«Если», 2011 № 02

Я вспомнил об этом магазине десяток лет спустя, когда рухнули башни. Обитая в нескольких часах езды от города, с безопасного местечка на диване я наблюдал, как взрыв вытолкнул серое облако обломков именно на эту улицу; позже я читал, что эта книжная лавочка стала спасительным пристанищем для людей, бежавших с места катастрофы. Связь между этими событиями проявилась, когда представители власти пришли ко мне с просьбой помочь им поймать Старика.

* * *

В середине ноября, серым туманным утром, когда я только взялся за Камю, кто-то подтащил стул к моему миниатюрному столику.

— Не возражаете? — спросил он. Незнакомец снял серую фетровую шляпу, которая всколыхнула во мне и любопытство (кто сейчас носит подобные головные уборы?), и неприязнь (почему он не пошел за другой столик?). Он оценил мою гримасу и искоса оглядел весь обеденный зал.

— Здесь славно, — выдал мужчина свое экспертное заключение. Затем снял плащ (как я заметил, без подкладки, рассчитанный на более теплый климат). Повернувшись к окну, я увидел на улице машину у одной из обочин, квадратную и очень американскую; уверен, что человек на пассажирском сиденье тоже в ответ посмотрел на меня.

Закрывая книгу, я вдумчиво оценил обстановку — уже долгие годы я этого не делал.

— О чем это вы?

Он поставил стул на неудобном расстоянии. Железные ножки прогромыхали туда-сюда по плитке, пока он молча устраивался за столиком. Я отложил Камю и напрягся. Единственным твердым предметом в пределах досягаемости была сахарница, полная на три четверти. Сойдет. Складные стулья тоже легко могли стать защитой, если их пнуть в нужном направлении. Еще надо не упустить из вида мужика в машине… но навязавшийся компаньон уже держал руку в кармане пиджака. Расстегнутый пиджак свободно раскрылся, и я смог увидеть: он достает не оружие.

— Я из Агентства национальной безопасности, — сказал он, извлекая корочки, и обеими руками раскрыл их. Я прочел удостоверение: его зовут Раксби. — Впрочем, сейчас я числюсь по другому ведомству, которое еще официально не сформировано. Все в мире меняется, мистер Лэнаган.

— Неужели?

Он хмуро посмотрел на документ:

— Думаю, да.

— А я думаю, нет. — На вид ему было лет 35. — Памяти молодого человека недостаточно, чтобы судить об этом.

Наконец он встретился со мной взглядом.

— Я понимаю и высоко ценю ваши высказывания. — Он привстал и быстро чуть подвинул стул вперед одной рукой, потом снова сел. — Но человеческая вера в сущее — вот что может дать трещину. Вот что изменилось. Наше ощущение безопасности.

— Так чего вы от меня-то хотите?

Он кивнул:

— Хотим связаться с вашим бывшим нанимателем.

— Он никогда не нанимал меня, — с полуулыбкой произнес я.

— Ладно, — сказал он столу. — Хорошо. Мы оба знаем, что ваша работа как-то вознаграждалась, но ладно. Дело в следующем, — тут его голова стала подниматься, — мы думаем, что в настоящее время он мог бы оказать нам колоссальную услугу.

— А мне-то откуда знать?

— Ну, мы просто так думаем. Не знаете ли вы, как с ним связаться?

— Нет, не знаю. И — нет, — продолжил я, предвосхищая его следующий, вполне очевидный вопрос, — я бы не сказал вам, если бы знал, но я и вправду не знаю.

Его взгляд забегал туда-сюда — с одного моего глаза на другой, словно сравнивая их.

— Мистер Лэнаган, есть ли у вас какие-либо причины не доверять своему правительству?

— Не больше, чем у любого другого человека, — ответил я.

