Помоги проекту - поделись книгой:
РОЖДЕНИЕ "ЧЕРТЕЖА ЧАСТИ СИБИРИ" (1696–1697 гг.)
Составить подробный общий чертеж хотя бы одного Тобольского уезда в ту пору было нелегко: даже в самом Тобольске не было многих местных чертежей. И Ремезов принял правильное решение — на месте получить недостающие сведения. Уже 28 октября 1696 года он выехал из Тобольска на запад с тем, чтобы самому "написать" подробные путевые "чертежи с урочищи" с изображением Исети, Нипы, Пышмы, Тобола, Мияса, Туры, Танды и других западносибирских и уральских рек. Местным властям было приказано оказывать Ремезову всяческое содействие. Воеводский наказ гласил: "Вы, прикащики и слободчики, давайте ему, Семену, где ему чертеж делать, постоялый двор и свеч и чернил и для указывания всяких урочищ старожилов, беломестных казаков и крестьян… и в той описи никакой помешки ему не чинить… И всякие урочища и озера и речки и всякие угодья указать и давать ему от слободы до слободы для розсылки и в Тобольск для посылки с отписки беломестных казаков, чтоб никакой остановки в том деле не учинилось…"
В суровых условиях зимы 1696/97 года пришлось путешествовать Семену Ремезову. Собран был ценнейший географический материал. Но когда Ремезов вернулся в Тобольск и начал на ткани делать красками большой настенный чертеж "части Сибири", он вдруг с горечью убедился, что даже в большой настенный чертеж ему не удастся вместить всю ту богатейшую географическую информацию, которую удалось собрать. Вот тогда-то "из-за невмещения парчи" он и решил к сводному общему изображению "части Сибири" добавить еще особый "прилог" в виде отдельной чертежной книги (атласа). В него Семен включил все собранные им материалы. Сказано — сделано. И в далекую Москву вместе с большим настенным чертежом была Ремезовым направлена книга, включавшая множество так называемых "чертежей с урочищи" — подробных схем отдельных сибирских рек. Они частично делались по старым данным, частично были подготовлены самим путешественником, причем на всех были употреблены условные обозначения в виде- отдельных букв.
В Москве новый труд Семена Ремезова был оценен по достоинству и "похвален паче иных протчих в полности мастерства чертежей". Долгое время историки недоумевали, почему Ремезов, пославший в Москву "чертеж части Сибири", вдруг был удостоен большой похвалы за мастерство чертежей (во множественном числе!). Теперь, когда стало известно, что он к присланному общему изображению уезда добавил еще особый атлас, все стало понятным.
Но как же внешне выглядели эти многочисленные местные "чертежи с урочищи"?
Лишь в 1958 году в Голландии в Гааге впервые была опубликована так называемая "Хорографическая чертежная книга" Семена Ремезова. В этом интереснейшем атласе и оказалось великое множество подробных путевых "чертежей с урочищи" отдельных рек Сибири и Урала. Достаточно сказать, что только один Иртыш в этом атласе был изображен на… 33 отдельных схемах! Были они сделаны в традиционной манере русских землепроходцев: по середине листа жирной кишкой изображалось основное течение реки. По бокам показывались произвольно деформированные притоки — "сторонние реки" со всякими "урочищами" — приметными местами. То это было отдельное малое селение — зимовье или деревня, то — село или слобода, то какие-нибудь промысловые "угодья", то даже просто отдельное, чем-либо необычное дерево, ключи, бьющие из-под земли, и т. п.
Оказались в этой книге-атласе и многие копии тех путевых набросков, которые тобольский умелец делал во время своего нелегкого зимнего путешествия по рекам Западной Сибири и Урала. По ним ясно видно, что Ремезов при картографировании отдельных рек использовал давно уже выработанную на Руси методику составления примитивных путевых чертежей Сибири. И тем не менее даже опытные историки географии не поняли, что анализ этих картографических работ Семена Ремезова дает ключ к решению многих загадок в истории ранней сибирской и даже общероссийской картографии. Но прежде, по-видимому, следует рассказать, в чем заключаются эти загадки.
ЗАГАДКИ ГОДУНОВСКОГО ЧЕРТЕЖА СИБИРИ 1667 ГОДА
Прежде всего давайте вспомним, чем было вызвано составление чертежа Сибири в 1667 году?
К середине XVII века ознакомление русских с восточными пределами Сибири в основном завершалось. Как пишет известный американский историк географических открытий Дж. Бейкер, русские в первой половине XVII века шли на восток "с ошеломляющей быстротой". В самом деле: в середине двадцатых годов первые русские землепроходцы достигли Лены и в 1632 году основали Якутский острог, а уже в августе 1639 года Иван Москвитин и его 30 спутников из устья реки Ульи смотрели завороженными глазами на серый простор "моря Ламу" (Охотского моря). В тридцатые годы по Лене был достигнут Ледовитый океан. А летом 1643 года первое русское поселение появилось на Колыме. И всего пять лет спустя во время исторического похода Семена Дежнева русские первыми проведали "Большой Каменный нос" (Чукотский полуостров) — северо-восточную оконечность гигантской Евразии. В 1643 году Курбат Иванов первым из русских вышел на берега Байкала, а год спустя Василий Поярков совершил плавание по Зее и далее по основной части Амура до его устья. Всюду, куда бы ни ходили русские землепроходцы, делались местные путевые чертежи. И естественно, что московское правительство было заинтересовано в том, чтобы как можно скорее обобщить результаты этих важных географических открытий. Такое важное задание Москва и сочла необходимым дать весной 1667 года тобольскому воеводе Петру Ивановичу Годунову. Однако в сибирской столице не оказалось очень многих местных чертежей. Возникла необходимость провести в Тобольске опрос бывалых землепроходцев, с тем, чтобы на основе их рассказов составить новые чертежи, а уже по ним сделать сводный.
Каких только "знатцев" не обнаружили в Тобольске! Были здесь казаки, которые ходили еще вместе с Федором Байковым в Китай в середине пятидесятых годов.
Были казаки и промышленные люди, вернувшиеся с далекой Колымы. Оказался в сибирской столице и знаменитый Ярофей Хабаров, с именем которого связано освоение русскими Приамурья. А когда сведущих людей не оказывалось, то приходилось посылать людей заново на места. Так, уже летом 1667 года воевода отправил отряд на реку Исеть. И с сентября 1667 года нужные сведения о тамошних землях были доставлены в Тобольск.
К 15 ноября работы над всем чертежом Сибири были закончены. И уже 26 ноября тобольский сын боярский Давыд Бурцов повез его в Москву. Чуть больше месяца потребовалось на дорогу. И 3 января 1668 года чертеж оказался в Сибирском приказе. Хотя этот старинный картографический памятник пользуется широкой известностью, в истории его создания многое осталось непонятным. Вот две главные загадки.
