Случайное обнажение, или Торс в желтой рубашке

7 сентября 1998 г.

СТРАСТОТЕРПЕЦ — КАНАШЕЧКА И ЕГО ПОХОТЛИВАЯ МУЗА

В шестидесятые годы прошлого века Россия перенесла почти незаметно, как дурную болезнь, очередную сексуальную революцию. Разгул страстей и эмоций заглушил шум от падения крепостного права. Но все равно бедные "шестидесятники", "разумные эгоисты" слепо подчинялись стадному инстинкту вседозволенности, изрядно покалечившему, как оказалось, их драгоценные жизни. Ведь устройство личных отношений, которое описал Н. Г. Чернышевский (1828–1889) в своем знаменитом романе "Что делать?" — тоже, как оказалось, скорее идеал и миф, нежели суровая реальность.

Истории жизни и истории трагикомической любви революционера-философа посвящен достаточное известный сегодня роман В. В. Набокова "Дар", полемизирующий с романом "Что делать?". Сколько копьев и копеечных перьев сломала ортодоксальная советская критика, отстаивая честь и славу знаменосца марксистской журналистики и первопроходца социально выверенной беллетристики! Сколько бедных детишек пытались понять прелесть и высокохудожественность дурнонаписанной прозы! Сочинениями на тему романа-клише можно было бы замостить все непролазные отечественные дороги, тысячу раз обмотать экватор и вытянуть бельевой дорожкой аж до Сатурна! И вот в очередной раз всё рухнуло, миф чудо-романа развеялся как сон, как утренний туман. И поплыл на глазах чугунный памятник-надолб мужественному борцу, певцу "настоящей" любви, кислотным дождем пролился на изгаженную землю; и верная подруга писателя-борца оказалась на деле вульгарной самкой, любящей покутить, посорить деньгами и понежиться в крепких молодых объятиях студентов-кавказцев.

Страдалец за весь российский народ, Николай Гаврилович Чернышевский родился в семье священника в Саратове, где в конце концов и упокоился. Набоков его ничуть не карикатуризировал весь пасквиль на самого себя возвел писатель-философ в своем дневнике, исправно переиздававшемся при советской власти, равно как и воспоминания его близких, где он предстает форменным невропатом за компанию её своей супружницей Ольгой Сократовной, отчество которой так и хочется переделать в Цикутовну. Окончив Петербургский университет в 1851 году, он вернулся в Саратов и занял должность учителя словесности в гимназии(1851-53). Очень любил он порассуждать о своем великом призвании, о грядущем народном возмущении, собрался готовить подметные письма и фальшивый манифест, но довольно скоро власти устроили ему подлянку и приставили к нему провокатора В. Костомарова, который в свою очередь сфабрикованными фальшивками доказал хорошо законспирированную деятельность Н. К. Ч., подведя его за белы рученьки к бутафорному эшафоту.

Впрочем, ничто человеческое было не чуждо "разумному эгоисту". Подслеповатый благообразный белокурый юноша, с тонкими чертами лица и крайне бурлацкими манерами, от которых он, по-видимому и не хотел отделаться, был довольно влюбчив в весеннюю пору жизни. Еще студентом в Петербурге, он увлекся женой своего ближайшего друга. В. П. Лободовского. Кстати, как подметил Набоков, день свадьбы Лободовского потом карикатурно повторился (день в день) днем гражданской казни писателя. Увлечения Лободовской длилось у Н. Г. Ч. почти два года. Как он сострадал ей! Ему казалось, что муж несправедлив к ней, недостаточно ценит её. Вот где первые зерна будущего романа.

Позже Н. Г. Ч. увлекся молоденькой московской поповной, знакомой его родных, которая тоже внушила ему сострадание своим тяжелым положением в семье. Видимо, флюиды сострадания носились в воздухе. Как же хотелось Н. Г. спасти какую-нибудь девушку, причем, непременно прехорошенькую! Некрасивых спасать ему почему-то не хотелось.

Наконец, вскоре по приезде в Саратов в 1851 г. он почти влюбился в симпатичную К. Н. Кобылину, в доме которой он давал уроки её брату, но чувство его — увы? — не встретили отклики и замерли. Потом был ещё ряд других саратовских прелестниц, пока внимание Н. Г. Ч. не сосредоточилось всецело на его будущей жене.

Ольга Сократовна (1833–1918) была старшей дочерью саратовского доктора Сократа Евгеньевича Васильева, личности по-своему колоритной. Дочь взяла от него немало во внешности, а по внутренней организации пошла в мать-психопатку. Васильевы жили вполне состоятельно. Средства у них были значительные. Обитали они в собственном доме в самом центре города, держали лошадей и много прислуги, жизнь вели светскую и не считали денег. Впрочем, уже у матери её Анны Кирилловны появились психические странности, она стала, замыкаться в себе, впала в религиозность и, наконец, повела затворническую жизнь.

К детям была строга и не скупилась на выговоры и внушения. Отец же напротив баловал детей, попустительствовал и даже поощрял их я к всевозможным шалостям.

В доме у Васильевых несмотря на множество прислуги царила странная загрязненность, неряшливость и распущенность, что в свое время неприятно поразило влюбленного в О. С. Чернышевского.

Ольга Сократовна с детства была ''бедовой девочкой", как она вспоминала о себе самой. За цвет лица и быстроту движений её прозвали "цыганенком", студенты-грузины впоследствии находили в ней что-то грузинское, но когда она подросла. успеху её в саратовском обществе не было конца.

С Н. Г. Ч. Ольга Сократовна познакомилась на вечере у саратовских старожилов Акимовых (брандмайор Акимов, дальний родственнник Чернышевского выдавал замуж свою дочь) 26 января 1853 г. Она поразила Н. Г. Ч. своим свободным обращением, лихим нравом и красотой. Великолепно сложенная, с выразительными черными глазами (в отца), густыми как смоль черными волосами, оттенявшими овал лица, Ольга Сократовна буквально царила на вечере, затмевая невесту. Ее огромному успеху среди молодежи способствовали вольное обращение, независимость от понятий о светских приличиях, требовавших в то время от молодой девушки скромности и даже застенчивости. В О. С. ничего подобного не было. Она привыкла считать себя существом особым, которому все позволено, кроме того, что у неё было на уме, было и на языке.