— Ладно, — слишком поспешно откликнулся он и взял шляпу за излом тульи. — Хорошо, если у вас появится какая-нибудь догадка, где он может находиться, или если он свяжется с вами, пожалуйста, дайте мне знать. — Раксби вытащил карточку и припечатал ее к столу. Я к ней не притронулся. Он поднялся, со скрежетом отодвинув стул, и снял пальто с крючка на стене. — Возможно, мы еще встретимся.

— Мир полон чудес, — сказал я, и он ожег меня взглядом, в котором просматривалось раздражение, чего я, собственно, и добивался.

Только после того как машина отъехала, я взял его карточку. Мой кофе остыл, открывать книгу уже не было никакого желания. Выходя из заведения, я порвал карточку в клочья и выбросил в мусорную корзину.

* * *

Конечно, вечером мы с Кларой обсудили мои дневные приключения. Тесно прижавшись ко мне в постели, она попросила усладить ее слух интересным рассказом. У меня было припасено штук тридцать историй на выбор, а то и больше, одна лучше другой, имевших самое непосредственное отношение к ключевым событиям в мире. Вот бы у меня было тогда какое-нибудь записывающее устройство! Вместо этого остались неясные воспоминания, в которых смешивались и переплетались сюжеты, куда-то пропадали решающие моменты, вдруг возникавшие, когда я приближался к кульминации повествования. Вдобавок наслаивались произведения, читанные в юности и не только, и я уверен, что именно дополнительные сцены из беллетристики удачно склеивали фрагменты моих россказней.

— У меня плохо получается, — сказал я, уже не помню в который раз.

Обычно Клара не обращала внимания на подобное нытье и заставляла меня продолжать. Однажды она объяснила: «В таком изложении есть определенная частица обаяния. Твои рассказы — будто из другой жизни. Как фольклор, передаваемый из уст в уста. Такие истории обычно разрозненны, но в них что-то есть. Нечто важное для тех, кто их рассказывает». Я поднял взор к потолку и устремил его дальше, словно мог видеть насквозь.

«А что они значат для тебя? — Она задумалась всего лишь на мгновение и ответила: — Жизнь людей может иметь некую цель».

В день беседы с Раксби я ни словом не обмолвился Кларе об этой встрече, пока мы не улеглись в постель. Так получилось, что именно в эту ночь она попросила рассказать ей что-нибудь о Старике, новенькое, ни разу не рассказанное прежде. Вместо этого я поведал ей историю о прерванном завтраке. К тому времени как я закончил, она сидела на кровати, прижимая подушку к груди.

— Значит, ты не будешь им помогать?

— Думаешь, надо?

— Я просто спросила, что ты собираешься делать.

— Он говорил что-то о вознаграждении, материальной компенсации от Старика. Раксби со товарищи знают, что я получаю дивиденды от шахт. Что мы все получаем. Они могут докопаться до наших средств и до каждого из нас. С нами-то все будет в порядке. Но с остальными — вовсе не обязательно. И возможно, на этом они не остановятся.

Я наблюдал за ее дыханием: вверх — вниз, два раза.

— Я только спросила, — рассердилась она, — что ты собираешься делать.

Избегая прямого ответа, я сказал:

— Не имеет значения. Старик мертв.

Клара внимательно изучила меня:

— Почему ты так думаешь?

Состроив кислую мину, я качнул головой:

— Какой сейчас год?

* * *

Те из нас, кто хоть сколько-нибудь времени провел в его обществе, говорили о его возрасте. У нас были различные гипотезы: например, Старик — не тот человек, который пережил известные и замечательные приключения в тридцатые-сороковые годы; его интеллект и долголетие определяет какая-то генетическая мутация; причиной исчезновений Старика на некоторое время, порой на целые недели, является его погружение в некую восстанавливающую субстанцию в арктическом убежище.

Излюбленная теория Алана Рэндольфа, Бродяги, была озвучена, когда мы играли в карты на палубе грузового судна.