Первая. В работе над чертежом Сибири участвовали многие бывальцы, люди различных судеб и национальностей, нередко — опытнейшие землепроходцы. А до нас дошла лишь крайне упрощенная общая схема сибирских земель. В чем дело? Неужели "гора родила мышь"? Почему результатом длительной работы многих лиц стал такой примитив? Неужели сибирская картография вдруг пошла назад в своем развитии? Ведь еще за 20–30 лет до этого даже в самых отдаленных восточных районах Сибири составлялись весьма подробные чертежи, например, Лены и Байкала, сделанные Курбатом Ивановым (1640–1645 гг.), Амура, выполненные Поярковым (1644–1645 гг.), Анадыря, составленный по указаниям Семена Дежнева в 1655 году, и т. д.
И вторая загадка. До нас дошли две "росписи" чертежа Сибири 1667 года. Из самого названия "роспись" видно, что это такое описание, в котором должно быть перечислено (расписано) все то, что в нем имелось. Сохранилось пять копий общего схематического чертежа Сибири- 3 шведские (Палмквиста, Кронемана и Прютца) и 2 русские — обе сделанные Семеном Ремезовым. Эти копии по своему содержанию весьма близки. Но между содержанием чертежа и текстом его росписи нетрудно заметить весьма существенные несоответствия. Например, в росписи идет речь о новых крепостях, которые наметил построить воевода П.И. Годунов. Однако на самом чертеже не только нет этих крепостей, но порою даже тех рек, на которых они должны были быть построены.
В "росписи", которая была послана из Тобольска в Москву, приведены условные обозначения — "Знаки, по чему узнавать в чертежу города и остроги и слободы и реки и озера и волости, и зимовья и кочевья" в виде отдельных букв. Однако на дошедших до нас копиях общего чертежа большинство условных обозначений не использовано. Да и как можно было их использовать: там попросту невозможно изобразить ни отдельные кочевья, ни даже волости и многие реки — негде. И, естественно, каждый картограф задается вопросом: зачем же нужно было их приводить, если в них не было потребности? Ведь условные обозначения зря, в запас, не даются. В карте они обязательно должны "работать".
Так в чем же дело?
Еще великий русский химик А.М. Бутлеров как-то мудро заметил: "Факты, не объяснимые существующими теориями, наиболее дороги для науки, от их разработки следует по преимуществу ожидать ее развития". Загадки чертежа Сибири 1667 года оказались очень ценными для историков картографии. А удачно разрешить их исследователям помог именно Семен Ремезов — его отдельные весьма любопытные сообщения.
В самом деле, вдумайтесь в смысл таких слов Ремезова: "пребывает сей первоначальный Годуновский печатный чертеж… без прилогов в селищ и волостей и немирных землиц". "Прилогами" здесь названы приложения, которые в XVII веке часто делались к географическим чертежам. Фраза С.У. Ремезова означает, что к общему чертежу не были приложены частные или хотя бы просто списки "селищ", "волостей" и "немирных землиц". Не ясно ли, что Семену Ремезову потребовалось назвать ряд конкретных отсутствующих "прилогов" потому, что имелись и какие-то другие? Но какие именно? Ответить на этот вопрос как раз и помогает "Хорографическая чертежная книга". В ней на разных листах три раза приводятся буквенные условные знаки. Все они относятся не к сводному чертежу, а к "чертежам с урочищи", то есть подробным путевым схемам, сделанным по тому или иному маршруту, как правило, по рекам. Поэтому и возникла мысль, что Семен Ремезов заимствовал свою систему из уже прочно сложившейся практики. И стало очевидным, что именно такие "прилоги" в виде путевых чертежей, чаще всего отдельных участков сибирских рек, должны были сопровождать чертеж Сибири 1667 года. По тексту его "росписи" видно, что на этих путевых чертежах (возможно, не на всех) имелись картуши ("клеимы" или "круги") с пояснительными надписями. Все они, последовательно переписанные "слово в слово", и образовали роспись. Всего в ней 22 "статьи". Видимо, им соответствовали 22 картуши с пояснительными надписями. Там, конечно, давалось только главное. Следовательно, сами путевые чертежи были по своему содержанию более подробными, чем текст росписи! И для того, чтобы создать их, тобольским властям потребовалось опросить множество "знатцев", бывалых людей.
Что касается листа с общей схемой, то он явно имел главным своим назначением помочь получить реальное представление о том, как между собой соотносились подробные отдельные маршрутные изображения.
Так выяснилось, что знаменитый Годуновский чертеж Сибири 1667 года был, по существу, атласом богатейшего содержания. В него вошли и общее начертание сибирских земель и рек, и множество подробных путевых "чертежей с урочищи". И, следовательно, он действительно явился важным шагом вперед в истории сибирской картографии.
Этот существенный для историков картографии вывод позволяет теперь правильно понять и другие сообщения Семена Ремезова. Вчитайтесь, например, в широко известную его восторженную характеристику Годуновского чертежа: "… в лето 7176-го (то есть 1667 г.) повелено в Тобольску по грамоте великого государя всю Сибирскую землю описати грани земель и жилищ, межи, реки и урочища, и всему учинить чертеж. И се первое чертежное описание Сибири от древних жителей и сему чертеж учиниши и печати предаша, и по саму отчасти Сибирь означися. И о сем тогда всем сибирским жителям первое вно-во сибирский чертеж и великое удивление, яко много лет при житии их пройдоша, и неведомы орды сосед жилища и урочища бежа и о сам древле неверием слуха одержимя беша, еще мало проходна быша: еже нынешнее урочище пять поприщ имуще, они же тогда сто верст мнеша, а иде же день ходу, ту им неделю езду и тогда им сосед жилища и урочища, отчасти открылся: зане в вопросах неискусна беша". Даже для XVII века текст этот написан слишком заумно, витиевато, хотя смысл его вполне понятен. В последней его части можно легко уловить важную для нас подробность. Оказывается, по данному чертежу можно узнать и о самых малых расстояниях: "пять поприщ" (пять верст!) или "день ходу". Но ведь по сделанной им самим копии общего чертежа, конечно же, получить представление о таких малых расстояниях попросту невозможно. Вдумчивый историк в этом факте усмотрит еще одно доказательство тому, что у чертежа 1667 года были "прилоги", по которым можно было все подробно рассмотреть! А они как выглядели — помог нам узнать опять-таки Семен Ремезов! Он неоднократно применял в качестве условных обозначений простые буквы. Но именно такие же условные обозначения ("Знаки по чему узнавать в чертежу") применялись еще в Годуновском чертеже: "В — волость, Г — город, 3 — зимовье, К — кочевье, М — монастырь, О — острог, С — слобода,
Часто они полностью соответствуют тексту росписи Годуновского чертежа, а по одному тексту росписи Витсен, естественно, не мог бы их воспроизвести. И невольно пожалеешь, что ценнейший архив Николаса Витсена не смог уцелеть до наших дней: как много бы он дал для уточнения ранней истории сибирской картографии!