Привыкшая к легкому успеху, О. С. вначале просто шутила и играла с Чернышевским. как кошка с мышью, не придавая его "любезничанью" никакого значения. Однажды ей понравилось, что Чернышевский признался. что он "будет покорно служить своей жене". Вспомним, что мысль о тяжелом, зависимом положении женщин вообще никогда не покидала нашего правдоискателя и страстотерпца. И каким бы важным не считал он образование и внутреннее развитие, но ближайший и важнейший путь к раскрепощению женщин Н. Г. Ч. видел прежде всего в праве женщины на полную свободу чувства. В его дневнике черным по белому стоит: "если моя жена захочет жить с другим, для меня все равно. Если у меня будут чужие дети, это для меня все равно. Если моя жена захочет жить с другим, я скажу ей только: когда тебе, друг мой, покажется лучше воротиться ко мне, пожалуйста, возвращайся, не стесняясь нисколько". Естественно, Ольге Сократовне он уши прожужжал этими идеями. И она решила, что Н. Г. Ч. был бы подходящим для неё мужем. Не будет он мешать ей жить по своему усмотрению. Впрочем. Н. Г. Ч. предупреждал, что вряд ли он имеет моральное право жениться, хотя бы потому, что неизвестно, сколько он пробудет на свободе. Его могут взять каждый день за его проповеди в гимназии. Интересничал самую малость. Хотелось показаться крутым, "мущинкой" (любимое выражение О. С.) А уж если его возьмут и он выскажет свои мнения прямо и резко, то едва ли его выпустят на свободу.

И все-таки Чернышевский отдался нарождавшейся любви. Доводы книжного рассудка подчинились власти пылкого сердца. А его воля подчинилась О. С., тем более, что он отлично чувствовал, что она сама ведет их отношения к браку. Как он хотел "спасти" Ольгу Сократовну от семейных отношений! И все-таки иногда выбор О. С. удивлял и занимал Н. Г. Ч.:"и почему она решилась выйти за него?" Ольга Сократовна ответила как-то: "Вы мне нравитесь, но я не влюблена в вас. Да разве любовь необходима? Разве всегда женятся по страсти? а все-таки живут весьма хорошо".

Товарищ Н. Г. Ч. по семинарии, тоже учитель саратовской гимназии Ф. И. Палимпсестов и одновременно поклонник О.С. неоднократно предупреждал его о странности О. С., об её увлечениях, о слухах, ходивших о ней: "Ей непременно хочется вскружить голову всем, кто бывает и одном обществе с нею; вышедши замуж, она будет продолжать делать то же самое". Но Чернышевский не внял, он давно решил: "даже если сна будет любить не меня, а другого — все равно я готов на это, я перенесу это. Только бы иметь её своей женой. Теперь у меня одна забота: деньги, деньги, деньги, чтобы она жила в полном довольстве. Будут и деньги. Будут. И она будет счастлива со мною. И я буду счастлив её счастьем".

Выйдя замуж, О.С. стала держаться ещё свободнее. Теперь её уже ничто и никто не сдерживали и не стесняли, а менее всего — беззаветно любивший её муж. Он не только на словах, но и на деле стал её "покорным слугою".

Молодожены вскоре переехали в Петербург, где Ольга Сократовна быстро вписалась в столичные развлечения. И ничего, что финансы их были очень ограничены. Николай Гаврилович получал 40 рублей в месяц, как учитель, и около 10 рублей в месяц зарабатывал, как писатель. Веселость, беззаботность и необузданность О. С. ширились. Успех в обществе вскружил ей голову, и она не отдавала себе отчета как в действиях своих, так и в деньгах, которые, вместе с увеличивавшимся заработком мужа прибывали с году на год и которыми она сорила направо и налево.

Каждый жил как хотел. Чернышевский, уединяясь в кабинете для работы, поглощенный своими идеями и желанием заработать денежку для любимой женщины, чувствуя к тому же, что времени мало и надо спешить. Жене он предоставил жить согласно её влечениям, был счастлив её весельем, её радостью, тем, что Фурье называл "страстью влечений". Страшно, наверное, было посмотреть на Н. Г. Ч. со стороны: руки тряслись, мезги усиленно работали. Он никогда не мог спать после обеда, как другие благодушные литераторы, да и ночью иногда спал по 2–3 часа. Бывало, и ночью проснется, вскочит и начнет писать. Сидел почти всегда в кабинете, минут на пять заскочит в половину, занимаемую О. С., поцелует руку, столкнется с очередным студентом-грузином, пошутит, мол, не ко всем безотказна его супружница, вот пока новенькому не обломилось, утешит несчастного и сейчас же, совершенно счастливый, вернется к себе, уткнется в бумаги.

Родился сын Сашенька. его О.С. свезла в Саратов, следующий сын Виктор пожил недолго, умер, потом родился Миша, будущий биограф и издатель отцовского наследия.

Стоит заметить, что в многочисленной семье саратовского врача Сократа Евгеньевича Васильева и жены его Анны Кирилловны (генеральской дочки, между прочим) было три дочери: Ольга, Анна и Эрмиония. Они получили, как тогда было принято, домашнее воспитание. Изучили французский язык у пленного француза Савена, были обучены изящным рукоделиям и танцам.

Ольга Сократовна вообще-то пошла характером в отца — такая же бойкая и живая. А сестры, наоборот, являли противоположность старшей, хотя и находились под её большим влиянием. К тому же по правилам, принятым в семье, младшие были обязаны говорить старшей "вы", называть её "Ольга Сократовна" и целовать ей руку.

Стоит также заметить, что Анна Сократовна (бывшая младше Ольги на девять лет) впоследствии стала невестой Н. А. Добролюбова (5 февраля 1836 29 ноября 1861), сподвижника Н. Г. Чернышевского. Восемнадцатилетней девушкой она приехала из Саратова в Петербург осенью 1858 года.

Молоденькую провинциалку мгновенно закружила столичная жизнь, к которой уже привыкла её старшая сестра. Днем — катание на лошадях, Гостиный двор, экзотические покупки. Вечером — театр, маскарады, музыка, пение.

Николай Александрович познакомился с Анной Сократовной в марте 1859 года. К этому времени он, кстати, уже прекратил свои отношения с Терезой Карловной Гринвальд, считая, что она, увы, несравненно ниже его по развитию, образованию и положению в обществе. Впрочем, надо отдать должное борцу за интересы простонародья: до конца жизни он поддерживал её материально, помог, как говорится, встать на ноги и даже научиться зарабатывать самостоятельно.

Николай Александрович часто прогуливался по Невскому вместе с Ольгой Сократовной и Анной. В апреле уже ему показалось, что и со стороны Анны Сократовны "проглянула какая-то нежность, как будто начало возникающей любви". "Это было для меня так ново и приятно, что я не мог не обратить своего внимания на чувство, возбужденное во мне этим случаем", — признался он в письме к И. И. Бордюгову. В том же письме он пытался прогнозировать: "Весь интерес пропадет, как только я узнаю, что на меня полюбила… Если б она была столько умна, что весь век могла бы держать меня в таком состоянии, я бы завтра же на ней женился… Но я знаю, что таких умных женщин на свете нет, и потому развязка моего любезничанья очень близка. Я даже, по всей вероятности, не стану ждать того, чтобы она действительно меня полюбила, с меня довольно будет убедиться, что она совершенно готова на это".