— Взгляните на меня, — призвал он, очень темный негр с гладкой кожей. Он служил инженером в НАСА и после отставки переехал в Нью-Йорк, где его жена открыла престижный ювелирный магазин.

— И что с тобой? — спросил я.

— На сколько я выгляжу?

— Лет на сорок, — сказала Моравиа, прижав карты к подбородку.

— М-м, не моложе? — он поворачивал голову, словно с удовольствием разглядывая себя в зеркалах наших глаз.

— Меньше сорока, — смилостивилась Моравиа, и мы рассмеялись. Не игравший с нами Манок отложил книгу. Мы все ждали Старика после его переговоров с капитаном: корабль должен был отклониться от курса.

— Прекрасно, — сказал Бродяга. — Принято.

— А на самом деле, — предположила Моравиа, — тебе пятьдесят…

— Семь, — кивнул он. — Пятьдесят семь. А сколько нашему боссу?

— Около семидесяти пяти, — предположил Манок, подключаясь к обсуждению. — В 1933-м, когда он начал карьеру, ему должно было исполниться не меньше двадцати пяти, но, вероятно, уже тогда стукнул тридцатник.

— Так вот, совершенно очевидно, — развил мысль Бродяга, проводя ладонью по лицу, — что у него есть и черная кровь. Обратите внимание на его смуглую и гладкую кожу. А голос! В этом голосе есть… соул[3].

На наш дружный смех он ответил в своей манере:

— В семьдесят я буду выглядеть так же хорошо.

Мы так никогда и не узнали, как Бродяга будет выглядеть в семьдесят. Он умер спустя два года. Инфаркт во время плавания в бассейне. Старик удостоверился, что каждый из нас знает о похоронах.

Местом действия была узкая методистская церковь в Ист-Сайде, словно втиснутая между двумя гораздо большими монолитными зданиями. Войдя, я увидел нескольких своих друзей, но посчитал, что нам не следует располагаться вместе. В последнем ряду сидел широкоплечий человек, сгорбившись и чуть подавшись вперед. Хотя его волосы были не того цвета, на носу обнаружились маленькие очочки, а челюсть казалась чуть искривленной, я готов поклясться, что это был Старик. К окончанию церемонии похорон человек исчез.

После службы мы все собрались около столика с церковными книгами, стоявшего у дальней стены. Помню, By сказал: «Не каждую проблему можно решить с помощью разума и силы». У меня было ужасное видение, что я сам, как Рэндольф, почувствовав приближение инфаркта посреди бассейна, барахтаюсь в воде, а по конечностям и затем по телу распространяется оцепенение и уходит вглубь, и далекий холодный свет вне мира звуков и чувств поглощает меня.

* * *

— Я не собирался тут оставаться, — сказал я.

— Останьтесь, — велел Раксби. — Давайте сядем здесь.

Он выбрал тот же столик, который мы занимали в прошлый раз.

Раксби хотел знать, когда я последний раз видел Старика, и я поведал ему о книжном магазине. Это было правдой, и случай казался безопасным. Возможно, меня оставят в покое, если я смогу предложить им лишь это. Когда я закончил рассказ, Раксби задумчиво откинулся на стуле. Он спросил о местоположении магазина, и его кивок как-то заставил меня понять ход его мысли, а потому я продолжил и сообщил, что эта улица стала спасительным направлением для пешеходов, когда рухнули башни.

— Вы обычно встречались в офисах Всемирного торгового центра? Конечно, это было секретом, но раз уж башен больше нет…

— Во второй, южной, — сказал я кружке кофе. Четыре пузырька собрались в небольшую группку и прилепились к краю. — До этого у него были другие помещения. Я видел его там всего несколько раз.

— Верю. Но вам кое-что известно, не так ли? — Он пододвинул стул поближе. — Вы найдете это интересным, но он переехал из офисов Второй башни за месяц до теракта. — Я не поднимал головы, но его рука скользила над поверхностью стола в поле зрения. — За один, — возвестил он, словно прихлопнув, слово рядом с моей кружкой, — месяц. — И хлопнул еще раз.

Я глотнул кофе. Почувствовал, как маленькие пузырьки скользнули в горло.

— И вы выводите из этого заключение, — констатировал я.

— У человека вроде вашего босса такое решение не бывает совпадением. Это кое-что означает.

Почему на последних словах он улыбнулся? Что тут веселого? Это дело уже стало утомлять меня.

— Почему это должно что-то означать?

— Да ладно! Всякое говорят. И по рассказам выходит, что Старик знал о грядущих событиях.

— Вы сами сказали: всякое. Вот вам и наговорили…

Он поджал губы и подмигнул правым глазом, как будто сам так и думал.

— Потому мы и обращаемся к вам. Вы-то всю подоплеку знаете. Вы и ваши старые друзья. А мы пытаемся выяснить, что ему было известно. Что он знает. Как он узнаёт то, что знает.

— Знает?

— Да.

— Вы имеете в виду — он жив.

— Я утверждаю, что он жив. Да. А по-вашему, это не так?

— Понятия не имею. Ничего подобного не слышал. Это было столько лет…

— Да вы вообще просто отрезанный ломоть. Старик с вами даже никогда больше не разговаривал.

— Это в его стиле.

— Конечно. Приходит и уходит. Гигант таинственности.

Я обобщил свои размышления:

— Действительно, иногда казалось, что он предвидел будущее, потому что проникался настоящим. Он понимал людей и куда могут завести их поступки. Он был гением. И человеком действия.

— Ага. Согласен. Итак: что он знал из неизвестного нам? Он знал, что могло бы спасти тех людей?

Вопрос вытолкнул из недр сознания глубоко схороненные размышления о целях Старика. Во время Второй мировой войны он активно ловил саботажников и шпионов, людей, сооружающих бомбы еще более опасные, чем те, что выпускали американцы, однако он не останавливал еврейские погромы. Почему? Сил не хватило? Великие тираны и мелкие царьки, мучения и потрясения — все это существовало в середине века, когда Старик был на пике активности. Неужели мольбы страдальцев оказались столь многочисленны и разнообразны, что затопили и поглотили его? Знал ли он что-то, нам неизвестное, о милитаристских разработках по всему миру, предотвращал ли более опасные теракты, чем те, которыми нашпигованы исторические книги?.. Однажды By сказал: «Старик не работает в этих областях», — оставив меня с мыслью, что войны и международные дела лежат вне его сферы деятельности. Но этот последний теракт, его-то он мог предотвратить. Подобное мы всегда старались остановить: планы поставить цивилизацию на колени, разработки сумасшедших ученых — зло в его наиболее убедительном виде. Своим ограниченным, по моему мнению, разумом я с уверенностью полагал, что он мог предотвратить нападение на наш старый город, если бы оказался жив или дееспособен. Как любой другой, в свободное время я мысленно проживал (и тогда, и сейчас) сцены, разворачивавшиеся внутри башен или самолетов: там всегда расцветает огненная вспышка. Иногда конец приходит быстро. Иногда я пробираюсь сквозь дым и неразбериху в поисках выхода. И никогда, ни в одной из своих ужасных иллюзий я не остаюсь в живых. Всегда в конце мир схлопывается в точку, где абсолютны только тишина и темнота.

— Что вы будете делать, если я откажусь сотрудничать?

— Нам нужна эта информация. Вы один из тех немногих к ней допущенных, которых мы знаем.

— Моя семья. Вы угрожаете моей семье.

Все еще глядящие в стол его глаза расширились, и он быстро заморгал. Он хохотнул похожим на застрявший в груди кашель смехом и поднял взгляд на меня.

— Мистер Лэнаган, мы не звери. Ни ваша жена, ни мать не представляют угрозы национальной безопасности. Только вы. И ваши бывшие коллеги. Мы поговорим с ними. Так или иначе, они где-то неподалеку.