Очень важно уметь правильно истолковать сообщения С.У. Ремезова о чертеже Сибири 1667 года. Порою тут случались курьезы. Вот один любопытный пример.
На одной из ремезовских копий имеется его собственноручное пояснение: "Список печатного подлинного чертежа. В лето 7176 (1667) по указу великого государя по грамоте в Тобольску учинен сей чертеж снисканием и самотрудием и герографством стольника и воеводы Петра Ивановича Годунова печатным тиснением граду Тобольску и окрестным сибирским градом, странам и землям и селению по рекам между ими расстояние пути кратким Делом…"
Вдумаемся в смысл этого известия.
Слово "список" в данном случае означает "копия". Следовательно, Семен Ремезов копировал подлинник "печатного чертежа". Многим авторам это упоминание о "печатном чертеже", да еще "печатным тиснением", показалось поразительным. И именно поэтому с тех пор кое-кто стал утверждать, что общий чертеж Сибири 1667 года был отпечатан типографским способом. И возникало недоумение — почему никому до сих пор не удалось обнаружить его печатных оттисков. Увы, при этом забывали об одном обстоятельстве: в те годы не только в Тобольске, но даже и в Москве никто еще географических карт не печатал. Потому-то и возникало естественное сомнение: а правильно ли толковалось сообщение С.У. Ремезова о "печатном" чертеже Сибири 1667 года? А вот при внимательном изучении документов XVII века выяснилось, что в России в середине XVII века выражение "печатный чертеж" имело совершенно иное значение. В ту эпоху существовали выражения "печатная пошлина", "печатная мера", "печатная грамота" и т. д. Такие названия своим происхождением обязаны слову "печать" (гербовая). А это означает, что под "печатным чертежом" С.У. Ремезов подразумевал тот тобольский подлинный чертеж, который получил одобрение самого воеводы и на котором в знак его утверждения была поставлена воеводская печать. Вот почему в другом случае Семен Ремезов упоминал, что сам воевода Годунов этот чертеж "печати предаша", да еще "печатным тиснением". Потому-то этот чертеж, сделанный руками разных лиц, и получил свое название "Годуновского печатного чертежа".
Раскрыв простую "тайну" структуры чертежа Сибири 1667 года, теперь уже можно по-новому решить и старый спор: мог ли быть Ульян Ремезов участником его составления?
Получив поручение из Москвы составить чертеж, П.И. Годунов собрал в Тобольске "всяких чинов людей, которые в сибирских во всех городех и острогах хто где бывал". Несомненно, что одним из них был и Ульян Ремезов: он ведь еще в 1664 году ходил на Ишим и изобразил на бумаге свой маршрут. Поэтому и новый "чертеж с урочищи" реки Ишим тоже скорее всего был представлен Ульяном Ремезовым или сделан при его участии. Возможно, что Ульян был составителем "чертежей с урочищи" и некоторых других рек Сибири, на которых он бывал. Но пока вряд ли кому-либо удастся доказать, что Ульян Ремезов был составителем и общего схематического чертежа всей Сибири 1667 года. Сам Семен Ремезов скорее всего об этом напомнил бы, а он на своей копии указал на "самотрудие и герографство стольника и воеводы Петра Ивановича Годунова". Возможно, что в составлении этого примитивного схематического чертежа принимал личное участие и сам любознательный воевода. Конечно, очень показательно то, что именно Семен Ремезов стал для нас главным источником сведений о чертеже Сибири 1667 года. Это косвенно говорит за то, что Ульян Ремезов был причастен к работам по его созданию.
Если мы вспомним, что Семену Ремезову при составлении чертежей постоянно помогали сыновья, то можно допустить, что и Ульяну Ремезову тоже вполне мог помогать его сын: в момент составления Годуновского чертежа Семену Ремезову было уже 25 лет. Поэтому по всем данным Семен Ремезов, по меньшей мере, сам был очевидцем многих чертежных работ по составлению замечательного чертежа — атласа Сибири 1667 года.
Изучение наследия Ремезова помогло решить многие загадки Годуновского чертежа. При этом появилась возможность выяснить истинную структуру и некоторых других известных чертежей Сибири, например, отчетного чертежа русского посольства Н.Г. Спафария, ходившего в Китай через Сибирь в 1675–1677 годах.
При отъезде из Москвы в Посольском приказе Н.Г. Спафарию 23 февраля 1675 года было поручено определить в Сибири "сколько от которого города и до которого города или улуса до улуса, верст или милей или дни… и от Тобольска по дороге до порубежного китайского города изобразить все землицы, города и путь на чертеже… А на Москве явиться и всему тому статейный список и описание Китайского государства и дорог, на которые места из Москвы в Китай и из Китая к Москве ехал подать чертеж в Посольском приказе…".
Уже из этого "наказа" видно, что Н.Г. Спафарий и его помощники должны были в Сибири составить целый путевой атлас. И Николай Спафарий пообещал царю Алексею Михайловичу тщательно выполнить это задание. 10 мая 1675 года он из Самаровского яма (район современного Ханты-Мансийска) писал царю: "А всем рекам и урочищам учиню я, холоп твой, подлинный чертеж и роспись (хотя со мною и чертещика нет)". И тогда же к письму приложил свой первый подробный путевой "чертеж с урочищи" реки Иртыша. Позже члены его посольства сделали то же на Оби, Енисее и Лене. Были занесены на бумагу и очертания берегов Байкала. Подробные же росписи всех этих чертежей он включил в виде особых вставок в описание своего путешествия по Сибири. Позже была выполнена и детальная схема реки Амур вместе с соответствующей росписью, на основе которой вскоре возникло широко известное "Сказание о великой реке Амуре".
Таким образом, стало очевидным, что и давно известный отчетный чертеж посольства также был сделан явно в виде атласа. Но и этот интересный атлас также не смог сохраниться до наших дней. Лишь в примитивной карте Сибири, напечатанной французским иезуитом д'Аврилем, сохранились слабые следы малоудачного использования его данных.
Но, как ни велико значение сообщений Семена Ремезова по истории ранней сибирской картографии, все-таки объем его знаний в этой области не следует преувеличивать. Ремезов о многом важном не ведал. Так, он был не прав, когда считал, что чертеж Сибири 1667 года был первым. Доказано, что такие документы составлялись еще в конце XVI — начале XVII века и уже в ту эпоху делались по единому образцу. Например, в конце XVI века был создан "Сибирский чертеж от Чердыни" — изображение пути в Сибирь от города Чердыни. Целый атлас сибирских маршрутов относится к концу двадцатых годов XVII века, вскоре после того как в Москве появилась знаменитая "Книга Большому чертежу", в которой подробно описана территория от Москвы до Крыма и "Старый чертеж" всего Московского государства.