Однако, жизнь оказалась серьезнее и коварнее романтических прогнозов писателя. В мае 1859 года он восторженно проживает на даче вместе с Чернышевскими, беседует и прогуливается по окрестностям с Анной Сократовной. а в это время по Петербургу уже вовсю поползли сплетни об его близких отношениям с Ольгой Сократовной. Даже Анна Сократовна ревнует его к старшей бойкой сестре, грозит оставить его "в круглых дураках".

В полном смятении Николай Александрович съезжает с дачи Чернышевских, две недели живет среди других лиц, но чувство не остывает. Успокоившись, он возвращается снова на ту же дачу и просит Анну Сократовну стать его женой. Почти добивается благосклонности. Однако получает все-таки отказ.

В старости Ольга Сократовна проговорилась К. М. Федорову об одном случае, когда она, нарядившись в шаль сестры, подшучивала над близоруким Добролюбовым, который приняв её за Анну, объяснялся в любви и в очередной раз просил руки.

Думается, что с молодым страстно-влюбчивым критиком, умело манипулируя кокетством Анны, не раз ещё шутила сама Ольга Сократовна, нередко проявляя присущие ей властность и безжалостность. Она сама, кстати, так охарактеризовала себя в письме А. Н. Пыпину: "Пусть люди опять говорят, что я бесчувственная, делаю так потому, что так нужно".

Проглядывали в решениях и действиях Ольги Сократовны эгоизм, желание первенствовать, ни в коем случае не делиться лакомым куском жизни. Когда, например, она подметила, что обычное расположение её сестры к Добролюбову неожиданно перешло уже в более серьезное чувство и Анна, наконец, согласилась на брак с Николаем Александровичем, то Ольга Сократовна решительно выступила против этого брака.

Она привела Добролюбова как провинившегося мальчишку в кабинет к Чернышевскому со словами: "Держи его, а я пойду бранить Анюту. Они явились ко мне объявить, чтобы я повенчала их. Я и хвалила их тебе: пусть он сидит у нас. Но какая же жена ему Анюта? Она — милая, добрая девушка; но она пустенькая девушка. Соглашусь (ли) я испортить жизнь Николая Александровича для счастья моей сестры? Он и мне дороже сестры, хотя я дура необразованная. Я необразованная, сама себя стыжусь и ненавижу за это. Но все-таки я понимаю, моя сестра — не пара Николаю Александровичу. Когда ты можешь ехать в Саратов? Ты отвезешь туда Анюту!"

Не правда ли, элементарная женская ревность так и сквозит в этом взволнованном монологе! Что ж, Чернышевский в очередной раз послушно выполнил решение обожаемой супруги и в конце лета 1859 года отвез бедную, также покорившуюся железной воле старшей сестры Анюту назад домой, в Саратов, к отцу и матери.

Перед разлукой Анна Сократовна и Добролюбов "все плакали, сидя рядом, и по временам обнимались. Добролюбов плакал как девушка", — сочуственно напишет Николай Гаврилович А.Н. Пыпину. вспоминая эти волнующие события двадцать лет спустя.

А сам Добролюбов изольет свои страдания в начале сентября 1859 года в письме Бордюгову: "У меня остался только её портрет, которые стоит того, чтоб ты из Москвы приехал посмотреть на него. Я часто по несколько минут не могу от него оторваться. Это — такая прелесть, что я не знаю ничего лучше".

А ещё через две недели он жалуется тому же адресату: "еще любви безумно сердце просит… Последнее обстоятельство едва ли не самое ужасное, по крайней мере в настоящую минуту. Что ты станешь делать: дрянь мне не нравится, а хорошим женщинам я не нравлюсь. Просто хоть топись. Хочу все "иссушать ум наукою бесплодной" и даже отчасти успеваю надуть самого себя, задавая себе усиленную работу. Но иногда бывает необходимость выйти из дома, повидаться с кем-нибудь по делам — и тут обыкновенно расстраиваешься на целый день. Несмотря на мерзейшую погоду, все мне представляется на свете таким веселым и довольным, только я совершенно один, недоволен ничем и никому не могу сказать задушевного слова. В такие минуты я жалею об А. С."

Добролюбов не раз высказывал Чернышевскому свое негодование на Ольгу Сократовну, которая между тем как ни в чем ни бывало продолжала шутить и кокетничать с Николаем Александровичем и даже поддразнивать его. Так 15 июня 1861 года (за четыре месяца до смерти критика) она пишет ему в Италию, где он лечился от туберкулеза: "Возвращайтесь поскорее, миленькой Добролюбов! Мы так соскучились об вас! Я в особенности. Серьезно говоря: кроме вас никого не осталось у меня из друзей моих. Вам только осталась верна — а то всех уж разлюбила. Приезжайте, приезжайте.

Лапуничка думает ехать в Саратов, так пожалуйста и для него возвращайтесь как можно поскорее.

А какую я вам невесту приготовила, просто чудо! Младшую сестренку. Очень миленькая госпожа. На меня похожа, только гораздо лучше. Она приедет с Лапиничкой.

Ну, прощайте. Будьте здоровы и веселы.

Любящая вас душой и телом Черная женщина".

Откровеннее некуда. А Лапуничка — прозвище Н. Г. Чернышевского. Младшая сестренка — Эрмиония Сократовна, которую Николай Гаврилович действительно привез с собою из Саратова в Петербург в сентябре 1861 года. За ней почти сразу же приударил Н. Я. Николаидзе, а Ольга Сократовна, очевидно тоже немедленно взревновав, летом 1862 года увезла Миночку обратно в Саратов. Позже Эрмиония было поступила в монастырь, но скоро ушла оттуда; стоит обратить внимание, что в молодости она совершила попытку самоубийства — травилась серными спичками, но её успели спасти, впрочем, она осталась на всю жизнь инвалидом, отказали ноги.

Такое вот письмецо, неизвестно только, что ответил на него Добролюбов. А Анна Сократовна в свою очередь вышла ещё 17 августа 1860 года в Саратове замуж за телеграфного офицера Каспара Павловича Малиновского. Причем, знакомство с женихом состоялось крайне романтично: Анна Сократовна купалась в Волге и стала тонуть, а бравый Малиновский её спас. Поддавшись нажиму близких, она вышла за него замуж, хотя и не любила его.

Через шесть лет Анна Сократовна умерла, оставив новорожденную дочь. Кстати, последняя, Варвара Александровна Буковская, пересказывала легенду, мол, "моя мать была глубоко несчастлива с ним (отцом), и когда, после моего рождения, у неё сделалась родильная горячка, и ей давались лекарства, она их выливала, не хотела лечиться: не хотела жить. Так и не выздоровела".

