся, Фома, Только не умирай, Только бешеной волей Случайно не сгинь! Нынче в небе — дыра, Нынче Тьма-таракань, Как помойные чайки, Слетелась в дыру — Приготовься, пора! Лучше встать в эту рань, Чтоб успеть до начала Пожить на миру! Беспределица-птица хохочет в чисти, Диким лесом бежит, мелким бесом кружит. Угости её ветром, Фома, угости, Или — всех засмешит, Или — всех заснежит… То — не просто чума, То — не просто костры, То — не просто удушье, Как перед грозой. Просыпайся, Фома! Видишь: зубы остры; Видишь: воет и кружит, Сверкая косой, Позолоченный Век Золочёной Орды — Дождевые червовые Твари-тузы, Из-под виевых век — Краснозобые рты. Придержи их хотя бы До первой росы! Беспределица-птица лютует в степи, Бьется камнем об лёд, вьется пулею влёт. Накорми её пеплом, Фома, накорми, Или — всех заклюёт, Или — всех заплюёт… Птица Фенька, Снегирь, Дрозд и Третий Петух, Зверь Пустынник и Волок Помогут тебе. Размахнись во всю ширь, Разойдись во весь дух — И метнись в лог, где ворог Топорщит хребет. А мы поможем тебе, Мы прикроем тебя, Мы уйдем партизанить В густые леса. Мы крепчали в борьбе, Мы теряли, любя… Мы забыли, Фома, Как творить чудеса… Беспределица-птица колотится в дверь — С права боку — тюрьма, с лева боку — сума. Но не верь её присказкам, сказкам не верь, Змееносец Фома, Змееносец Фома! Беспределица-птица над ухом свистит, Конных гнёт задарма, пеших сводит с ума… Это — присказка, сказка — всегда впереди. Но с нами Бог и Фома, С нами Бог и Фома!

1992

Романс

Вы голодны, мадам? — Кусайте локти. Смотрите стрекозой на муравья. Не надо драм, довольно капли дёгтя. Забудьте всё. Вы больше — не моя. Вам холодно, мадам? — Сжигайте письма. Пусть чувство в них сгорит, как кошкин дом. Все письма — вздор! На что они сдались вам? Одни слова, с ошибками притом. Вам жаль, мадам? — Так опустите руки, Не дёргайте меня за рукава! Я знаю сам все каверзные трюки: Гражданский брак — гражданские права. Вы на мели, мадам? — Сушите вёсла. В гербарий поцелуи и цветы. Пусть в сердце тлеет негашёная известка, Но — все к чертям! Вы больше мне не ты! Вы каетесь, мадам? — Не надо басен! Не надо писем, песен и статей. Мой быт без вас так сказочно прекрасен, Что выше всех возвышенных идей. Вам нездоровится, мадам? — Попейте ж яду. Вы всё уже испили, что смогли? Я знаю сам: Отелло лучше Яго, Но оба — звенья суть одной петли. Вы в положении, мадам?.. — Найдите выход. Какой-нибудь надёжный и простой. И разойдёмся без взаимных выгод: Вы — как вдова, а я — как холостой. Идите с богом и живите долго! Так долго, чтоб я там не встретил вас… Коль смерти нет, в забвенье мало толка: Забудешь профиль — вспомнится анфас. Но всё, что я оставлю вам в наследство, Не стоит двух изломанных грошей. Я — ваша цель, вы для меня — лишь средство Для достижения изящных миражей.

1993

Стёкла

У меня есть конкретное предложение: Заменить все стёкла на витражи, Чтобы видеть в окне не свое отражение, А цветные картинки и миражи. Пусть это кому-то покажется странным — Новые стёкла в старые рамы. Звон — бесцветные стёкла вон! Прозрачные стёкла вон — звон! В этом деле есть одно осложнение: Слишком много осколков и резаных ран; Но зато — фантастическое впечатление, Будто в каждом окошке — цветной экран. Цена небольшая: на руках и на рамах От старых осколков — свежие раны! Звон — ненужные стёкла вон! Разбитые стёкла вон — звон! Но я вижу — тебя терзают сомнения: Ты в этой идиллии видишь обман! Что ж, пусть кто-то из нас испытает прозрение, Когда все миражи превратятся в туман! Ведь стёкла рассыплются — поздно иль рано, Останутся только — рамы да раны! Звон — ненужные стёкла вон! Прозрачные стёкла вон — Красные, зелёные, синие, жёлтые стёкла — Со всех сторон!