Изучение сибирских источников показывает, что они всегда делались по московским образцам. Поэтому при изучении ремезовских атласов был сделан и другой логичный вывод: аналогичные сборники схематических карт уже тогда должны были создаваться и в самой Москве. И тут-то и возникло еще одно предположение: а не была ли и сама "Книга Большому чертежу", самый значительный географический памятник Древней Руси, сделана на основе тоже чертежной книги? До этого еще вполне искренне верили, что эта книга подробно описывает не атлас, а только два гигантских ("больших") настенных чертежа.
Дальнейшие исследования полностью подтвердили правильность такой гипотезы. Оказалось, что основную, первую часть "Книги Большому чертежу" составляли росписи схем различных шляхов, уходивших на юг от города Ливны. Правда, в некоторых случаях за неимением графических изображений путей давались и копии более простых "росписей" — последовательных описаний некоторых рек. Во второй же части книги шло описание маршрутных изображений, составной частью вошедших в так называемый "старый чертеж" Московского государства 1698–1700 годов.
Они были выполнены в масштабе примерно в пять раз меньшем, чем те, которые составили книгу "чертежа полю". В вводной части было также дано краткое описание и общего однолистного чертежа всего Московского государства, который также предназначался для того, чтобы по нему можно было судить, как между собой соотносятся разные части атласа Московского государства".[1] Но самым поразительным оказалось то, что это описание почти полностью соответствовало содержанию карты России, напечатанной голландским картографом Гесселем Герритсом в 1613 году. А сам Гессель Герритс утверждал, что он положил в основу своей карты "автограф" географического чертежа сына Бориса Годунова — Федора Борисовича! Это тот самый чертеж, о котором упоминает А.С. Пушкин в драме "Борис Годунов". Сам анализ вводной части "Книги Большому чертежу" не оставляет сомнения в том, что в ней описан именно общий чертеж Московского государства, сделанный явно в период короткого семилетнего царствования Бориса Годунова. Уже тогда царь Борис пытался приобщить своего малолетнего сына Федора к различным государственным делам.
Таким образом внимательный анализ географических трудов Семена Ремезова принес историкам русской картографии исключительно большую пользу. Особенно важно, что удалось решить целый комплекс весьма важных вопросов ранней русской картографии.
Главная ценность замечательной ремезовской "Хорографической чертежной книги" в самом географическом содержании ее удивительно интересных подробных "чертежей с урочищи". Каких только данных здесь нет!
Именно по этой книге историкам стало впервые известно место захоронения Ермака. Она же помогла точнее установить географическое местоположение легендарной "златокипящей" Мангазеи. Для дальневосточников особенно интересен в ней подробный путевой чертеж Амура. Между прочим, он еще раз подтвердил, что уже в XVII веке русские землепроходцы достоверно знали, что Сахалин — это остров, отделенный от материка проливом.
Каждый краевед Сибири, безусловно, найдет очень много полезного для себя в "Хорографической книге". Ремезовские чертежи рек Сибири необходимо еще весьма тщательно изучить.
С "Хорографической чертежной книгой" связано и рождение главного и самого крупного этнографического сочинения С.У. Ремезова — "Описания о сибирских народах и граней их земель".
Желая увеличить доходы казны, петровские власти стремились точно знать, где в Сибири обитают как обложенные ясаком, так и "неясашные" народы. Вот почему еще в 1696 году Ремезову было поручено не только нанести на карту сибирские земли, но и составить особое "описание сибирских народов". Семен Ремезов и это задание Москвы выполнил успешно.
К сожалению, этот труд Ремезова до сих пор остается ненайденным. Лишь в знаменитой, так называемой Чере-пановской летописи (ее автором был большой любитель старины тобольский ямщик Иван Черепанов) оказались обширные цитаты из сочинения Семена Ульяновича. Судя по ним, Ремезов поставил перед собой поистине грандиозную задачу — не только подробно сообщить, какие народы занимают различные земли Сибири, но и попытаться выяснить происхождение каждого из них.
Прежде всего пытливого исследователя интересовало происхождение сибирских татар — прямых предков сибирского Кучума. Опрос тех из них, кто жил в Тобольске, создал у него впечатление, что они берут свое начало от… "персов и Вавилона"! И что заселение Сибири будто бы начали красноярские ханы. Очевидно, что тут Ремезов излишне доверился услышанным легендам. Были в его сочинении и иные фантазии. Но к ним следует относиться снисходительнее — ведь это было одно из первых этнографических сочинений в истории не только Сибири, но и всей России в целом! Сам Ремезов вполне искренно стремился избегать ошибок и именно поэтому он почувствовал острую необходимость обратиться к историческим письменным источникам.
ТРУДЫ СЕМЕНА РЕМЕЗОВА ПО ИСТОРИИ
Прежде всего С.У. Ремезов начал штудировать различные хронографы и летописи своих предшественников. И именно тогда у него возникла идея заняться составлением своей собственной летописи и пополнением прежних хронографов.
В 1963 году выяснилось, что один из хранившихся в Тобольске "Хронографов" пополнен рукой… самого Семена Ремезова! Именно им были переписаны некоторые историко-географические сочинения, например о Турецкой и "Кизылбашской" земле (современном Иране). Здесь же оказалась историческая повесть "О взятии града Азова у турских людей", переработанная, вероятно, самим Ремезовым почти сразу же после того, как до Тобольска дошло известие об исторической победе Петра Первого в 1696 году у Азова. Очевидно, она писалась в 1696–1697 годах, и, видимо, не без влияния Андрея Ви-ниуса. Перед началом штурма Азова сам Петр I ("Бомбардир Питер") писал шутливо Виниусу: "…в граде марсовом все испахано и посеяно и не токмо в городе, но и во рву. И ныне ожидаем доброва рождения…" И когда блестящая победа была одержана, именно Андрей Виниус сделал все возможное, чтобы она не только достойно была отмечена в Москве, но и стала бы широко известной по всей России, в частности в Сибири.
Вместе со своими сыновьями Семен Ульянович тогда же — в 1697 году — приступил к составлению своей летописи. В ней он также упомянул о взятии Азова в 1696 году. Работа над летописью затянулась надолго. Многие вставки были сделаны после 1703 года. Вероятнее всего, она была завершена лишь во втором десятилетии XVIII века…
Теперь уже очевидно, что Семен Ремезов начал работать над своей летописью в конце 90-х годов XVI века именно потому, что от Сибирского приказа получил задание составить описание сибирских и порубежных народов, добыть исторические сведения о их происхождении. Это он и хотел обнаружить в различных сибирских письменных источниках, в том числе и в Есиповской летописи.