Психические странности, видимо, отличали всех сестер Васильевых.

Ольга Сократовна жила в кайф: поиграв утром с ребенком, отдав повару распоряжение об обеде, она с очередным молодым поклонником отправлялась кататься или ехала в лавки, в Гостиный двор, где накупала множество бессмысленней ерунды. По вечерам О. С. выезжала в оперу, на балы или устраивала вечеринки у себя дома. Выбежит, бывало, из парадного и прислушивается к музыке, гремящей из окон её квартиры, и обращается к прохожим: "Слышите! Это Чернышевские гуляют! Везет же людям!" Прохожие шарахались, некоторые посмелее пытались пощупать дамочку. Иногда Ольга Сократовна не противилась. А зимой она любила кататься на тройках с бубенцами, песнями и гиканьем. Сама хватала вожжи и правила лошадьми. Заигрывала с попутными кавалерами. Как-то чуть великого князя не соблазнила. Очень сокрушалась в старости, что не довела дела дело до желанного конца. Летом же обожала пикники и шашлыки. Каталась на лодке. убранной ковром.

Катастрофа разразилась, как и водится, внезапно. Она не только ошеломила О. С., но и сразила её навсегда. Н. Г. Ч. был арестован 7 июля 1862 года и заключен в Алекееевский равеллин Петропавловской крепости. Первый допрос состоялся только 30 октября 1862 г. Зато "повезло" русской словесности: за 3 с половиной месяца Н. Г. Ч. накропал свой знаменитый роман "Что делать?", "чудище обло", почти полтора столетия мучивший школьников и абитуриентов высших учебных заведений. Разве что соискателям ученых степеней по филологии он помог благодатностью и пробойностью темы. Публика прочитав роман в журнале "Современник", замлела: какие же люди бывают на земле! Гвозди бы делать из этих людей, на гвоздях же спящих! И автор, наверное, такой же герой, страстотерпец! Виват ему!

Кстати за несколько дней до ареста Н.Г.Ч. предупреждали высоко поставленные знакомые, что ему следует уехать за границу, следует спасаться, но наш фарисей отмахнулся, мол, с оформлением заграничного паспорта замучаешься, да и в глубине души этот прирожденный мазохист надеялся — за народ пострадать… Ему предъявили три пункта обвинения: сношения с Герценом, составление прокламаций к барским крестьянам и подготовление к возмущению. Улик не было. Н. Г. Ч. был осторожен и предусмотрителен, но власти, повторю, пошли на подлог.

О. С. незадолго до ареста мужа уехала в Саратов, вначале она считала, что все должно скоро и благополучно закончиться. Вот только — денег становилось все меньше и меньше, хотя были проданы лошади, экипажи, квартирная обстановка в Петербурге. А в Саратове она жила по-прежнему: держала лошадей, выезжала. Потом О. С. забеспокоилась, в январе 1863 г. приехала в Петербург. Жить ей пришлось у Пыпиных, гостьей, а не хозяйкой, единственным развлечением оставались Гостиный двор и опера. Следствие по делу мужа затягивалось, что чрезвычайно раздражало О.С. Ее стала одолевать скука, увеличилась нервозностъ, стали повторяться припадки истерики. Но вот были получены деньги за "роман" в "Современнике" и О. С. заторопилась в Саратов, будто бы "за детьми". Приехав в Саратов, О. С. только на минуту зашла к родне взглянуть на Сашу (сына) и спешно уехала в Хвалынск, не взяв сына с собой, несмотря на все его просьбы. Отведя душу (и тело) в Хвалынске, месяца через 3–4, она стала бывать в Петербурге наездами, мотаться по стране, рассеивая себя странствиями, то в Москву, то в Нижний.

Участь Чернышевского была решена 17 февраля 1864 г., когда было подписано определение Сената. После гражданской казни в 6 утра 19 мая 1864 г. он был послан в Сибирь на каторжные работы.

О. С. не была по натуре жертвенной, не последовала она примеру "декабристок", она была не сибирячкой, а сибариткой и только через 2 года летом 1866 г. О. С. решила навестить мужа вместе с 8-летним сыном Мишей. Пробыла в Кадае она всего 4 дня и, даже не отдохнув с дороги, тронулась в обратный путь. А Н. Г. Ч. в ссылке читал и писал, и написанное почти всегда уничтожал. Чтобы рассеяться от долгого сидения за письменным столом, он выходил иногда во дворик около тюрьмы, но за ворота его не выпускали. Он обрюзг, всегда был одет в теплое пальто. Физически Н. Г. Ч. не работал, обязательных работ тогда ссыльным не полагалось, да по своей близорукости и попросту по интеллигентскому неумению Н. Г. Ч. ничего и не мог. Он только путался под ногами и мешал товарищам колоть дрова, топить печи и возить на себе воду. Они отмахивались от него, как от назойливой навозной мухи. И шел он опять к себе в комнату, ставил самовар и порой угощал чаем приходивших к нему, затевая долгие беседы. Н. Ч. любил устные импровизации, особенно в зимние долгие вечера, и кажется был неплохим устным рассказчиком, на бумаге же все выходило уныло, блекло, скучно, вторично, и он опять писал и уничтожал написанное.

Царь пожалел узника и сократил ему, мужу вздорной Сократовны, срок ссылки наполовину: вместо 14 лет определил 7. Однако вместо ожидаемого освобождения 2 декабря 1871 г. Чернышевского вместо Красноярска или Иркутска перевели в якутскую глушь, в Вилюйский острог, где его "заживо погребли". О. С. не могла разделить участь мужа и не хотела заниматься воспитанием сыновей. Она злилась на всех и вся, сходила с ума от вынужденного скромного существования, ведь денег не было. Крупных денег. Она искала рассеяния, переезжая с места на место, развлекая себя случайными встречами, которые напоминали ей её былую неотразимость, но и случайные партнеры не могли исцелить её.

Н. Г. Ч. в Сибири, конечно, мучительно страдал за свою "голубку" неоднократно пытался он поссориться в письмах с ней и поссорить её с родней (последнее удалось), чтобы подвести О. С. к выбору свободы, чтобы она могла вступить во второй, более удачный брак. Но О. С. не поддержала его замысел, а просто жила в свое удовольствие. Вера Александровна Пыпина, племянница Чернышевского, вспоминала О. С. в меблированных комнатах на Бассейной, окруженную массой котят, жалующуюся как всегда, на нездоровье, всегда полуодетую. В тех же комнатах жил и постоянно входил молодой человек в мундире, Витман, кажется его звали. Девочке казалась тогда это неловким и странным. А все-таки молодец О. С., вкусу к молоденьким "мущинкам" не изменяла.