1993

Заходи

Построив свой дом на пороге Луны, Живу без часов, без газет и без книг. Смотрю по ночам прошлогодние сны, Снотворное звёзд положив под язык. И лишь по утрам, когда лунный дождь Стучит по стеклу позабытый мотив, Я осознаю, что всё это — ложь, Но ты заходи… Но ты заходи — Мой дом за углом Этого дня. Тебе по пути, И, если будет не в лом, Навести меня. Но ты залетай — Мы будем пить чай В рождественской мгле. Я тоже зайду, Когда будет рай И там, у вас на Земле. Слеплю из огней большую свечу, Повешу над входом портреты друзей. Порву календарь — и буду жить, как хочу, Совсем не впрягаясь в напутствия дней. И мой граммофон, вращая диск лет, Поет мне о том, что уже позади. Но я сознаю, что всё это — бред, Но ты заходи… Но ты заходи — Мой дом за углом Этого дня. Мы с тобой посидим За лунным столом И помянем меня. Но ты залетай — Я ближе, чем край, Я — лишь точка в нуле. Я тоже зайду, Когда будет рай И там, у нас на Земле…

1990

Песня попроще

Сочинить бы песню попроще, Да и спеть бы её потише Где-нибудь во бору или в роще, Где её никто не услышит. Сочинить бы песню потише, Да и спеть бы её попроще, Чтоб никто не прочёл бы афиши Иль прочёл в афише лишь прочерк. Я не хочу быть крутым, Я не хочу громко петь. Всё это — дым, только дым, А я боюсь угореть. Сочинить бы песню без смысла, Да и спеть бы её без толка, Чтоб она в ушах не зависла Иль зависла бы, но ненадолго. Сочинить бы песню похуже, Да и спеть бы её неважно, Чтобы сесть с этой песней в лужу, Плюнуть в зал — и уйти отважно. Я не хочу быть крутым, Я не хочу громко петь. Всё это — дым, только дым, А я боюсь угореть.

1992

Число человека (1996)

Дом на заказ

За тёмным лесом — серые одежды. Везение — как глянец в кружевах. И даже бледно-жёлтый цвет надежды Густеет на зелёных рукавах, Когда ты вытираешь кровь с палитры И сводишь эти пятнышки с ума Под видом неотправленной молитвы, С судьбой неразрешённого письма. Твои картины пока никому не видны, Твое искусство ещё не смущает века, Но эти стены уже не имеют цены, И дом твой скоро пойдет с молотка… Семь мелких нот, семь оттисков сознанья, Семь точек от уколов бытия. Когда бы я изведал мирозданье, Таким уколом мог бы стать и я. Но ты иные точки выбираешь И время разворачиваешь вспять. Зачем ты с каждой нотой умираешь, Простым бессмертным не дано понять. Твои баллады пока никому не слышны, Твое искусство еще не смущает века, Но эти стены уже не имеют цены, И дом твой скоро пойдет с молотка… Дом на заказ, Деревянный табурет, Ночь, свет и газ, Окно темно, И тысяча лет Одиночества вдоволь В заколоченном доме — Там, где нет нас, Там, где нас нет. Угрозы и тлен, Неврозы, гонения На всех на нас, Захваченных морозами в плен… Мне бы шарф до колен, Мне бы шарм поколения, А не шанс околеть от измен…

1994

Город-стол

Каждой птахе — срок да вехи, Сожалей — не сожалей! Эти каменные веки С каждым днем всё тяжелей. С каждым годом с новым счастьем Всё трудней мирить старьё. Но не бей судьбу на части — Пусть былое, да своё. Чем богаты — тем бедны, Что храним — тому верны. Всё, что есть, — тепла пол-литра, Пять светильников-желтков Да яичница-палитра Из семи цветных шлепков. Да ещё вот этот город, Что ночует у дверей. Ковырни каминный порох Кочергами фонарей И увидишь: спозаранку И до самого поздна Небо стелет самобранку Из белесого сукна. — Выдь на Мойку — чей там стон? Этот город — чем не стол? Приглядись: из каждой арки, Из-под каждого моста Он пророчит нам подарки — Будет праздник хоть куда! С карнавальными речами В коммунальной тесноте Да с ростральными свечами На Васильевском торте, С шашлыками новостроек, С Петропавловским рагу, С самой горькой из настоек — Чёрной речкой на снегу. Хватит всем и чаш, и блюд! Налетай, галдящий люд! И пошли плясать по скатам, Прыгать в прорубь, впрок грести. Я хочу продолжить матом, А из глотки льётся стих. Вьётся ввысь архитектура, Вырываясь из лесов, Знать, моя толпа — не дура, Чует, сволочь, млечный зов. Ешьте всё, кромсайте смело, Каждой твари — свой кусок! Нынче смерть себя отпела И подставила висок, Раскраснелась на миру — Видно, кончится к утру. Выстрел в лоб на лобном месте — И взорвалась ночь-кирза, То мороз кладёт на рельсы Карамельки партизан. Дробью, пулями, пыжами Лёд размешан докрасна, И в ста лунках размножает Свой единый рог Луна — Легендарное светило, Одинокая мозоль… Вертикалью перспектива: С неба — сахар, оземь — соль. Выпей Балтику до дна, Соль к безрыбью так вкусна! С Мойки — чай, с Фонтанки — пиво, С Грибканала — горсть груздей: Разошёлся всем на диво Питер — повар-чародей. Невской скатертью стартует Чудо-стол на сотню миль, И шампанским салютует Ось зимы — бенгальский шпиль. Закусив дымком Авроры Да Казанским кренделём, Молча выйдем на просторы И — продолжим, и — начнём… Жизнь продолжим, год начнём… Год продолжим, жизнь начнём… Провожаем по потерям Год, что встречен по долгам, Но слезам своим не верим, Только — звездам да богам. Циферблат, готовый к бою, Сахарится по краям. Всё своё берём с собою — И несём дарить друзьям: С Новым годом! С новым сном! С новым хлебом и вином!