Особенно полезными для Семена Ремезова оказались различные этнографические сведения, которые были собраны в Тобольске еще в 1673 году, когда там проводились обширные работы по составлению новых сибирских чертежей, в том числе и чертежей, на которых были показаны "грани" — границы распространения поселений отдельных народов.
Ремезов также стал расспрашивать различных "бывальцев" о всех известных им народах, о их происхождении, вере, обычаях, одежде, пище, орудии, средствах передвижения и т. д. Все это и позволило Семену Ремезову составить самые различные этнографические очерки — о вогуличах и остяках (ханты и манси), калмыках (западных монголах), татарах и других народах Сибири. Немало уделил внимания Ремезов определению границ расселения разных народов Сибири. Но в этом он не преуспел. Весьма часто границы расселепия им давались на чертежах весьма условно.
Вне всякого сомнения, данная этнографическая работа, выполненная по заданию Андрея Виниуса, была отправлена в Москву. Поэтому еще не утрачена надежда, что этот ценный этнографический труд может быть обнаружен или в Москве или в Сибири. Внимательно следует также изучить второе издание книги Николаса Витсена "Северная и восточная Татария". Она была дополнена некоторыми этнографическими материалами о Сибири, которые были присланы Витсену Виниусом до 1704 года.
Задуманную летопись Ремезов решил сделать поистине необыкновенной. Прежде всего снабдил ее многочисленными рисунками. До него в Сибири никто ничего подобного не делал. Многое он рисовал чисто условно, но все драматические события ранней истории Сибири оп старался передать как можно подробнее, красочнее.
В меру своих возможностей Ремезов старался проверять сообщения предшественников, малоправдоподобное иногда заменял тем, что было ближе к истине. И все же он, несомненно, оставался еще типичным летописцем. Вспомним, сколько фантастического он рассказал о Ермаке в надежде причислить его чуть ли не к лику святых. Множество малоправдоподобных легенд о Ермаке он пытался выдать за истину. Немало в ремезовской летописи повествований о невероятных чудесах: то о необычайном великане, который мог сразу схватить десять человек и удавить, то о некоем звере, который мог ожить на четвертый день после своей гибели, то об особом языческом жреце ("шайтанщике") — абызе, который будто бы мог проткнуть жертвенному животному "брюхо скрозь", выпить из него кровь, а потом… исцелить! Есть в летописи Ремезова и рассказы о чудесных видениях. Здесь явно сказывалось влияние различной житийной литературы. Прямой наследник его в летописании Иван Черепанов не мог не отметить: "…Ремезов старался более прочих… чюдными известиями удивить читателей". А сколько в ремезовской летописи довольно серьезных хронологических ошибок!
Среди летописцев Сибири Семен Ремезов, конечно же, отнюдь не был первым. Еще задолго до него была составлена и знаменитая летопись Саввы Есипова, и не менее знаменитая Строгановская, и Кунгурская, текстом которой Ремезов широко пользовался. Правда, летопись Семена Ремезова, несомненно, была наилучшей, если, конечно, не учитывать более позднюю и более строгую Черепановскую. Она действительно богата любопытнейшими историческими сведениями. И некоторые из них еще должны привлечь внимание современных исследователей. Вот лишь несколько примеров.
Знают ли, например, в Комитете по метеоритам о том, что Ермак на Иртыше в Ташатканском городке видел необыкновенный метеорит: "спал камень с небеси, величество как бы воз с саньми, видом багров…"? Само название "Ташаткан" означает "камень, который бросили". Можно предположить, что этот метеорит еще можно разыскать в наши дни.
Возможно, в ремезовской летописи имеется ключ и к разгадке удивительной тайны легендарной "Золотой Бабы", знаменитого святилища сибирских народов, которое многие средневековые карты показывали в низовьях Оби. Вот что рассказывал о ней живший одно время в Витебске итальянец Александро Гваньини в своем сочинении "Описание Европейской Сарматии", вышедшем в 1578 году в свет: "Это подобие старой женщины, деряга-щей ребенка на руках и подле себя имеющей другого ребенка, которого называют ее внуком. Этому истукану обдорцы, угричи и вогуличи, а также и другие соседские племена создают культ почитания, жертвуют идолу самые дорогие и высокоценные собольи меха, вместе с драгоценными мехами прочих зверей, закалывают в жертву ему отборнейших оленей, кровью которых мажут рот, глаза и прочие члены изображения… Рассказывают даже, что в горах по соседству с этим истуканом слышен какой-то звон и громкий рев: горы постоянно издают звук наподобие трубного".
Есть основания полагать, что речь здесь идет об обском Белогорье напротив устья Иртыша. Эти Белые горы издавна считались самым почитаемым местом у всех народов нижней Оби и нижнего Иртыша. Сюда на поклон ходили разнообразные народы — не только ханты и манси ("угричи и вогуличи"), но и северные ненцы, и южные татары. Напомним: именно татары принесли сюда в жертву даже драгоценный панцирь Ермака! В Белых горах, когда весной начинается ледоход и льды Оби и Иртыша сталкиваются, часто звучит сильнейшее эхо. И вот тут-то, по сообщению ремезовской летописи, до 1586 года находилось "мольбище большое богыне древней: нага с сыном на стуле седящая"! Не тут ли решение старой загадки, которая волновала многих ученых и писателей? В недавнее время версию Ремезова поддерживал известный уральский писатель Ю.М. Курочкин. Его, однако, смущало, что выдающийся историк Сибири академик Г.Ф. Миллер настойчиво отрицал подобную возможность. Впрочем, вдумаемся в то, как излагает всю эту историю Миллер: "Как рассказывает летопись (конечно, ремезовская. —
Петербургский академик не совсем точен: как раз по ремезовской летописи видно, что воевода Мансуров открыл огонь из пушки по белогорскому мольбищу и разбил в щепы главного крашеного "истукана" (шайтана" или "болвана"). Уж не погибла ли тогда легендарная Золотая Баба? Миллер отказался в это поверить: "Я расспрашивал про нее тамошних остяков и самоедов, но ничего не узнал. И то, что нам сейчас рассказывают на реке Оби про Белогорского шайтана, совсем непохоже на вышеприведенный рассказ. Достоверно лишь то, что белогорские остяки имели знаменитого шайтана, от имени которого делал предсказания приставленный к нему шайтанщик. Вероятно также и то, что при приближении казаков шайтанщик тщательно укрыл свою святыню и посоветовал остякам также спрятаться от казаков".