Та же В. А. Пыпина была уже взрослой девушкой, когда Н. Г. Ч. получил разрешение вернуться из ссылки и стал жить в Астрахани. О. С. было уже 50 лет. Свова появились приличные деньги и мадам снова вошла в роль светской львицы. Как-то после обеда О. С. предложила Пыпиной проехаться в её "любимый Павловск". Там они сидели на круглой скамье под ёлкой, на "любимом месте" О. С. и слушали музыку. И О. С. предалась воспоминаниям, как сиживала она, бывало, в окружении молодых поклонников, как перегонялась на рысаке с великим князем Константином Николаевичем, закрыв лицо вуалью, иногда спуская её, чтобы поразить князя огненным взглядом, как был он заинтригован, вообще, как многие мужчины её любили. "А вот Иван Федорович (польский эмигрант Савицкий, впоследствии врач во Франции и во Львове) ловко вел свои дела, никому и в голову не приходило, что он мой любовник… Канашечка-то знал: мы с Иваном Федоровичем в алькове, а он пишет себе у окна…"

После воссоединения супругов в Астрахани осенью 1883 г. жизнь их не стала краше. Чернышевский весь опять ушел в работу, чтобы обеспечить постаревшую "голубку". Он (под псевдонимом Андреев) перевел 11 томов из пятнадцатитомной "Всеобщей истории" Вебера. А О. С. никак не могла привыкнуть к новому Н. Г. Ч., на неё постоянно находили припадки истерики, никакие лекарства не помогали. Против климакса тогда ещё не было лекарств. В конце концов — уже после смерти писателя в Саратове, где он прожил менее полугода — в августе 1916 г. в местных газетах промелькнуло сообщение, что О. С. поместили я богадельню. Она так и не смогла ужиться в родной семье. В богадельне она провела два года. Жалкая, выжившая из ума старуха ссорилась, как и прежде, со всеми, беспомощно плакала (Н. Г. Ч., впрочем, тоже с юности плакал охотно и часто. Вот они "шестидесятники"), жаловалась, что "обижают вдову Чернышевского, вдову Чернышевского обижают…"

Скончалась О. С. в день своего ангела 11 июля 1918 г. на восемьдесят шестом году жизни. На 29 лет она пережила своего знаменитого мужа, Сладкая парочка: страстотерпец-канашечка и его похотливая муза. Хотя чем черт не шутит: повернется время и снова будут писать об Ольге Сократовне и Николае Гавриловиче с придыханием и благоговейным почтением, и снова будут охаивать Набокова за его "Дар", попрекая, что не каждое лыко в строку.

Р.S. В. И. Ленин очень любил Чернышевского. Только в его семье наоборот скорее Надежда Константиновна играла роль Н. Г. Ч., а Владимир Ильич был сродни О. С., впрочем более скрытничая, засветившись лишь с Инессой Арманд. Как-то Крупская, оборотившись на ветру к Луначарскому, с мягкой грустью сказала ему: "Вряд ли кого-нибудь Владимир Ильич так любил… Я думаю, что между ним и Чернышевским было много общего".

Р.Р.S. Все вышеприведенные факты были опубликованы в нашей стране в советское время. уже после октябрьского переворота. А роман "Дар" Набокова вышел в свет в Париже в 1937 году. Странные бывают сближения.

ЗВЕРЬ, УКРОЩАЕМЫЙ ТОЛЬКО ЛЮБОВЬЮ

Любовь всегда иррациональна, вряд ли можно с точностью объяснить, что связывает тех или иных людей долгие годы, когда секс может перейти в нудную обязанность, а нежелание менять излюбленные привычки и место обитания равносильно самозаточению.

Тургенев, самый светлый наш национальный гений, не зря писал: "Любовь сильнее смерти и страха смерти; только ею, только любовью держится и движется жизнь". Не правда ли, отсюда рукой подать, да вообще расстояние короче воробьиного носа до державного сталинского одобрения горьковской "Девушки и смерти": "Эта штука посильнее, чем "Фауст" Гете. Любовь побеждает смерть".

Но вот в реальной жизни Иван Сергеевич Тургенев, красивый вальяжный русский барин, богатый и суперталантливый, как-то недопроявил себя, даже семьи не завел, сорок лет проваландался с заморской певичкой, даже жизнь закончил приживалом, подкаблучником чужой жены, кулаком по столу не грохнул, зеркал в кабаках не бил и оставил наш народ в недоумении аж на полтора столетия: что на мужика за блажь нашла, дурь непонятная; опоила, видно, его иноземка зельем приворотным да и свела в могилу, обобрав притом до нитки. Так вот примерно судат и рядят об отношениях великого русского писателя и знаменитой французской артистки второе столетие, а в свое время князь П. А. Вяземский сочинил даже эпиграмму с пасквильным оттенком на Ивана Сергеевича, недоумевая по поводу странной его страсти:

Талант он свой зарыл в "Дворянское гнездо". С тех пор бездарности на нем оттенок жалкий, И падший сей талант томится приживалкой У спавшей с голоса певицы Виардо.

И сегодня Сергей Соловьев нашел вроде бы немалые деньги, чтобы скоропостижно поставить феерический "костюмный" фильм-оперу, где в центре та же нашумевшая пара их малопонятные интимные отношения.

А таким ли однолюбом был Тургенев, только ли брак втроем, столь привычный для наиболее продвинутых наших отечественных интеллектуалов, держал его в своих цепких объятиях?

Иван Сергеевич Тургенев родился 9 ноября 1818 г. (следовательно в этом году ни много ни мало, а 180 лет со дня его рождения) в г. Орле в семье полковника елисаветградского кирасирского полка Сергея Николаевича Тургенева и дочери богатого орловского помещика Варвары Петровны, урожденной Лутовиновой. Вскоре семья поселилась в селе Спасское-Лутовиново (в десяти верстах от г. Мценска). Когда Ванечке было 4 года вся семья (у него было ещё два брата: старший Николай и младший Сергей) отправилась в длительное путешествие по Европе: Германии, Швейцарии, Франции и Австро-Венгрии. Тогда-то Ванечка чуть не погиб; в бернском зоопарке он свалился в яму к медведям и отец едва подхватил его уже на лету. Позже он так сильно заболел, что с него даже сняли мерку для гроба, настолько уверенные в скорой смерти ребенка.

По возвращении три года прошли в Спасском-Лутовинове, в охоте и рыбалке, других деревенских развлечениях. Учеба велась на дому. В 1827 г. Тургеневы переехали в Москву в новоприобретенный дом на Самотеке (сейчас Садово-Самотечная, 12). Ванечка учился в пансионе Краузе, потом в пансионе Вейденгаммера, который вспомнится в рассказе "Яков Пасынков".