1995

Объяснение

Обычай обычаев — честь по чести, Но здесь все свои, здесь можно не врать, Здесь вечер для тех, кто когда-то был вместе, Здесь вымыл руки — и можно брать. Здесь можно вляпаться, можно влюбиться, Можно напиться, можно напеть; Главное — вовремя остановиться, Главное — вытерпеть и дотерпеть, А там — хоть в ассенизаторах, хоть в генсеках — Жизнь умножай на судьбу и дели пополам. Мы все будем там — да, но в разных отсеках! Похоже, аукнется каждому по делам. Вы, что вы знаете обо мне! Мой рок-н-ролл — я сам. Всё остальное — брехня за глаза, Всё остальное — вне: Вне понимания вас и меня, Вне компетенции меня и вас, Всё остальное — просто фигня Без права на пересказ, Всё остальное — прыжки и ужимки, Всё остальное — взаимный расстрел, Всё остальное — по жизни пожитки, Но… Такова ЖЗЛ! Вы, что вы знаете обо мне? Вы, что вы знаете обо мне! Вы все — что вы знаете обо мне?! Что вы можете знать вообще!? И кто вы такие, чтобы вам меня делать? И кто я такой, чтобы мне делать вас? И кто вы такие, чтобы теменем в темя? И кто я такой, чтобы с глазу на глаз? И кто они такие, что ошибки прощают? И кто я такой, чтобы учиться на них? Обычно присутствующих исключают, Но я в этот раз исключу остальных. Вот вы, что вы знаете обо мне? Лично вы, что вы знаете обо мне! Вы все — что вы знаете обо мне?! Что вы можете знать вообще!? Я — вещь вне себя, я вне объяснений Кого бы то ни было, кем бы я стал! Я сам себе Рок и сам себе Гений, Я сам завалился под свой пьедестал! И кто мы такие, чтоб меняться местами! И кто мы такие, чтобы встретиться вновь! Обычай обычаев — в уста устами, А может быть, просто, всего лишь — любовь? Но, но, но! Вы, что вы знаете обо мне? Вы, что вы знаете обо мне! Вы все — что вы знаете обо мне?! Что вы можете знать? Что мы можем знать? Что мы можем? Что мы? Что? …

1994

Carmen horrendum

Бродяга-рыцарь растерял себя на виражах. Завис под низким потолком в бою после обеда. И ты с судьбой теперь на «вы» и с правдой на ножах. Тебя воротит от людей, и каждый день — как день победы. И застила твоё окно Тупая пелена. И мельницы тебя давно Не вдохновляют на Безумие во имя… И я смотрю твоими На все глазами И сползаю Постепенно ниже дна. Но — сходи, Дон Кихот, с ума! Сойди, Дон Кихот, с ума! И всем им, всем докажи, Что их разуму — грош цена! Украдкою в круговерть Тебя украдет не смерть — Тебя уничтожит жизнь. А смерть — что тебе она!.. Бродяга-рыцарь расплескал себя по кабакам. Не приобрёл других врагов в ином подлунном сквере, Где каждый молится собой придуманным богам, А ты бы рад, да ты придумал ерунду и — не поверил. И ты с утра готов удрать В дремучие леса, Но лестницы тебя опять Не выпускают за Домашние границы. И боли в пояснице Нас побратали Крепче стали, Крепче брани за глаза. Но — влезай, Робин Гуд, в их сны! Кромсай, Робин Гуд, их сны! Стратеги обречены, Когда в их мыслях — весна! Ты примешь смерть от тоски, В лесные попав тиски, А вовсе не от войны. А война — что тебе она!.. Бедняга-рыцарь разменял себя по мелочам. Пустил свой образ по ветру и сдал коня в аренду. И больше, больше никогда над раной у плеча Тебе Кармен под хор сирен не пропоет Carmen Horrendum. И больше не скользить тебе По спальням при Луне, Не бить пращою по судьбе, Не возвращаться, не Пускаться в авантюры! Всех сил — на увертюры Хватило лишь, Но мы не учли, что На войне как на войне… Но — ищи, Дон Гуан, своё! Найди, Дон Гуан, своё! И ей одной посвяти Последний, посмертный том. Сквозь сердце прогнав копьё, Ты примешь смерть от неё, А стоит ли или нет — Поймёшь как-нибудь потом…