Можно вполне допустить, что аборигенам Оби все-таки удалось спасти идола и укрыть его в надежном месте где-нибудь в лесах. В начале XVIII века царские власти проводили в тех краях принудительную христианизацию. Подвергались массовому уничтожению предметы языческого культа. Можно не сомневаться поэтому, что они сделали все возможное, чтобы уберечь главную из своих святынь. Позже, в начале XX века, несколько русских путешественников слышали рассказы о том, что с тайно хранившейся Золотой Бабы были сделаны серебряные копии, которым скрытые язычники приносили различные жертвы. Так что все-таки сообщение Ремезова о существовании в обском Белогорье "богыни древней" вполне могло относиться к пресловутой Золотой Бабе, сведения о которой дошли и до Западной Европы, причем в достаточно далекие времена. Туда они могли поступить только из русских источников. И недаром в софийской летописи есть упоминание о знаменитом миссионере Стефане Пермском, который жил среди аборигенов Востока "ни бога знающих, ни закона ведящих, молящихся идолам, огню и воде и камню и Золотой Бабе". В конце XIV века русский отряд князя Курбского сам смог побывать в низовьях Оби. С тех пор все неизменно указывали, что этот идол был на берегах Оби. И мнение Ремезова — лишний довод в пользу "обского варианта". Так что именно там, по-видимому, следует искать какие-то следы святилища народов Сибири.
Тогда же, в 1697 году, в Тобольске решили привлечь Семена Ремезова к работе по перестройке Тобольского кремля…
РЕМЕЗОВ — СТРОИТЕЛЬ ТОБОЛЬСКА
А теперь пришла пора познакомиться еще с одной гранью таланта тобольского самоучки — его зодчеством. Но прежде — несколько слов об истории города.
Тобольск был основан еще в 1587 году. За первые сто лет своего существования он неоднократно горел. Да как горел! Множество раз выгорали целые кварталы. Примитивные противопожарные меры (полный запрет пользоваться огнем летом, обязательное хранение бочек с водой и пр.) не давали ощутительных результатов. Поэтому в конце концов власти города пришли к выводу, что его центр следует сделать каменным. 22 апреля 1683 года в Тобольске заложили первое каменное здание: на месте сгоревшей деревянной церкви решено было возвести каменный Софийский собор с каменной же оградой. Впервые в Сибири его стали строить по заранее заготовленному чертежу. Предполагалось, что новый храм станет копией московской Вознесенской церкви. Но уже в ходе строительства тоболяки внесли некоторые исправления. С одной стороны, они упростили отделку стен, а с другой — вместо шлемовидных куполов сделали луковичные. Строительство собора закончили в 1686 году, и он уцелел до наших дней.
С 1698 года решили в Тобольске строить первые каменные административные здания тоже по заранее заготовленным чертежам. А еще раньше, в мае 1697 года, Сибирский приказ — опять-таки во избежание пожаров — приказал всю центральную часть города сделать каменной. Тобольским властям было приказано разработать подробный план перестройки центра города и составить смету возможных расходов. Исполнить всю эту нелегкую работу было поручено не кому иному, как Семену Ульяновичу Ремезову. Ему предстояло на месте все "сметить" и представить подробные чертежи. Наказ был исполнен точно и без задержки. Ремезов "досмотрел" подходящее место для предстоящего строительства "на горе малого города земли в саженях под каменное строение под башни и стену". Так родился план создания первого на сибирской земле каменного кремля. Особая "размещая роспись" Семена Ремезова давала подробный ответ — каким станет кремль "в длину и вышину и поперег и что копать во рву…".
Пожалуй, в Сибири впервые был заранее составлен такого рода инженерный расчет. В смете даже указывалось примерно — сколько потребуется бочек извести, щебня, песка и прочих строительных материалов. И все было занесено на бумагу и показано на нескольких детальных чертежах.
Подсчеты были закончены к 9 мая 1698 года, а 28 июня Семену Ульяновичу с сыном Семеном-младшим приказали ехать в Москву для утверждения проектов, а заодно и "для учения в Оружейную палату к делу строения". Впервые Семена Ремезова посылали учиться. А "ученик" он был в летах: ему уже тогда исполнилось 57 лет.
5 июля Ремезовы выехали из сибирского стольного города. Путь на Москву был традиционным: на Верхотурье, Великий Устюг, Тотьму, Вологду. Ехали с "поспешаньем", нигде не задерживались. По рекам тащили лодки бичевником, а по дорогам тряслись на подводах, меняя их на ямах (почтовых станциях).
РЕМЕЗОВ В МОСКВЕ В 1698 ГОДУ
В самом начале августа 1698 года оба Семена прибыли в Москву и поселились в богатом доме тобольского воеводы М.Я. Черкасского. Пробыли они здесь только три месяца. Но как насыщены были эти месяцы самыми разнообразными событиями…
Вся Москва волновалась: только что был подавлен последний стрелецкий бунт. Две недели спустя после приезда Ремезовых в Москву вернулся из-за границы сам Петр Первый. С первых же дней своего пребывания в столице он стал самолично стричь бороды и резать "долгое" (длинное) платье. А вскоре началась жесточайшая расправа над стрельцами. Москва была охвачена ужасом. В народе упорно распространялись слухи, что Петра Первого будто бы за границей — "в Стекольном граде", то есть в Стокгольме (где он вообще не был!), подменили каким-то немцем. Ремезовы хорошо знали, что это были злостные выдумки, ибо в Сибирском приказе им пришлось постоянно иметь дело с одним из ближайших сподвижников царя — энергичным Андреем Виниусом….
Как раз в это время Виниус добился своего наибольшего успеха. Он стал управителем Сибирского приказа, "начальным человеком" всей почты в стране, и руководителем Аптекарского приказа — центра русской медицины. Петр к нему благоволил, считал его одним из ближайших и надежных друзей. Виниусу он был благодарен и за успех своего необыкновенного путешествия в Западную Европу, особенно в Голландию. Хотя Виниус оставался в Москве, но он через своих друзей, в первую очередь через Николаса Витсена, сделал все возможное, чтобы Петру, появившемуся в Голландии инкогнито, под именем "волонтера Петра Михайлова", было оказано всяческое содействие. В Саардаме любознательному царю, мечтавшему познать все тонкости кораблестроения, удалось две недели поработать в качестве простого "тиммермана" — плотника. А в Амстердаме он трудился на верфи Ост-Индской компании, где последовательно смог наблюдать за всеми этапами строительства торгового корабля, заложенного по русскому заказу. В свободные часы Николас Витсен водил властелина "Московии" по различным музеям Амстердама. Побывал царь в богатом Ботаническом саду. Тогда же впервые увидел знаменитую коллекцию человеческих уродов голландского доктора Рюиша, которая позже (в 1717 году) была им приобретена для его молодой петербургской Кунсткамеры. Коллекция эта и ныне хранится в Ленинграде в Музее антропологии и этнографии АН СССР.