Летом 1833 г. (т. е. накануне 15-летия) Иван испытал первую любовь ко княжне Екатерине Шаховской, которую позднее опишет в повести "Первая любовь". В этом же году он стал студентом словесного факультета Московского университета, а на следующий год перевелся на историко-филологическое отделение философского факультета Петербургского университета. 30 октября 1834 г. отец Тургенева умер в Петербурге. Примерно в это же время Иван начал писать стихи, позднее пробовал переводить поэму Байрона "Манфред" и трагедии Шекспира "Отелло" и "Король Лир".

Жизнь шла своим чередом: зимой — Петербург, летом Спасское-Лутовиново.

Весной и летом 1837 г. он дважды выпадывал из дрожек, вывихивал плечо и ломал руку. В № 1 плетневского "Современника" за 1838 г. появилось первое опубликованное стихотворение "Вечер". Весной того же года Иван Сергеевич отправился за границу "доучиваться" в Берлинском университете. Вместе с ним на пароходе "Николай I" ехали П. А. вяземский и жена Ф. И. Тютчева с дочерьми. В ночь на 19 мая неподалеку от Травемюнде парход сгорел в море. Тургенев активно помогал спасаться пассажирам, отдал сюртук и сапоги полуодетой жене Тютчева, которая все-таки простудилась и 27 августа того же года умерла.

Летом он путешествовал по Германии, в сентябре начал слушать лекции (в основном по медицине) в Берлинском университете. Увлекся философией Гегеля, чьи произведения Тургенев знал почти наизусть. Поселился в одной квартире с Грановским, Неверовым и Станкевичем, они вместе учились и развлекались, знакомились с достопримечательностями Берлина и его окрестностей.

Время летело быстро. Тургенев объездил уже почти всю Европу, хотя уже мучило недомогание. Надо сказать, Иван Сергеевич всю жизнь панически боялся холеры, заразы (позднее такая же мания была у Маяковского) и даже в юные годы часто и много лечился. Весной 1841 г. занятия в Берлинском университете закончились, морем он прибыл в Петербург, откуда выехал в Москву и уже вместе с матерью вернулся в Спасское-Лутовиново. Летом он увлекся и сблизился с Авдотьей Ермолаевной Ивановой, белошвейкой "по вольному найму" в доме его матери. У них позднее родилась дочь Полина.

С 10 по 16 октября Тургенев жил в тверском имении Бакуниных (с Михаилом Бакуниным, другом Станкевича, он познакомился в Берлине годом ранее). В Премухино Иван Сергеевич охотно общался с братьями и сестрами Михаила. Здесь-то он и пережил новое увлечение. на этот раз Татьяной Бакуниной, с которой начался запутанный, "философский" роман. Надо заметить, что в своих увлечениях Тургенев вел себя эдаким "мямлей", маменькиным сынком, предпочитая давать инициативу женщине, приближая её и отдаляя, словно рыбу на крючке. Была-была в нем определенная женофобия, что неудивительно при такой властной матери, активно менявшей своих любовников. Это её он вывел потом в "Муму" — барыню-самодурку, сладострастно терзавшую своих крепостных.

Вся осень и зима прошла во встречах с Татьяной Бакуниной в Торжке, Премухино и Москве. Январь и февраль — в основном в Москве. В журналах печатаются его стихи. Весной Тургенев приехал в Петербург сдавать экзамены на степень магистра философии. Сдал экзамены по философии и латинской словесности, но закрутился, заленился, диссертацию не дописал и университетским профессором философии, как полагал вначале, не стал.

26 апреля 1842 г. родилась дочь Полина. Бабушка забрала её почти сразу у матери и воспитывала в селе среди дворни, точно также притесняя малютку. Тургеневу было не до дочери. Роман с Татьяной трещал по швам. Летом 1842 года Тургенев в очередной раз уехал за границу. С матерью у него перед этим произошла размолвка, она держала его на коротком денежном поводке, не давала не то что роскошествовать, а просто вынуждала залезать без конца в долги. За границей он познакомился е немецким поэтом Георгом Гервегом, который несколько позже стал причиной семейной драмы Герцена. В начале декабря вернулся в Петербург и поступил на службу чиновником особых поручений при министре внутренних дел Л. А. Перовском. Начальником Тургенева во время его службы будет писатель В. И. Даль. Пишет поэму "Параша", рукопись которой дает читать Белинскому, одобрившему её публикацию. После выхода поэмы отдельным изданием её расхвалил в "Отечественных записках" Белинский, к которому присоединились в одобрении критики Валериан Майков и Аполлон Григорьев.

28 октября 1843 г. Тургенев познакомился с Луи Виардо, мужем французской певицы Полины Виардо, приехавшей в Петербург на гастроли. Они встретились на охоте, и уж затем Иван Сергеевич был представлен певице, которая позже рассказывала, что Тургенева ей охарактеризовали как молодого помещика, славного охотника, приятного собеседника и скверного поэта. Певица же произвела на Тургенева неизгладимое впечатление. Он не пропускал ни одного представления оперы с её участием. В то время Тургеневу было 25 лет, а Полине — 22.

Полина Виардо-Гарсиа происходила из испанской семьи знаменитых певцов: и её отец Мануэль Гарсиа, и мать Жоакина Ситше, а также её брат Мануэль и старшая сестра Мария Фелиция, по мужу Мамбран прославились певческими дарованиями во всей Европе. Полина родилась в 1821 г. и уже в 20 лет вышла замуж за Луи Виардо, директора парижского итальянского театра, в котором она дебютировала. Супруг был на 20 лет её старше и помимо административной деятельности приобрел некоторую известность как литератор, переводчик, в частности он перевел на французский "Дон-Кихота", а позднее переводил и произведения Тургенева.

Заметим, кстати, что Тургенев во многих своих повестях и романах достаточно автобиографичен и чаще всего он изображает бессильно рефлектирующих мужчин и тонко чувствующих женщин-девушек, жаждущих цельного чувства и не находящих отклика. Позднее, разочарованный, как и Герцен, общественным движением 40-х годов в Европе он напишет: "В каждом человеке сидит зверь, укрощаемый только любовью". Рукой подать до Ницше и ницшеанства.

