Разговорчики в строю №2

Неожиданно интересным оказался фильм «Alien», несмотря на затертую копию и гундосого переводчика. Лейтенант Рипли была вполне ничего себе, но ни в какое сравнение не шла с мастерски сделанными многоногими, зубастыми, сочащимися отвратительной зеленой слизью пришельцами. Когда во втором часу ночи Спицин на автопилоте возвращался в родную общагу, из-за каждого угла ему приветственно помахивал щупальцами мерзкий монстр. «Вот так белочка-то и начинается. С понедельника — ни-ни!» — собрав остаток здравого смысла, подумал он.

В 5.30 утра объявили тревогу. Так бывало нередко: стоило только какому-нибудь АВАКСу где-нибудь в Турции взлететь по своим мутным НАТО-вским делишкам, как вся группа советских войск тренированным движением вставала на уши, готовясь отразить возможную агрессию империалистического хищника.

Весенние туманы в Венгрии настолько плотные, что кажется, будто нырнул в кефир. Дежурная машина ушла в гарнизон, а наполовину проснувшийся Спицин остался в автопарке ждать солдата-водителя, чтобы гнать аппаратную на позицию. Время шло, а солдатюра не появлялся. Мысленно обругав нахально шлангующего тревогу воина, Спицин забрался в кабину ГАЗ-66, завелся и потихоньку поехал. Туман глушил все звуки, на расстоянии 2–3 метров было совершенно ничего не видно, и он ехал в абсолютной тишине, ориентируясь больше по памяти, чем по разметке на бетонке. В свете фар мачты антенн, фонарные столбы, ящики с ЗИПами приобретали причудливые формы, отбрасывали длинные, кривляющиеся тени. Спицин вспомнил вчерашний фильм про пришельцев и ему стало не по себе.

Внезапно он почувствовал, что передок его «Шишиги» поднимается. «Куда это я заехал?» — удивился он, — «откуда на аэродроме подъем-то?» и нажал на тормоз. Аппаратная стояла, ощутимо задрав кабину. Спицин заглушил мотор, поставил машину на ручник и выпрыгнул из кабины. Под каблуками загудела сталь. Нагнувшись, он увидел, что стоит на пандусе, склепанном из толстых листов металла. Металл выглядел обгорелым и местами был закопчен. «Бл-и-и-н! А вдруг, и правда пришельцы?» — подумал он. «В таком туманище никто ничего и не заметит! Украдут, суки! Или сожрут. А может, кровь выпьют. Или им доноры спермы нужны?» — причудливо преломилась в похмельном сознании старлея матушка-Екатерина.

Чувствуя себя полным идиотом, он все-таки вытащил из кармана технички ПМ и дослал патрон в патронник. «Первому рукояткой в хлюпальник, или чего у них там, а потом — бежать!», — прикидывал он, мелкими шагами продвигаясь по пандусу, — «тачку бросить придется, завестись не успею…»

Сделав еще пару шагов, Спицин опустил пистолет и истерически хихикнул. Он стоял на самом верху газоотбойного щита.

ДРОП — ЗОНА

196… год. Хрущев еще Генеральный секретарь, a U-2 уже сбит.

Над Уралом летит Ту-16. Обычный, плановый учебный полет. Машина на автопилоте, небо бескомпромиссно синее, облака далеко внизу белые, солнце сияет, как на цветной фотографии, по кабине скачут солнечные зайчики, турбины сонно гудят, в маске шипит дыхательная смесь. Пилоты отдыхают. Все идет штатно, но… вдруг в кабине появляется какой-то непонятный дымок. Расслабухе сразу приходит конец. Экипаж пытается определить, что и где горит, но дым возникает как бы из ниоткуда и рассеиваться никак не желает. Ощущение мощной, надежной и несколько дубовой машины под задом мгновенно исчезает. Напряжение нарастает, экипаж, обливаясь потом от любого непривычного звука, ждет отказа любой из множества систем самолета.

Командир докладывает про дым на Землю. С КДП, расположенного на удалении 300 километров, руководителю полетов тоже не видно, что горит, поэтому он мудро советует экипажу действовать по обстановке и не уходить со связи.

Полет продолжается. Что и где горит по-прежнему непонятно, но на поведении самолета это вроде бы не сказывается, все работает нормально, тогда командир корабля на всякий случай снижает машину и передает по СПУ: «Экипажу приготовиться к покиданию!».[6]

А надо сказать, что на Ту-16 кормовой стрелок-радист, в просторечии «корма», сидит отдельно от всего экипажа и общаться с ним можно только по СПУ. В 60-е годы кормовыми стрелками летали солдаты-«срочники».