1995

Пых-пых

И у Ван Гога было детство. И звали его просто Ваней. А может быть, просто Гогой. Эти рельсы — тебе, эти шпалы — тебе, Эти рельсы — длиною в полмира. Ты уедешь по ним на планету Тибет И случайно проедешь мимо. Мимо времени пик — прямо, В одиночестве, как королева, В предпоследнем купе направо, На откинутой полке слева. Чух-чух, пых-пых, Паровоз твой, Чух-чух, пых-пых… И колёса — тебе, все колёса — тебе, Все шестнадцать, лихих и быстрых. Ты уедешь по ним на планету Тибет, Ты умчишься быстрее, чем выстрел. Мимо пуганых птиц — в небо, По кустам, по местам, по травам. До Полярной звезды — всё влево, А потом до упора вправо. Чух-чух, пых-пых, Паровоз твой, Чух-чух, пых-пых. А я нажму на ручник, я по шпалам пойду, Я тебя обогнать успею. Мы сыграем без них в непростую игру Под названием «Кто быстрее». Мимо пыли — без прав и правил, Красный свет — это не проблема. Мы сперва поглядим направо, А потом повернём налево. Чух-чух, пых-пых, Паровоз твой, Чух-чух, пых-пых. Эти рельсы — тебе, эти шпалы — тебе, Эти рельсы — длиною в полмира. Ты уедешь по ним на планету Тибет И случайно проедешь мимо. Мимо времени треф — упрямо, В одиночестве, как королева, В предпоследнем купе направо, На откинутой полке слева. Чух-чух, пых-пых, Паровоз твой, Чух-чух, пых-пых…

1992

Поросенок

Прощай, мой друг Молочный Поросёнок. Позволь пожать твой честный пятачок. Ложись скорей на свой свиной бочок И досыпай, и добирай силёнок. Судьба тебя пустила в оборот, И, принесённый в жертву аппетитам, Ты попадешь посмертно знаменитым Из грязи — прямо в королевский рот. Кто знает точно: участь или честь — Родиться под свинячьею звездою? Чтоб в одночасье сделаться едою!.. А, может, быть — быть съеденным и есть? Заказан стол, в меню внесён герой, Венки приправ, подушечки печёнок… Ну, вот и всё, наивный поросёнок, — Ты мало жил, зато не стал свиньёй. Я узелок потуже затяну — Ты ничего не разберёшь спросонок. Прощай, мой друг Молочный Поросёнок! Отныне нам не хрюкать на Луну…

1995

Зимняя муха

Первая кровь — весною. Вторая кровь — летом. Новая кровь — осень. Чай с молоком — зима… Я мог бы быть кем угодно, я мог бы считаться поэтом, Но мое сердценебиенье низводит тебя до ума. Я, наверное, только немногим способен сознаться во многом, Но те, кто умеет слушать, не умеют дышать — увы! А я мог бы быть даже магом, я мог бы быть даже богом, Но твоя коленонепреклонность мешает мне стать таковым. Бери меня сильным, Веди меня, бей. Укусом осиным, Изысканным вкусом трагических фей Развей меня по ветру, Чтоб поровну было воды и огня. Ищи меня поутру, Заставь меня быть, образумь меня! Атеизм начинается ночью, ведь ночи созданы не для спящих. То, что делает меня сильным, однажды подсунет мне ту, Что лишит меня права быть первым, но даже ради всех, мне в рот смотрящих, Я единственный в своем Аде, триединый в своем Аду. Ведь если резать, то — по живому, Если плакать, то — по живому. По маршруту по дождевому До ноябрьских скользких ночей. Я теряю приверженность к Богу, Я теряю привязанность к дому. Опровергни мою аксиому — Докажи, что я снова ничей. И веди меня дальше, Бросай меня в жизнь. Без гнева, без фальши Разгневанно смейся, изящно фальшивь! Души меня мороком, Чтоб плавились воды и таял огонь, Туши меня порохом, Гашёною известью падай в ладонь… Убиваю надежду первой, чтоб не мучиться слишком долго, Но какая-то зимняя муха прямо в ухо вливает мне свет. В бестолковости нету смысла, и в бессмыслице мало толка — Так и сводит моё постоЯНство постоИНЬство твоё на нет. Бери меня сильным, Веди меня, бей. Укусом осиным, Изысканным вкусом трагических фей Развей меня по ветру, Чтоб поровну было воды и огня. Ищи меня поутру, Заставь меня быть, образумь меня!