Итак, личное свидание Ивана Сергеевича и будущей владычицы его сердца состоялось 1 ноября 1843 г. А переписка между ними возникла в 1844 г., где и зафиксировано с документальной точностью нечто, связующее их: "Я хотел бы заглянуть здесь в наши маленькие комнатки, но теперь там кто-то живет" (письмо от 9 марта). Что-то произошло между ними в этих "наших" комнатках. Этот знаменательный день первого свидания Тургенев запомнил навсегда. В 1850 г. именно в тот же день 1(13) ноября он написал ей из Петербурга в Париж: "Привет вам, самая дорогая, любимейшая, привет после семилетней дружбы в этот священный для меня день! Дал бы Бог, чтобы мы могли провести вместе следующую годовщину этого дня и чтобы через 7 лет наша дружба осталась прежней. Я ходил сегодня взглянуть на дом, где я впервые семь лет тому назад имел счастье говорить с вами. Дом этот находится на Невском против Александрийского театра; ваша квартира была на самом углу, — помните ли вы? Во всей моей жизни нет воспоминаний более дорогих, чем те, которые относятся к вам… Мне радостно ощущать в себе после семи лет все то же глубокое, истинное, неизменное чувство, посвященное вам; сознание это действует на меня благодетельно и проникновенно, как яркий луч солнца; видно, мне суждено счастье, если я заслужил, чтобы отблеск вашей жизни смешивался с моей! Пока живу, буду стараться быть достойным такого счастья; я стал уважать(себя с тех пор, как ношу в себе такое сокровище. Вы знаете, — то, что я вам говорю, — правда, насколько может быть правдиво человеческое слово… надеюсь, что вам доставит некоторое удовольствие чтение этих строк… А теперь позвольте мне упасть к вашим ногам".

У Полины было множество поклонников, Тургенев не раз испытывал ревность (не к старому мужу, нет) к соперникам. Так П. В. Анненков рассказывал, что Виардо весьма отмечала своим вниманием молодого Гедеонова, сына директора театров, к которому Тургенев настолько сильно ревновал, что написал резкую рецензию на драму Гедеонова "Смерть Ляпунова". И все-таки Полина выделила Тургенева, приняла его любовь, позволила ему не просто поклоняться ей, как певице, но и как женщине (конечно, ей, некрасивой, льстила страсть белокурого красавца-гиганта, русского медведя!), не скрывая чувства; больше того, она сама отмела в сторону светские приличия, принимая его уже в 1845 г. запросто, как члена семьи, пригласив его жить на семейной даче. И отношения эти, продлившиеся 40 лет, стали основой, стержнем эмоциональной жизни русского гения, сыграли неоценимую роль в создании полнокровных образов великих романов.

Кстати, 4 декабря 1844 года Белинский отправил Татьяне Бакуниной письмо об увлечении Тургеневым итальянской оперой. А 9 января 1845 г. уже сам Тургенев написал А. А. Бакунину: "Месяца через два я оставлю Россию — может быть — надолго; глаза мои стали очень плохи; и одно серьезное лечение может мне принести некоторое облегчение". Вот они, обмолвки и иносказание по Фрейду!

Февраль 1845 г. Иван Сергеевич провел ещё в Москве, где в это время проходили гастроли Полины Виардо. А 18 апреля 1845 г. он уволился со службы в Министерстве внутренних дел с чином коллежского секретаря. И 10 мая вместе с семьей Виардо выехал за границу "для излечения болезни". Жил сначала в Париже, потом в имении Виардо в полюбившемся навсегда, не менее Спасского-Лутовиново, Куртавнеле, где ходил с Луи Виардо на охоту, а по вечерам слушал пение Полины для них двоих. "Самое счастливое время" его жизни, по признанию писателя. Куртавнель было симпатичное местечко в мягком, зеленом, культурном пейзаже Иль-де-Франса. Замок был старый, времен короля Франсуа I, с толстыми стенами из серого камня, окруженный рвами, наполненными водою; крыша его, высокая и крутая, заросла мхом. Все здание глядело несколько строго своими глубокими окнами. Обстановка внутри была модернизирована и вполне уютна. Перед главным подъездом располагалась просторная лужайка, пестревшая прелестным ковром из красивых цветов. Её оттеняли роскошные каштаны и тополя. Позади дома простирался обширный парк. Далеко кругом расстилались поля, перерезанные светлыми речками, а ещё дальше окаймленными остатками безбрежных лесов старой Галлии.

Три года позднее — с 1847 по 1850 — были полностью проведены Тургеневым за границей в тесном общении с Виардо. Она пела на разных площадках, то на сцене Королевской оперы в Берлине, то в Дрездене, где исполняла партию в опере Мейербера "Гугеноты". Тургенев постоянно следовал за своей пассией. Он восхищался её триумфом в "Норме". Любовался не только артистическими, но и просто женскими достоинствами. Впрочем, был в этом не одинок и не оригинален. Так историк Мишле, композитор Берлиоз, поэт Гейне, прославленная Жорж Санд… А Альфред де Мюссе восклицал: "Да, гений, дар небес! Это он переливается через край в Полине Гарсиа, как щедрое вино в переполненном кубке". Восторженный поэт написал несколько стихотворений, увлекся настолько, что предлагал юной артистке (ей тогда было 16 лет) руку и сердце.

Чем же брала сердца мужчин (и женщин, на примере Жорж Санд, впрочем, бисексуалки) в полон Полина? Ведь она не отличалась красотою в настоящем смысле: черты лица её были резкие и крупные, рот обрамлен выдвинутыми вперед губами. (Недаром сегодня, продвинутые девушки-женщины подкачивают в губы гель. Только оглянитесь вокруг, форменные мулатки и негритянки!) Но большие глаза были непобедимо великолепны, когда блистали пламенным подъемом художнического вдохновения. Вся внешность её была сценически обаятельна, поза оригинальна и безукоризненно изящен и чуток её вкус.

Впрочем, мать Тургенева, женщина простая, без интеллигентских выкрутасов и судила попросту, она безуспешно протестовала. упрекала приворожившую сына "проклятую цыганку", как она называла (обзывала) Полину Виардо. Не только Полина, но и заграница пришлись Тургеневу по душе (и по телу). Он уже не мог дышать спертым воздухом николаевской России, николаевской эпохи, так же, как Герцен, как Огарев, как Бакунин, как многие истинно русские люди! Именно Запад дал ему возможность (иллюзию?!) свободы и он пытался сражаться с ненавистным ему режимом единственным по-настоящему пригодным и возможным для него оружием художнического слова.

В 1847 "Современник" продолжил публиковать его рассказы ("Бурмистр" и "Контора", Некрасов сообщил письмом, что намерен издать его рассказы отдельной книгой под названием "Записки охотника".

В время волнений в Париже в июне 1848 г. Тургенев был арестован и чуть не расстрелян. По счастью его узнала в лицо одна француженка и писатель отделался домашним арестом. Осенью он рискнул путешествовать по Франции: Лион, Валанс, Авиньон, Ним, Арль, Марсель, Тулон и Гиер. Многие названия звучат как музыка для нашего русского сердца!

Тогда же его посетил приступ холеры (а впрочем, может и мнительности) и его спас Герцен, выходив его на своей квартире.

В 1850 г. 17 июня он выехал в Россию и в отношениях с Полиной наступил очередной перерыв в 6 лет. (Мне кажется, именно перерывы были резервуаров вспышек нового чувства). Жажду общения, усиливающуюся в разлуке с любимым существом, он утолял письмами, наполненными беседами обо всем на свете и прежде всего об искусстве. Полине Виардо Тургенев поверял многое из того, что не всегда мог доверить — увы! — подцензурной прозе. В это время Герцен (после неудачи движений 40-х годов во Франции и в Германии) разочаровался в западном социализме, а Тургенев не только не верил демократии, но и вообще не доверял человеческой натуре и человеческой свободе, помните, "в каждом человеке сидит зверь, укрощаемый только любовью". И ещё одно, не менее актуальное и сегодня: "из всех европейских народов именно русский менее всего нуждается в свободе".

В июле 1850 г. он остановился в Москве, но, поссорившись с матерью, уезжает вместе с братом Николаем в родовое имение отца — Тургенево. 23 октября 1850 г. он отправляет из Петербурга дочь свою Полину (от белошвейки) в Париж, к Виардо, которая сама предложила взять 8-летнюю девочку на воспитание в свой дом. Тоже немаловажный акт дружбы-любви. Дочь стала таким образом ещё одной ниточкой (а то и канатом), связующей загадочную пару.

16 ноября 1850 г. умерла мать писателя и Тургенев получил огромное наследстве. Казалось, пришла подлинная свобода. Весь 1851 год он проводит в интенсивной литературной работе, присутствует на постановках своих пьес. Виардо все эти годы летят письменные пламенные признания: "Каждую минуту думаю о вас, о радости, о будущем. Пишите мне, хотя бы на маленьких обрывках бумаги в письмах, вы знаете — что… Вы лучшее, что существует на земле". Через пару недель: "Как часто я думаю о вас по целым дням, — не могу вам сказать. Когда я возвращался, я с таким отчаянием звал вас по имени, я с таким призывом протягивал к вам руки, что вы, наверно, должны были это слышать и видеть".

Кстати, когда умирала мать, Тургенев был в Петербурге и на похороны опоздал. Еще одна заминка по Фрейду.

Что ж, вроде, свобода. Но 24 февраля он узнает о смерти Гоголя (который — и это немаловажно — считал уже Тургенева крупнейшим национальным писателем после смерти Пушкина) и 13 марта 1852 г. в "Московских ведомостях" появляется статья Тургенева "Письмо из Петербурга" (о смерти Гоголя), за публикацию которой писатель был арестован 16 апреля и подвергся заключению "на съезжей 2-й Адмиралтейской части". В конце апреля-начале мая он под арестом пишет рассказ "Муму" и изучает польский язык. А 18 мая после месячного заключения высылается в Спасское-Лутовиново под полицейский надзор, становится невыездным. В августе 1852 г. из печати вышли "Записки охотника", за одобрение издания цензор В. Б. Львов был отстранен от должности. В родовом имении писателя навещает К. Н. Леонтьев. которому годом ранее Иван Сергеевич посулил большое будущее, но которого, к сожалению, ещё до сих пор в нашей безалаберной отчизне до-сих пор не оценили по заслугам.

Все это время он живет с крепостной девушкой Феоктистой. Плоть требует насыщения, она распалена разлукой с Полиной и неприятностями, дух не может остаться чист. Но Феоктиста оказалась неспособной к просвещению, скучала за грамотой и за чтением, часто раздражалась и раздражала в свою очередь любовника и страсти пришел закономерный конец. Феоктиста не смогла полностью заменить Полину.

А вскоре Полина приехала на гастроли в Россию, сначала в Петербург, затем в Москву, где и встретилась с Тургеневым. Он взял паспорт на имя какого-то купца или мещанина и под чужим именем отправился на 10 дней в Москву. 1 марта 1853 г. он вернулся в Спасское-Лутовиново. В мае его там навестил Фет, в ноябре И. С. Аксаков.

Ссылка пошла на пользу творчеству. Тургенев много работал. Он написал "Певцы", "Свидание", "Дневник лишнего человека", "Провинциал", "Бежин дуг", "Касьян с Красивой Мечи", "Три встречи", "Два помещика", "Затишье", "Два приятеля", "Месяц в деревне", "Яков Пасынков", "Постоялый двор", "Переписка", "Рудин", "Фауст"…

23 ноября 1853 г. закончилась ссылка и Тургенев получил разрешение "въезжать в столицы". 9 декабря он уже был в Петербурге, где редакция журнала "Современник" устроила торжественный обед в честь писателя. Май следующего года он провел на даче Аксаковых в Абрамцево. 1854-55 г. г. в переписке в Полиной Виардо опять наступил перерыв. В июне-июле увлекся дальней родственницей своей Ольгой Александровной Тургеневой. Даже подумывал о женитьбой. Ольга Тургенева. умная, кроткая, привлекательная девушка, крестница В. А. Жуковского, была ещё и хорошей музыкантшей. Ей только-только минуло 18 лет Она жила в это время, на даче в Петергофе. Иван Сергеевич поселился поблизости. Пылал-пылал, но опять испугался. Ольга удар судьбы пере несла тяжело: заболела и долго не могла оправиться. Позднее она вышла замуж за С. Н. Сомова, умерла в 1872 г. оставив несколько детей. Впоследствии Тургенев с ней встречался. И вывел её в "Дыме" — в образе Татьяны, невесты Литвинова.

Легкомысленный Тургенев меж тем 24 октября 1854 г. познакомился в селе Покровском с Марией Николаевной Толстой, сестрой Льва Николаевича и в свои 36 лет ("на старости лет", как он сам кокетовал) — "едва не влюбился". Завязался ещё один таинственный роман. 27 июля 1855 г. он прочитал "Севастополь" молодого Л. Н. Толстого и пришел в совершенный восторг". 21 ноября из Севастополя приехал Лев Николаевич и остановился по-свойски у Тургенева. Очень ему, кстати, понравился лично. 1–2 июня следующего года уже Тургенев гостит у Толстого в Покровском. А 3–4 июня опять Толстой гостит в Спасском-Лутовинове. В июле Тургенев уезжает морем за границу. В Париже встречается с Фетом. В Лондоне встречается с Герценом. Осень живет у Виардо в Куртавнеле.

17 февраля 1857 г. пережил сильный творческий кризис. Уничтожил ряд написанных вещей. Летом уехал лечиться от невралгии в Зинциг на Рейне (Бонна). Написал повесть "Ася". Осенью с Боткиным и художником А. Ивановым путешествовал по Италии.