И вот «корма», сидящая в своей будке, и ошалевшая от безделья, вдруг слышит: «Экипажу приготовиться к покиданию!». Что происходит с самолетом, солдат, естественно, не знает, а разговоры с пилотами не поощряются.

То ли ему послышалось что-то не то, то ли нервы не выдержали, но стрелок взял… и покинул самолет! Выпрыгнул, то есть.

Хлопнул, раскрываясь, купол, тряхнуло. После тесной, шумной кабины самолета тишина, солнце и чистейший воздух опьяняли.

Внизу он увидел большое озеро, а на его берегу — деревню. Можно сказать, повезло парню. Все-таки Урал — не Московская область, населенные пункты попадаются не так уж и часто. На радостях солдат довольно поздно заметил, что его несет прямиком в озеро. Купаться вместе с парашютом в ледяной воде ему никак не хотелось, поэтому он начал изо всех сил тянуть за стропы и сел-таки на берегу, но — противоположном от деревни. «Не беда, обойду!» — оптимистично подумал стрелок и упругим спортивным шагом пошел вдоль берега. Вскоре, однако, обнаружилось, что озеро плавно переходит в болото, которого с воздуха было не видно. Форсировать болото воин не рискнул, поэтому пришлось обходить и его. Одним словом, к деревне он вышел на третий день.

В деревне его ждали. Увидев купол парашюта, местные жители решили не бегать по лесу, а подождать гостя на месте. Войдя в деревню, солдат поразился ее удивительной пустоте — на единственной улице не было ни души, хотя дома имели явно жилой вид. Дальнейшие этнографические изыскания были пресечены в зародыше вульгарным ударом черенка лопаты по голове.

Очнувшись в погребе, из которого хозяева предусмотрительно вынесли все съестное, солдат удивился. Такого отношения мирного населения к родным ВВС он не ожидал. Потирая затылок, он подобрался к крышке погреба и постучал:

— Мужики, вы чего, охренели совсем?

— Молчи, сучонок, — гулко ответили сверху, — участковый приедет — разберется, кто тут охренел!

— Ну, хоть пожрать дайте!

— Это можно… но смотри, не балуй!

На третий день до деревни все-таки добрался участковый, и узника выпустили.

Оказалось, самолет благополучно добрался до родного аэродрома. То, что загорелось, тихо сгорело, а дым вытянуло. После посадки экипаж ожидал небольшой сюрприз в виде пустой кабины стрелка-радиста. Погрустили-погрустили и заявили в милицию.

— Ты же сам говорил — бдительность, бдительность — оправдывались перед участковым мужики. — А мы-то подумали — шпиён, на парашюте вон летит, вроде этого — Пауэрса, что ли… По-русски, правда, матушку поминает складно, но мы опять же подумали, вдруг — белогвардеец?!

ЕВРЕЙСКИЙ ПОГРОМ

На вертолетный полк обрушилось стихийное бедствие в виде учебного сбора студентов одного из московских ВУЗов. Специфика бедствия состояла в том, что студенты обучались по специальности «Прикладная математика и кибернетика» и по национальности были… ну, в общем, понятно. Правда, было их немного, всего 12 человек…

Начальником сбора назначили майора Тарасенко, по национальности украинца. Впрочем, товарищи, нет. Хохла! Чистейшего, классического, самого наихохлейшего из хохлов. Понимаю, что звучит неполиткорректно, но — из песни слов не выбросить!

И вот, «Они сошлись. Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень».

Первое построение. Студенты еще в гражданке. Тарасенко берет строевой расчет:

— Альтман!

— Я!

— Бронштейн!

— Я!

— Векслер!

— Я!

— Певзнер!

— Я!

— Цветков! — Тут Тарасенко с надеждой поднимает взгляд.

— Я! — отвечает двухметровый Цветков и вежливо приподнимает над головой кипу…

— Блин! Разойдись на хрен!

Ну, и что мне с ними делать? — возмущенно спросил Тарасенко у майора с военной кафедры.

— Да как обычно! Для начала — строевая, уставы, огневая: начальное упражнение из АКМ, первое из ПМ…

— Да на что им АКМ?! — взвился Тарасенко, — все равно потом на «Узи» переучиваться придется! Зря мы здесь горбатимся! Все равно ведь уедут все!

— Постой, постой, — вмешался я, — ты что это, антисемитизм здесь разводишь, а?! Ты коммунист или нет? Может, ты еще еврейский погром здесь устроишь?

— И устрою! — окрысился Тарасенко и вышел, грохнув дверью канцелярии.