1995

Ночи без мягких знаков

Кухоньки разных размеров и форм. Взгляд из окна на металлический лес. Серых бойниц проливной хлороформ. Белой Луны нищета и блеск… По батареям, По батареям Мыши шуршат, заметая следы. Я фонарею, Я фонарею, Когда по Неве проплывают киты. Нас уже нет в перспективе окна, Там лишь будущих солнц канифолевый град. И снова на бис превращает весна В твой город решёток мой город оград. По парапетам, По парапетам Пули стучат, отбивая мотив. Песня допета, Песня допета — Слово вспорхнуло, и город притих. Ночи без мягких знаков, Глухие мужские ночи. Как хочется быть, Как хочется быть Хоть кем-нибудь, кроме себя! Поезда в поясах монахов, Переводы, как многоточья… Как хочется жить, Как хочется жить, Не очень-то сильно любя Это дело. Видимо, что-то случилось со мной… Шествие дней сквозь распутицу дат. Жизнь нам в кредит покупает ружьё. На, получай свой фиктивный мандат, Стреляй, если хочешь, право твоё. Новые песни, Но новые песни Будем писать под взаимным огнём. Выживем вместе, Выживем вместе Или погибнем и — снова начнём. Ночи без мягких знаков, Глухие мужские ночи. Как хочется быть, Как хочется быть Хоть кем-нибудь, кроме себя! Поезда в поясах монахов, Перегоны, как многоточья… Как хочется жить, Как хочется жить, Не очень-то сильно любя Это дело. Видимо, что-то случилось со мной…

1994

Спи, идет война

Время быть сильным, Да силу не тратить. Время быть вольным, Да вволю терпеть. От лютой метели Я укрыл твоё тело В белом просторном шатре из объятий. Минуты летели, И время свистело, Ни духом, ни сном не касаясь проклятий. Над нами плясали Секиры и сабли, И падали головы в мутные реки. А мы зависали Под сводом сусальным, И звёзды бросали нам блики на веки. Всё чисто, всё гладко, Мой плащ, как палатка, И стёкла затеплены тканью шинельной. И семя по лавкам, И туго и плавно Ветра заплетают мотив колыбельный: — Спи, идет война. Спи, идет война. Спи, пока идет война. Но я просыпаюсь, Я в путь собираюсь, Меня не удержишь ни мхом, ни травою. Проснувшимся — горе, И, может быть, вскоре Я стану бессмертным — ты станешь вдовою. Плетут экипажи Дорожные пряжи — Сквозь черные сопки, сквозь рваные льдины, За горние кряжи, За братские пляжи, Где воин и ворон — навек побратимы. Там люди и птицы, Устав суетиться, Расправив кольчугу и сняв оперенье, В крахмальной поддёвке, Как мухи-подёнки, Все ждут после бани с судьбой примирения… Плачь, Ярославна, но только не громко. Пой, Ярославна, в степи над обрывом. Видишь, по небу блокадная кромка — Бронзовый купол с пурпурным разрывом. Плачь, Ярославна, но только не громко. Видишь, по небу, где месяц печаткой, Голубь почтовый несёт похоронку — Банный листок с роковой опечаткой. За страх и за разум Всех скопом, всех разом — Чтоб легче писать поминальные списки. Тревога отстала, И снега не стало, Лишь зреют подсолнухи, как обелиски. Их зёрна — как буквы, Как иглы, как угли, Но тянутся к свету подстрочники смерти. И почкой набухшей Дымится на кухне Постскриптум любви в треугольном конверте. Спи, идет война. Спи, идет война. Спи, идет война. Спи, пока идет Время быть сильным, Да силу не тратить. Время быть вольным, Да вволю терпеть.

1995

На всякий случай

Ещё одним блюзом больше, Ещё одной ночью меньше, Ещё одним облаком глубже, Ещё одним шагом вперёд. Мы представим, что мы — не дети, Мы поиграем в мужчин и женщин, Мы наделаем немного шума И поверим, что время не врёт. Будь просто легче, Будь просто выше, Будь просто воздушней, Будь просто лучше, Будь просто чаще, Будь просто ближе, Будь просто рядом — Так, на всякий случай. Превращаются ли блюзы в гимны, Или блюзы суть только письма? Превращаются ли блюзы в слезы, Или блюзы суть только глаза? Мы не будем прощаться надолго, Мы представим, что все очень близко, И без всякого ложного риска Опрокинемся в нон-тормоза. И мы поедем, и мы помчимся, Мы домчимся, а может, отстанем. Мы достанем всех недостающих, Посвятим — и оставим светить. Мы смешаем лучшее с худшим, Мы помирим Изольду с Тристаном И докажем даже самым бездарным, Что пришло уже время дарить! Будь только легче, Будь только выше, Будь только воздушней, Будь только лучше, Будь только чаще, Будь только ближе, Будь только рядом — Так, на всякий случай. Если даже вовсе нет бога, Если даже нет ни блюза, ни джаза, Нам сыграет пару нот на гитаре То ли ветер, то ли сам Мендельсон. И мы поверим, что мы — не дети, И откроем в самом взрослом угаре Этим джазовым нестандартом Легендарный кайфовый сезон. Чтоб быть просто легче, Быть просто выше, Быть просто воздушней, Быть просто лучше, Быть просто чаще, Быть просто ближе, Быть просто рядом — Так, на всякий случай.