Особенно запомнились монарху беседы с Николасом Витсеном на географические темы. Уже тогда они обсуждали вопрос: соединяется ли Азия с Америкой? Спутник Петра Федор Салтыков, долго служивший в Сибири, твердо верил в возможность плавания от устья Енисея до устья Амура. Петр утверждал, что такое плавание возможно лишь с устья Лены, а Витсен пытался их убедить, что на северо-востоке Азии существует "Ледяной мыс", который нельзя обойти и который, возможно, соединяется с берегами Америки. Петр это отрицал. Сведения об этих спорах дошли до Виниуса, и он дал задание только что назначенному в Якутск воеводой Дорофею Траурнихту организовать специальное плавание с целью выяснить на месте — возможен ли переход из Ледовитого в Тихий океан? По той же причине Виниус был горячо заинтересован в скорейшем получении новых чертежей из всей Сибири.
К приезду Ремезовых в Москву в Сибирском приказе у Виниуса скопилось уже 18 сводных настенных чертежей различных сибирских воеводств. Все они делались на местах различными мастерами-"чертещиками" и иконниками. Чертеж Тюмени, например, был выполнен иконником Максимом Стрекаловским. "Чертеж земли Якутцкого города" создавался при участии бывалого служилого человека Максима Мухоплева. Витсен называл его почему-то "графом Максимилианом Мухоплетиусом". Свои умельцы работали и в Иркутске, и в Енисейске, и в Томске, и в Таре, и других городах обширной Сибири. Виниус поручил Ремезовым срочно "выбрать" важнейшие географические данные "с привезенных к Москве со всех сибирских городовых чертежей, писаных по парчам и затем на одном полотне вместить все городы, остроги…".
Тоболяки спешно сняли с них "переводы" (копии), но в меньшем масштабе ("в меру убравши по компасу церкильным розмером") и на основе этих копий стали делать один большой чертеж всей Сибири. Работа была выполнена быстро. Уже 26 октября 1698 года дьяк Сибирского приказа А. Парфенов распорядился "дать… Семену Ремезову за ево работу, что он делал чертеж всей Сибирской стране, денег пять рублев". По тем временам это было немалое вознаграждение.
8 ноября 1698 года отец и сын официально передали руководителям Сибирского приказа готовый большой настенный чертеж всей Сибири. Видимо, это и было то самое полотно, которое теперь украшает Петровскую галерею ленинградского Эрмитажа. Длительное время оно хранилось в петровском Екатерингофском дворце. Висело там на стене, и о нем рассказывали неправдоподобную легенду, что будто бы по нему сам Петр экзаменовал своих офицеров. В 1907 году этот чертеж был передан в Русское Географическое общество, где привлек внимание нескольких исследователей. А потом таинственно исчез на несколько десятилетий, пока не был случайно обнаружен — уже после Великой Отечественной войны — на одном из шкафов общества: он мирно покоился в специально для него сделанном ящике.
Работа над уникальным полотном не помешала, однако, Ремезову знакомиться с гравюрами и литературой по западноевропейской архитектуре, а в Оружейной палате он учился "как сваи бить и глину разминать и на гору известь и камень, воду и иные припасы втаскивать".
ПРОДОЛЖЕНИЕ КАМЕННОГО СТРОИТЕЛЬСТВА В ТОБОЛЬСКЕ
4 декабря 1698 года Семен Ремезов, главный составитель проекта перестройки Тобольского кремля, был официально назначен Сибирским приказом руководителем строительных работ. Ему поручалось "быть у всего каменного городового строения и всякие припасы ведать" и в этом он был обязан "чинить всякую в деле радетельную службу и промыслы".
С этим заданием он и был отправлен в Тобольск, до которого добрался необычайно быстро — к 1 января 1699 года. Меньше месяца ушло на дорогу, проделанную "с великим поспешанием".
Еще не отдохнув как следует с дороги, Семен Ульянович уже 12 января в сопровождении нескольких служилых людей отправился по слободам Тобольского и Верхотурского уездов на поиски извести для намечавшегося строительства. Места ломки известняка были быстро определены. Туда для заготовки камня согнали местных жителей и приготовили инструменты. Основные работы развернулись "где преж сего известь жгли на строение соборной церкви из Софейского двора". Оставив вместо себя опытного казачьего пятидесятника, Ремезов быстро вернулся домой, где принялся дорабатывать свой архитектурный проект. Он удался ему на славу. Проект предусматривал продолжить южную стену кремля к Софийскому двору, а через овраг на двух арках перекинуть монументальное здание хранилища государевой казны, так называемую Рентерею. В результате кремль должен был образовать с Софийским двором единый ансамбль, центром которого становился величественный Софийский собор. На территории кремля Ремезов решил построить прежде всего приказную палату (у яра), а также Вознесенскую и Троицкую церкви, дом для воеводы и хлебные житницы.
Подготовка к строительству проходила медленно. Зима 1698/99 года оказалась в Тобольске лютой. Даже весной долгое время "продолжались морозы и стужа была и снеги стояли и земля мерзла была". Земляные работы начались только 7 мая и велись вяло: на стройке применялся принудительный труд ссыльных. В июне они начали "глину копать и уминать гораздо и в станках кирпич делать". Норма на день — 300 кирпичей. Но такую норму они, как правило, не выполняли. Ремезов писал по этому поводу, "ссыльные люди тот кирпич делают против… указу несполна, а по 300 кирпичей на день за недоумением (то есть из-за неумения. —
9 мая 1700 года в торжественной обстановке под пение церковного хора состоялась официальная закладка приказной палаты. Здание палаты не дошло до наших дней, но по сохранившимся рисункам Семена Ремезова можно довольно наглядно представить, как оно выглядело. Это было прямоугольное каменное строение размером 47 метров на 17 метров и высотою в 15 метров. Первый этаж отводился под кладовые для хранения "казны" — пушнины, хлеба и соли. На втором находились присутственные помещения. Там же располагалась открытая галерея ("гульбище") с колоннами. Она была выполнена по рисунку в одной из книг по французской архитектуре, полученной Ремезовым в Москве. Здание венчала тесовая двускатная крыша, украшенная своеобразными бочкообразными чердачными помещениями. Узенькие оконницы поблескивали слюдой в свинцовой облатке. Над главным входом красовался большой герб Тобольска.
РОЖДЕНИЕ "ЧЕРТЕЖНОЙ КНИГИ СИБИРИ" 1701 ГОДА
Еще 18 ноября 1698 года Андрей Виниус, принимая от Ремезова большой настенный общий чертеж сибирских земель, дал ему наказ по возвращении в Тобольск составить новую чертежную книгу всей Сибири и включить в нее копии "с привезенных к Москве с сибирских городовых чертежей 24 листа". В итоге должен был получиться атлас особой структуры: уже не с традиционными для XVII века схемами отдельных путей, а с общими изображениями территории воеводств, которые по внешнему виду были бы ближе к западноевропейским картам.