Через пару дней он заявился в казарму перед отбоем. Студенты построились. Запинаясь от неловкости, московский майор объяснил цель прибытия начальника сбора.

— Всякая власть — от бога, — задумчиво сказал кажется Певзнер, — пусть смотрит, товарищ майор.

Тарасенко с ухватками профессионального вертухая полез по тумбочкам.

В первой, кроме разрешенных туалетных принадлежностей и конвертов, он обнаружил книги. Названия книг разбирались с явным трудом, некоторые были написаны на языке вероятного противника. Тарасенко надолго задумался над увесистым кирпичом «Искусства программирования», затем перешел к соседней тумбочке. Там было примерно то же самое, только вместо «Искусства» красовался справочник по непонятному «Prolog'y». Пролог чего описывается в книге, начальник сбора выяснять явно побоялся. В четвертой тумбочке лежала православная Библия…

— Ну чего ты к ним привязался, — спросил я у Тарасенко, — нормальные парни, грамотные, спокойные. Может, тебе чего сделать надо или починить? Они могут…

— И тренажер могут? — задумался Тарасенко, — мне командир за него задницу разодрал уже по самые плечи. Там вроде компьютер какой-то… Не понимаю я в них ни пса… А второй месяц уж не работает.

На следующий день студенты отправились знакомиться с тренажером.

Когда в ангаре вспыхнул свет, кто-то из студентов, кажется, неугомонный Певзнер, не сдержал удивления:

— Ни хрена себе, убоище, товарищ майор! Античная техника! Ладно, парни, взялись!

Несколько дней я был занят своими делами и на тренажер не заходил. Наконец, любопытство взяло верх.

В ярко освещенном ангаре мощно гудели вентиляторы, завывали сервоприводы, приборные щитки в кабинах Ми-24 весело светились. На полу были расстелены трактовые схемы. Два студента, направив в зенит задние мосты, затянутые в х/б образца 1943 года, ползли вдоль схемы. Периодически они теряли нужный провод и переругивались, используя родные для всей общности советских людей слова.

— Здорово, умы! Как дела?

— Нормально, — не разгибаясь ответил кажется Альтман, — уже взлетает… правда, пока хвостом вперед. Но это — ерунда. Поправим. Мы его тут поапгрейдили немного, — усмехнулся он, — летать будет, как «Команч».

— А где Тарасенко? — спросил я, — где этот местечковый антисемит?

— Жарко, — невпопад ответил кажется Векслер и опять нагнулся над схемой.

— Так где он? — не понял я.

— Ну, я же сказал — жарко! — пояснил Векслер, — за пивом нам поехал. Два ящика он нам уже должен — за то, что включилось и взлетело, а третий он обещал, если все остальное заработает. Ну, я ему сказал, пусть сразу три берет, чего два раза ездить?

ВОЕННО-ПРИКЛАДНАЯ ДЕМОГРАФИЯ

(Правдивая история)

Начальник штаба второй эскадрильи майор Гаркуша сидел в канцелярии и рисовал чертей.

— Уже третья, — тоскливо думал он, старательно выводя на бумаге завитушку чертячьего хвоста, — что же это такое, а? В первой эскадре — нет такого, в третьей — тоже. А у нас, как полгода пройдет — «здрасьте-пожалуйста». Пузо на нос — и в декрет. Что ж делать-то? Кому сказать — засмеют. Вот, извольте видеть: «Прошу предоставить мне декретный отпуск». НШ треснул кулаком по столу и обнаружил, что рисовал чертей как раз на окаянном рапорте. Обругав нечистого, Гаркуша принялся стирать ластиком неположенные картинки.

Начальника штаба можно было понять. Уход эскадрильской секретарши для начальника штаба — это катастрофа, мор, глад и семь казней египетских. Несколько лет штаб находился под опекой Киры Петровны. Пожилая Кира Петровна была женой летчика, всю жизнь промоталась с ним по гарнизонам, эскадрильское хозяйство знала, пожалуй, не хуже комэска, во всяком случае, ничего объяснять ей было не нужно, и Гаркуша с облегчением свалил на нее всю бумажную карусель, оставив за собой общее руководство работой штаба. Обнаглевшие технари в конце месяца иногда даже просили Киру Петровну помочь с заполнением карточек учета неисправностей. И с этой работой она справлялась без видимого напряжения. Штабные подоконники были заставлены ухоженными цветами, на оклеенных обоями стенах красовался набор портретов Вероники Кастро, Муслима Магомаева и Софии Ротару, а на солдатской тумбочке всегда пыхтел электрический самовар.

Но счастье не бывает вечным. Как-то в одночасье Кира Петровна стала бабушкой, и с работой пришлось расстаться. Расстроенный прощанием Гаркуша упустил из-под контроля кадровый вопрос, за что немедленно был наказан новой секретаршей в виде странного существа лет 20 от роду, с обесцвеченными волосами, тягучей речью и полным отсутствием зачатков интеллекта. Существо не отвечало на телефонные звонки, потому что уши у него были заняты плеером, постоянно теряло бумаги, печатало на эскадрильской «Ятрани» с чудовищными ошибками и имело скверную привычку забывать сладкие булки в ящике стола. Пронюхавшие об этом мыши сбежались со всего гарнизона, по ночам устраивали в канцелярии отвязные оргии, гадили в принтер и под конец перегрызли кабель тревожной сигнализации.

Когда существо заявило, что оно «типа залетело» и увольняется, Гаркуша с облегчением подписал рапорт и неделю с омерзением выгребал из канцелярии флакончики с засохшим лаком, растрепанные журнальчики с кроссвордами и отклеивал от компьютерной клавиатуры липкие картинки, которые существо добывало из упаковок жвачки. Он еще не знал, что его ждет.

Вторая секретарша была унылой теткой, повернутой на религии. Гаркуша нашел ее в поселке соседней птицефабрики. Она непрерывно постилась, при каждом матерном слове, оплошкой произнесенным кем-то из офицеров, осеняла себя крестным знамением и бормотала «Спаси Христос!». Даже в самую сильную жару она не снимала туго повязанный белый платок, отчего смахивала на чеченку-снайпершу.

Как и у предыдущей секретарши, руки у нее росли из задницы, и бардак в штабе стал принимать какие-то угрожающие, запредельные масштабы. К всеобщему изумлению, «христова невеста» тоже не сумела соблюсти девичью честь и тихо отчалила из канцелярии в неизвестном направлении.

— На птицефабрике родилась и мозги куриные! — подвел итог ее деятельности комэск. Он не отличался религиозностью.

К поискам очередной секретарши НШ подошел со всей ответственностью. Неделю он мотался по окрестным поселкам и, наконец, привел в штаб очередное приобретение. Сказать, что новая секретарша была несимпатичной, означало сделать ей комплимент, равнозначный предложению руки и сердца. Она была чудовищно, невероятно страшной и напоминала молодую Бабу-Ягу. В штабе ее тут же прозвали Квазимодкой. Правда, Квазимодка сносно печатала на машинке и со второго-третьего раза, бывало, могла уяснить поставленную задачу.

Гаркуша потирал руки:

— Ну, уж на эту ни у кого не встанет!

— А если встанет? — хмыкнул осторожный комэск.

— Найду этого осеменителя и заставлю жениться!

Глядя на новое приобретение, уныло тыкавшее пальцем в компьютер, Гаркуша надеялся, что штаб в полной безопасности. Но…

— Да что же это делается, граждане?! — взвыл НШ, перечитав рапорт. — Найду гада! Он у меня еще пожалеет, как в секретарш концом тыкать! Комсомольская свадьба им у меня обеспечена!

Вызванная на допрос Квазимодка особенно не отпиралась и на прямой вопрос: «Кто отец ребенка?» спокойно назвала фамилию. От неожиданности Гаркуша рухнул на офисный стул и покатился к выходу из канцелярии. Квазимодка следила за ним рыбьим взглядом, в котором парадоксально тлела искра материнства.

План НШ рухнул, вздымая тучи едкой пыли. Заставить жениться на Квазимодке техника самолета старшего прапорщика Полухина не было никакой возможности, потому что он уже был женат и имел двоих детей…

ПАН ВОЛОДЫЕВСКИЙ ИЗ БУРАТИНОВКИ

Капитан Яков Яковлевич Любомирский прибыл в нашу часть из гарнизона «Бутурлиновка», который в народе иначе как «Буратиновкой» и не называли.

Маленький, подтянутый капитан с черными усиками очень напоминал пана Володыевского из известного польского фильма, да и поляки в родне у него, кажется, были.

Яков Яковлевич был женат и многодетен, однако приехал к новому месту службы один. Обещанная ему квартира оказалась занятой и, ожидая, пока старый хозяин уедет в Германию, Любомирский завис в «чудильнике» — общежитии для холостяков.

Отсутствие жены сказалось на Любомирском довольно быстро. Через неделю холостой жизни любой разговор в его присутствии мистическим образом сворачивал на обсуждение полового акта, причем эротические фантазии капитана простирались значительно шире границ, положенных советскому человеку, коммунисту и офицеру. Целомудренные выпускники военных училищ, присутствующие при разговоре, неудержимо краснели, более искушенные двухгодичники-пиджаки хихикали.