1995

Плечи (1997)

Бикфордов блюз

Лучше считаться волком, Чем называться шакалом. Лучше висеть на крючке, Чем говорить: «Сдаюсь». Впитавший кровь с молоком, Я с детства мечтаю о малом. Так мотыль на моем ночнике Исполняет Бикфордов Блюз. Если это средство — какова же цель? Вот если бы Пушкин спалил Лицей, Он стал бы вторым Геростратом мира… Но Питер — не Северная Пальмира!

1994

Пистолетное мясо

Чайки — вдогонку трамваю, Чайник — вдогонку пиву… Настигни меня у самого края Приятным расстрелом в спину, Чтоб я гордо раскинул бы руки И компасом истлел у порога. Обреки меня на безупречные муки — И этого будет так много! Этого много для иждивенца, Но мало для Рыцаря Лени. Веди меня плавно, как пленного немца, Поставь мне клеймо на колени. Наилучшее средство от солнца — Пулевые бестактные линзы. Прицелься и спрячь под прищуром эстонца Обиженный взгляд Бедной Лизы. Затвор — как запретную дверцу, Приклад — как предлог между делом. Назначь мне уютное место под сердцем — И я сам обведу его мелом. Для снайперов я — пистолетное мясо, Ценою чуть больше рубля. Этого много — для свинопаса, Но мало — для короля. Пусть полнокровие Луны Добавит блеска твоей короне, Лишь кровь стечет с клинка струны — Я стану принцем этой крови. В клубке трагических ироний Вновь хеппи-эндом бредит мир — Я стану принцем этой крови, Ты — королевой этих лир. На рок отвечать попсою — Признак прощального тона. Полей же меня неживою водою Из глаз Печального Дона. Но всех доноров со всей Ламанчи Не хватит, чтобы выплакать море. Первый пристрел, как обычно, обманчив, И лишь в третьем присутствует горе. Плесни же свинца мне из чёрного дота В походное сердце солдата. Того, что достаточно для Геродота, Мало, мало, мало для Герострата!

1995

Билль о правах

Ты увлекаешься Брюсом Ли, А я ценю блюзы Ри. Ты любишь, чтобы стены были в пыли, А я люблю вешать на пыль календари. Ты лезешь вон из кожи, А я смотрю тебе в рот. И непонятно, кто из нас идиот. Но — боже мой! — как мы с тобою непохожи, смотри! Пурпурный, серый бархат тебе не к лицу — На свадьбу выбери чёрный цвет. И в этом свежем виде выйди к венцу, Стряхнув пыльцу с изящных манжет. Не трогай скатерть — эти пятна лишь гриль Из полусонных толченых тел. Нет, это не паперть, здесь так танцуют кадриль, Здесь Билль о правах превыше всех дел. И мы с тобой станцуем им Билль о правах, Заткнув за пояс законодателей мод… Краплёный пот и пианино в кустах, Но стоит поменять места, Зажав уста, считать до ста — до ста… до ста… до ста… достаточно… цейтнот. Ты увлекаешься Брюсом Ли, А я ценю блюзы Ри. Ты любишь пейзажи, чтобы как у Дали, А я люблю дали и фонари. Ты только строишь рожи, А я в ответ кривлю рот. И наш союз с тобой — как тот бутерброд. Но — боже мой! — Как мы с тобою непохожи, смотри…

1991

Тюрьмы

Город устал, Город остыл, Город впал в забытьё. Веки твои наливаются ветром. Что впереди — всё твоё. А впереди — как всегда, километры дорог. Город у ног дышит… Видишь, как я задыхаюсь без времени, Стараясь забыть всё, что было до нас с тобою? Слышишь, как я прощаюсь с деревьями, Пытаясь понять, где в листве состоянье покоя? Но ветер срывает со стенок афиш заплаты, Ветер сбивает все точки отсчёта истин. Нам удалось совместить наши циферблаты, Но стрелкам никак не сойтись в самом главном месте… В городских кораблях — Только пустопорожние трюмы, На далёкой земле — Лишь подвалы, цинга и решётки… Что смогу я отдать? — Только тюрьмы, тюрьмы, тюрьмы, тюрьмы… Больше нет у меня Ничего-ничего за душою! Так что выучи вавилонский. Выучи вавилонский. Лучше выучи вавилонский, Выучи вавилонский: Этот язык нам полезней других досужих. Стаи борзых уже учуяли след весенний. Я никому, никому до утра не нужен — В этом моё и твоё навсегда спасенье. Ночь гасит свет, горизонт выпрямляет волны, Чайки по небу разбросаны, как листовки. Нашей Луне суждено догореть по полной, Но вряд ли мы оба вернемся в одни истоки. В городских кораблях — Невезения и авантюры. На далекой земле — Снегопады, цинга и решётки… Что смогу я отдать? — Только тюрьмы, тюрьмы, тюрьмы, тюрьмы… Больше нет у меня ничего-ничего за душою.

1995

Средневековый город

Средневековый город спит. Дрожит натруженный гранит. И ночь молчание хранит Под страхом смерти. Средневековый город спит. Унылый тусклый колорит Вам что-то эхом повторит — Ему не верьте. В библиотеках спят тома, От бочек пухнут закрома, И сходят гении с ума В ночном дозоре. И, усреднив, равняет тьма Мосты, канавы и дома, И Капитолий, и тюрьма — В одном узоре. Спит средневековый город Краков. Тихо. Тихо. Тихо. Тишь и тишина! В лужах — отраженье звёздных знаков. Полная Луна… Ах, эти средние века, Где одинаково горька Судьба партера и райка, Вора и принца, Где весь расчёт — на дурака, Где звёзды смотрят свысока И ни о чём наверняка Не сговориться. Мощеных улиц мишура, Крученых лестниц баккара, И небо в сером, и сыра Его закваска. Средневековое вчера — Невыносимая пора! Здесь всё как будто бы игра — Не жизнь, не сказка. Спит средневековый город Вена. Тихо. Тихо. Тихо. Тише, тишина. Улицы его чисты, как пена. Полная Луна… А завтра будет новый день, Тяжелый день, ужасный день — И самый мудрый из людей Узнать не вправе, Кому какой предъявит фант Страстей и судеб фолиант — Упавший с неба бриллиант В земной оправе? И вечность дальше потечёт, А многоточие — не в счёт, На что ей сдался пустячок В конце абзаца! Не дай вам бог, не дай вам черт, Не дай вам кто-нибудь еще На этом месте в это время Оказаться… Спит средневековый город Бремен. Тихо. Тихо. Тихо. Тише, тишина! Тенью на камнях застыло время. Полная Луна…

1993

Джин и Тоник

Он ревновал её к дождю И укрывал джинсовой курткой Её июневые кудри, А зонтик прижимал к локтю. День дожидался темноты, Жизнь начиналась с середины, И закрывали магазины Свои разнузданные рты. Ветра стояли на своём, Шатая цепь священнодейства, И пошлое Адмиралтейство Сдавало ангелов внаём, Но вместо звёзд их берегли Два добрых духа — Джин и Тоник, И мир, казалось, в них утонет, Едва дотронувшись земли… А мне казалось, А мне казалось, Что белая зависть — не грех, Что чёрная зависть — не дым, И мне не писалось, Мне не писалось, Мне в эту ночь не писалось — Я привыкал быть великим немым. Он ревновал её к богам И прятал под мостом от неба, А голуби просили хлеба И разбивались за стакан. И плоть несло, и дух опять Штормил в девятибалльном танце — От невозможности остаться До невозможности унять. И вечер длинных папирос Линял муниципальным цветом, И сфинксов он пугал ответом На каждый каверзный вопрос. И, видно, не забавы для — По венам кровь против теченья. Миг тормозов — развал — схожденье… И снова — твердая земля. А мне казалось, А мне всё казалось, Что белая зависть — не блеф, Что черная зависть — не дым. И мне не писалось, Мне опять не писалось, Не пелось и не писалось — Я привыкал быть великим немым… И отступил девятый вал, И растворил свой сахар в дымке… К стихам, к Довлатову, к «Ордынке» Он вдохновенно ревновал, Но вместо рифм бежали вслед Два юных сфинкса Джин и Тоник, И воздух был упрям и тонок, Впитав рассеянный рассвет.

1996

По дантевским местам

Вначале было слово — и слово было Я. Потом пришли сомнения и головная боль. Тяжёлые ступени, холодная скамья И тихая война с самим собой. Водил меня Вергилий по дантевским местам. Сырые катакомбы, крысиные углы… Подглядывал Меркурий — из туч да по кустам, Шептал проклятья и считал стволы. Он говорил мне: «Не уходи!» Он говорил мне: «Не улетай!» Он говорил мне: «Слушай, отдай Свою душу в залог!» Он предлагал мне долгую жизнь, Он уповал на украденный Рай И обещал мне в этом Аду Жилой уголок. Потом настало чувство — и чувство было Ты. Ложь стала бесполезней, а боль — еще больней. Вольтеровы цветочки, бодлеровы цветы, И чёрный дым — от кроны до корней. Не требовал поэта на жертву Дионис. Года летели клином, недели шли свиньёй. Кумиры разлетались, как падаль, пузом вниз. И каждый бог нашёптывал своё. Один говорил мне: «Иди и смотри». Другой говорил: «Сиди и кури». А третий пускал по воде пузыри, Когда я жал на весло. Один предлагал мне хлеб и вино, Другой намекал на петлю и окно, А третий — тот требовал выбрать одно: Добро или зло! Но тут случилось чудо — и чудо было Мы. И я послал подальше всю эту божью рать. Я взял одно мгновенье у вечности взаймы — Я знаю, чем придётся отдавать! Измена на измене — мир прёт своим путём. Предвзятое как данность, и целое как часть. И Рай теперь потерян, и Ад не обретён — Всё только здесь и именно сейчас! …………………………………………………………….

1996

Конец главы

Тебя носило по городам, Тебя насиловала весна, Рассвет свободы тебе не дал, И вместо солнца взошла блесна. Блеснула вешенкой на ветру, Мелькнула пятнышком по среде, Кольнула кольцами под кору, И мы уже — никогда нигде не… Темнело пиво. Самогон крепчал. Тянулась речь на редкость благозвучно. И небу было даже не до туч, но Злопамятный уже штормил причал. Я совмещал скольжение по кругу С попыткой встать над миром вверх ногами. Мы шли навстречу, но не шли друг другу, — Мы выглядели рядом дураками. Я первый, ты вторая, Кто принял этот яд. Любовь не выбирают, Любимых не винят. Без лишних снов, без выходок из тел, Сосредоточив явь в открытой ране, Захлёбываясь в собственной нирване, Я прерывал теченье вечных тем. Ты примеряла кольца и темницы, Природу крыльев чувствуя плечами. Мы рассекали воздуха границы, Но контуров уже не различали. Я первый, ты вторая, Кто принял этот яд. Судьбу не повторяют, Забытым не звонят… Темнело пиво. Самогон крепчал. Назло врагам, на маленьком диване, Захлёбываясь в собственной нирване, Я постигал конечность всех начал. Мы бились лбом в раскрашенные стены, Отборный бисер разметав икрою. Мы вышли в звук, мы выдохлись из темы, — И разойдёмся братом и сестрою. Я первый, ты вторая, Кто принял этот яд. Любовь не выбирают, Любимых не винят.

1996

Судьба резидента

* * *

Родная! Ты помнишь своих героев? Я здесь, я веду свой незримый бой. Но рация снова вышла из строя, И вся надежда — на новую связь с тобой. Не верь никому — некрологи лживы! Я не погиб и не сдался в плен! Здесь мёртвый сезон, но мы всё еще живы — На невидимом фронте — без перемен. Родная, мой подвиг почти неизбежен, Мой мозг под контролем, мой нерв напряжён, А шифрограммы приходят всё реже, И только — наложенным платежом.

* * *

Есть подозренья, родная, что ночью Я вслух говорю на чужих языках. Но кто я и с кем я — не помню точно: Всё стерлось, даже линии на руках. Я помню только тебя, родную, И наших двух — или трёх? — детей. Я так скучаю, когда вхолостую Секс-бомбы падают мне в постель. Родная, эти мужские игры Отшибли мне память, хоть застрелись! Боюсь, что не вспомню ни физика Игрек, Ни русскую пианистку Икс!

* * *

Семнадцать лет — как одно мгновенье, Когда пули-дуры стучат об висок. На всякий случай я впал в забвенье И ампулу с ядом зашил в носок. Всё это ради тебя, родная! Но я заявить собираюсь для ТАСС: Я все позабыл, но я кое-что знаю! Скажи это Юстасу — он передаст. Родная, я все превозмочь сумею: Приказано выжить — отвечено «Есть!» Но военные тайны всё дешевеют, И скоро мне нечего будет есть.

* * *

Весна. А меня не пускают в отпуск За то, что я съел сверхсекретный пакет! А в гестапо вахтер отобрал мой пропуск — Это значит: обратной дороги нет! Родная, я весь на грани провала! На явках — засада! В квартире — завал! Еще один срыв — и пиши пропало!.. Но я не тот, за кого себя принимал… Родная! Alles! С меня довольно! Архивы — в урны, погоны — с плеч! Пошлём все к чертям — и уйдём в подполье Вдвоём с тобою, как щит и меч! Я прошу, хоть ненадолго…

1993