Спустя четыре недели после возвращения в Тобольск Семен Ремезов вместе со своими сыновьями и племянником Афанасием приступил к работе. Чертежная книга должна была быть пополнена новейшими данными и, кроме того, в нее необходимо было включить "Велико-пермские и Печерские и Поморские Двинские страны". Пришлось вновь допрашивать "всяких разных чинов русских людей и иноземцов и иностранных жителей, пришельцев в Тобольск, старожилов, уроженцев, памятливых бывальцов, казанцов, уфимцов, пермяков, усольцов, хеврольцов, яречан, устюжан, мезенцов, колмогорцев, корельцов, пенежан, новгородцев" и других про "меру земли и расстояние пути городов и сел и волостей, про реки, речки и озера и про морские берега, губы и острова и промыслы морские, про горы и леса и про всякие урочища… всякого человека про свой город и урочища".
Восемнадцать "городовых" чертежей Ремезовы дополнили сравнительно незначительно. Но семь сделали заново. Именно так был сделан "Чертеж вновь Велико-пермские и Поморские Печерские и Двинские страны до Соловецкие проливы со окресными жилищи". На основе прежних изображений Казахстана и Бухары Ремезов составил интереснейший "Чертеж земли всей безводной и малопроходной каменной степи", который живо интересует историков Казахстана и Средней Азии. Любопытным был и новый "Чертеж града Тобольска и посадов и нагорья и подгорья с улицами". Прошло каких-нибудь три года, но два больших пожара во многом изменили планировку города, особенно его посадов и "подгорья". Кстати, в обоих случаях Семену Ульяновичу пришлось лично участвовать в борьбе с огнем. Впоследствии он вспоминал, как в пожар 4 июня 1704 года пришлось ему отстаивать "город и башни и воеводский двор и приказ и казенные и зелейные амбары и церкви соборные верхи и Троицкую с приказными письмами… и на нижнем посаде по конец татарских юрт русские дворы и по ново-крещенных жителей улицу".
В новом атласе нашлось место для этнографического чертежа с замысловатым названием — "Чертеж и сходство наличие земель всей Сибири Тобольского города и всех розных градов и жилищ и степи". Лежавшие в его основе сведения были собраны еще в 1673 году. Открывало атлас своеобразное предисловие — "Писание до ласкового читателя".
Уже в сентябре 1699 года Виниус направил тобольским властям напоминание о своем задании. Но строительные работы в городе шли полным ходом, и Ремезовы лишь урывками могли трудиться над составлением атласа. Лишь 1 января 1701 года он был закончен. Но уже вскоре выяснилось, что в нем требуются еще некоторые доработки и уточнения. Осенью 1701 года Семен Ульянович решил отправить теперь уже завершенный труд с казаками, которые повезли в Москву "ясачную казну". Между тем терпение Виниуса лопнуло, и он в ноябре 1701 года послал тобольским воеводам приказание немедленно прислать в Москву самого Семена с его атласом.
14 января 1702 года воевода А.М. Черкасский учинил допрос Семену — почему-де он не выполнил наказ главы Сибирского приказа. Ремезов ответил, что давно все отправлено в Москву. Ему поставили на вид то, что об этом он своевременно не доложил воеводам. Пришлось оправдываться "забвением от недоумения".
Полученную чертежную книгу Виниус объявил своей собственностью. Поэтому и он, и его помощники посчитали возможным делать там свои пометки. По ним видно, что кто-то в Москве готовил к атласу особый географический указатель, но так и не довел задуманное до конца. Некоторые географические названия документа переведены на голландский язык. Как раз в это же время Виниус занимался составлением голландско-русского словаря. Тогда же он по указанию Петра Первого новейшие географические сведения посылал в Голландию Николасу Витсену, который собирался переиздать книгу "Северная и восточная Татария" и намеревался составить новую карту Сибири.
ЧЕРТЕЖИ И ПУШКИ. 1703–1706 ГОДЫ
Для успешного ведения Северной войны Петру Первому необходимо было иметь мощную артиллерию. Во главе производства пушек государству требовался человек надежный. "Надзирателем артиллерии" Петр решил назначить Андрея Виниуса. В его задачу входила забота о литье новых орудий. Именно тогда впервые правительство особые надежды стало возлагать на Урал.
28 июня 1702 года Виниус выехал из Москвы на восток. На реке Каменке стоял завод, принадлежащий тобольскому воеводе М.Я. Черкасскому. Он возник еще в сентябре 1699 года, но производил мало пушек. Виниусу предстояло резко увеличить их производство. В Тобольске Виниус вновь встретился с Ремезовым. Мастер на все руки, он должен был принять участие в решении новой для него, но ответственной и важной для государства проблемы. И пришлось немолодому уже — ведь ему пошел седьмой десяток — картографу, зодчему и строителю спешно ехать в Кунгур.
9 января 1703 года был издан указ о передаче города Кунгура в ведение Сибирского приказа с подчинением Верхотурью. Тамошнему воеводе А.И. Калитину повелевалось организовать поиск руд и строительство нового завода в Кунгурском уезде, дабы "в Московском государстве железом и медью и селитрою, и серою горячею Удовольствоваться без постороннего привозу из иных страны". А спустя месяц из Москвы пришла грамота о посылке Семена Ремезова в Верхотурье и Кунгур. Главная задача новой командировки определялась достаточно четко: "И ехать тебе в Кунгурский уезд и зделать всему Кунгурскому уезду, селам и деревням и рекам чертеж исправной с розмером подлинным для удобного железу и иным статьям к Каме реке привозу и описать как тот Кунгурский уезд с Сибирскими и с Уфимским сошлись, и которая река отколь взялась и в которую сторону и куды впала и мочно ль какими судами по ней ходить и суды на ней делать, много ль которою рекою будет ходу лехкими и тяжелыми судами и где пороги…"
В свое распоряжение Семен Ульянович получил в Кунгуре двух "вожей" (проводников), подводы, бумагу, чернила и двух казаков для "обережи" (охраны).
12 апреля 1703 года Ремезов с сыном Леонтием выехали из Тобольска "по последнему санному вешнему пути со льдом". Поездка оказалась крайне тяжелой: "многожды был при смерти и тонул". И все-таки уже 27 апреля Ремезовы смогли добраться до Кунгура, где сразу же приступили к работе. Особое внимание они уделили тем районам, по которым должен был проходить провоз каменских пушек к реке Каме.
Уральцы дорожили своей свободой. Они сразу же поняли, что составление чертежа и перепись населения производится для того, чтобы обложить их новыми повинностями. Начался ропот, а кое-где и открытое противодействие. Так, некий отставной подьячий И. Шавкунов позвал к себе двух татар "и говорил непристойные слова о чертещике Семене Ремезове, не велел давать писцовых книг и всем де им лутчим людем и татарам про речки и про озеры и урочища сказывать не велел". Но Ремезов не столько рассчитывал на устные показания "старожильцев", сколько на свои собственные наблюдения.
Поделиться книгой: