Помоги проекту - поделись книгой:
В месяцы затишья я по большей части верил, что он помнит обо мне, но пока не нуждается в моих особых способностях. Вероятно, процесс, который он определял как «Дело», продвигался, хотя мир и казался просто переполненным тревогами и несчастьями, даже несмотря на то что холодная война доползла наконец до своего скучного финала. Рассказы об этом человеке по-прежнему иногда всплывали на поверхность океана прессы, но появлялись не на первых страницах, как бывало в середине века. Его свершения затушевывались одновременным валом близняшек-новостей на популярные темы — терроризм и светская жизнь знаменитостей, которые казались мне, воспитанному на изучении человеческих культур, всего лишь превознесением все тех же смертельно скучных тщеславных ничтожеств с их верой в собственную значимость и навязчивой потребностью оставить свой след в истории.
На самом деле мне позволило жениться растущее ощущение, что Старика я попросту выдумал. Вместе мы пережили более трех десятков приключений за более чем десять лет, но зачастую я не знал своего предназначения в операции, и порой эпицентр событий оказывался на расстоянии в несколько тысяч миль от места, куда мы с другими ассистентами были привлечены. За это десятилетие мир предстал предо мной гигантским механизмом, где каждое человеческое деяние было тесно связано с каким-то другим, и за этой цепочкой действий наблюдал Старик, который, казалось, постоянно был сосредоточен на спасении от разрушения всей планеты или хотя бы ее части. По прошествии лет у меня сформировалось иное впечатление: все мною сделанное было направлено либо по касательной, либо в сторону от основной цели. Тихими одинокими вечерами передо мной яркой чередой проносились сцены из той, прежней жизни, в остальное же время навязчиво донимала нынешняя реальность. В конечном итоге, у меня не осталось никаких вещественных свидетельств тех памятных событий, кроме боли в левой ноге в ненастье да ежеквартальных дивидендов от нескольких североамериканских горнодобывающих компаний.
Любовь, душевная близость, семейные отношения оказались спасением, определяющим счастье в жизни, по крайней мере для нас с Кларой. Даже если солнце расширится и расплавит свои планеты или наш хрупкий мир со всем своим бесконечно накапливаемым вооружением сгинет в им же вызванном пламени, наши простые радости все же останутся с нами, пусть и ненадолго.
Наутро после свадьбы мы с Кларой разбирали подарки в моей бруклинской квартире. Я сидел на диване, положив ноги на кофейный столик, и составлял список подарков и дарителей, а жена диктовала. Она сидела на коленках в углу комнаты среди коробок.
— На этой нет имени, — сообщила она.
Когда-то давно, когда жизнь моя была насыщена тайнами, подобное могло заинтересовать меня, но теперь я просто сказал: «Хм», — и подождал продолжения. Оберточная бумага была серебристой, без рисунка; Клара развернула ее и приподняла повыше коричневую коробку. Открыв ее, жена заглянула внутрь:
— Что у нас тут?
— Что?
Она нахмурилась и вытащила гнутый кусок металла размером с нож для сыра. Клара повертела предмет, чтобы взглянуть на блестящую поверхность под другим углом.
— Надпись, — сказала она. — Или гравировка.
— И что там?
— Иди посмотри сам. У меня ноги занемели.
Я скривился и с кряхтением поднялся. Подумал было проворчать что-нибудь по поводу своих преклонных годков и трудностей с передвижением, но в такой день вряд ли было бы уместным напоминать о десятилетней разнице в возрасте между нами.
Она протянула мне вещицу. Я увидел, что она имела в виду: загадочная надпись — выгравированное по металлу слово «ВЕРУЙ» печатными буквами, и дата — десять лет назад. Подняв очи горе, я попытался мысленно вернуться в тот день и вспомнил фальшивое инопланетное вторжение, долженствовавшее скрыть криминальную программу торговли людьми, и летательный аппарат, сгоревший в великолепном ярком пламени, который мы взорвали (в основном для собственного удовлетворения) в пустыне за пределами территории Храма. Воистину «Веруй»!
— Почему ты улыбаешься? — спросила жена.
Я читал лекции по антропологии студентам-первогодкам в холодном помещении из бежевого кирпича. Старые окна, в большинстве своем утратившие жалюзи, охотно позволяли зиме присутствовать на занятиях: мои глаза часто слезились от яркого белого света позади сидящих полукруглыми ярусами студентов.
Группа была немногочисленной, и я сразу заметил присутствие незнакомого юноши. По окончании лекции он замешкался, потом стал постепенно, шаг за шагом спускаться с яруса на ярус; его медлительность определенно указывала: он ждет, когда мы останемся с глазу на глаз.
— Чем могу вам помочь, молодой человек? — спросил я. Он не смотрел в мою сторону, сосредоточившись на ступеньках, но на последних словах поднял голову.
Он топтался в стороне, пока последние студенты выходили из аудитории, а я собирал портфель и уже вешал на плечо спортивную сумку.
— Я здесь, чтобы доставить послание, профессор Лэнаган.
— Неужели?
— Так и есть, — кивнул он и вытащил листок бумаги. — Мой… шеф предпочитает связываться с людьми лично. — Он поморгал, словно забыл нужные слова. — В ином случае он просто отправил бы вам официальное письмо.
Лист бумаги был сложен дважды.
— Что там?
— Пожалуйста, прочтите.
Я прочел. Дважды.
— И почему я должен принимать это всерьез?
— У меня также есть, что передать на словах, — сообщил он. — В прошлом году один студент зашел в контору департамента финансовой помощи и принес с собой взрывное устройство. — Я напрягся. — Вам посчастливилось находиться там в этот момент, и вы увидели в туалете, как он заряжает устройство. Вы ему помешали, задержали и связались с полицией. Вы попросили представителей власти не упоминать вас в связи с этим делом, и они согласились.
— Как же вы об этом узнали?
Он кивнул на развернутое послание у меня в руке.
— Кому же и знать, как не ему? — Впервые его кроткое, спокойное лицо треснуло кривой улыбкой, и, словно из-за этого, голова склонилась к плечу, которое, в свою очередь, изобразило нечто вроде пожатия. — Просто он все знает. Так или иначе, я сделал все в надлежащее время и в надлежащем месте, а теперь мне пора на встречу с другими людьми… Итак, — он поколебался, — было приятно пообщаться, — сказал он и ушел.
Я стоял столбом, пока не обнаружил, что смотрю на чистую сторону листа, словно там имелось скрытое послание с инструкциями, как действовать дальше.
Мне всегда было неловко называть его по имени — подобная фамильярность казалась неуместной. Кличка, которой наградили его предыдущие помощники и газетчики, совершенно ему не подходила. Вместо этого я внедрил прозвище, подхваченное почти всеми помощниками, с которыми я встречался: Старик.
Беллетристика — сочные и увлекательные повести, которые в отрочестве давал мне почитать отец, — и современные новости века глобализации, льющиеся по всем каналам, снабдили меня представлением о картине мира, но если честно, в его присутствии эти сюжеты казались расплывчатыми тенями рук на стене, изображающими сказания о богах.
Хотя перед тем как Старик внезапно появился в моей жизни, я встречал многих своих будущих компатриотов.
Джим Роджерс — Отмычка — представил мне остальных: все они сидели на ручках кресел в офисе, который был похож на большой зал библиотеки с громадным инкрустированным столом в одном конце. Сам Отмычка Джим при моем росте в шесть футов был на несколько дюймов выше меня. Когда мы пожимали друг другу руки, я обратил внимание на его длинные пальцы.
— Я в основном лингвист, — сказал он, — но вояки научили меня немножко разбираться в электронике да в стратегии и тактике боевых действий, вот за это меня Старик и держит. — Он развел в стороны руки, раскрыв большие, широкие ладони.
— Ясно, — произнес я за отсутствием лучшего ответа.
— Говорят, ты здорово поработал в Тергене.
Я взглянул на его губы, потом снова в глаза.
— Ты читал те газетные статьи?
Жители тропических лесов Тергена говорят на одном из почти девяти сотен разрозненных языков, свойственных Папуа — Новой Гвинее. Тергенцы, как и многие их соседи, сильно привязаны к своему языку, в котором отсутствуют логические связи, сближающие их с другими папуасскими диалектами, но даже среди местных наречий тергенский стоял особняком. Теории о своеобразном развитии этого языка и его богатейших корнях более похожи на научно-фантастические рассказы, нежели на результаты филологических или антропологических исследований. Я обратил особое внимание на использование естественных звуков в конструктах языка: щелчки и свист, позаимствованные от животных, звук бегущей воды в глаголах движения и одна фонема, похожая на звук трущихся друг о друга деревьев. Тергенцы были самыми загадочными людьми, которых я когда-либо изучал. Работа обернулась каторгой: антропологи, к которым я нанялся в команду, отслеживали распространение малярии и по всему региону оказывали помощь местному населению.
— Не всё подряд, но достаточно, — откликнулся Отмычка. — Сам Старик приложил руку к этому делу. — Он с нарочито шутовской доверительностью наклонился к моему уху, якобы для конфиденциальности. — Но об этом, конечно, нигде не писали.
— Конечно…
— Его отец жил среди них некоторое время, как мне говорили.
— Неужели?..
Тут он заметил короткостриженую блондинку, которая ждала возможности меня поприветствовать.
— Вот Танкистка… — начал он.
— Господи! — перебила она резким голосом с немецким акцентом. — Кто-нибудь может выучить сначала мое настоящее имя?! — Крепко пожимая мне руку, она хлопнула Роджерса по плечу другой ладошкой и сказала: — Что-то это место слишком напоминает клуб для мальчиков.
По давнишней традиции почти всех знали по прозвищам. Герта Прюнер — Танкистка, чей отец командовал танковой дивизией во время войны, — никогда не забывала возвести очи горе или пребольно ткнуть говорящего в плечо, как только упоминалась обидная для нее кличка. Специалист по оружию Артур Тиццарелли — Манок — позже натренирует меня так, что я смогу вырубить противника, пусть и временно, при помощи нашего уникального несмертельного стрелкового оружия. Он был единственным моим товарищем из того времени, с кем я встречался вне операции — всего несколько встреч, организованных Стариком. И лишь у одного из присутствовавших в тот вечер не было прозвища; его звали By — инженер-химик, как и его отец, жертва китайской культурной революции.
Мы с Танкисткой недолго приятельствовали. Во время нашей третьей совместной миссии ее парашют не раскрылся, и она с огромной высоты рухнула посреди лесной чащи. Снаряжение было в порядке. Произошла маловероятная, даже невероятная ошибка, особенно для человека, который проходил подготовку в Восточной Германии, и я частенько задумывался: принимая во внимание ее причуды, не сама ли она выбрала день своей гибели.
Мэри Чекай — Моравиа — вступила в наши ряды через несколько месяцев после того собрания, и я определенно в нее влюбился. Если бы мы виделись чаще, возможно, наши отношения развились бы в нечто большее. Я знал, что моя привлекательность для нее была в большей степени результатом сильных переживаний в процессе совместной работы, и интуитивно старался более зрело подходить к выражению своих чувств, которые вдобавок казались неуместными.
Очевидно, все сведения обо мне стали всем известны заранее. Танкистка спросила о некоторых составленных мною документах, которые пустил в дело Госдепартамент, и мои ответы оказались неожиданными, но не от скромности, а от удивления, что кому-то это интересно.
Я как раз собирался спросить By о возможности использовать библиотеку по назначению, поскольку заметил несколько книг по моей специальности, когда Манок сказал:
— Добрый вечер, Старик.
Я занервничал: как такой массивный человек смог подойти, а я даже не почувствовал движения воздуха. Проем за его спиной прямо за столом задвинулся, так что я не смог увидеть ничего, кроме проблеска желтого света на деревянных панелях стены. Слегка нахмуренные брови заставили меня заподозрить его удивление, что меня отобрали в его команду (лишь позже я осознал, что подобная серьезность означала не беспокойство, а внимательность). Наши глаза встретились, однако он задержал взгляд лишь на миг. Можно было бы сказать, что мгновение растянулось, но этого не произошло: оно будто сгустилось, углубилось, и я словно рухнул вниз, поэтому пришлось за что-то ухватиться. Полагаю, я почувствовал себя летящим в неведомое будущее.
Хотя на Старике были только брюки и небрежно расстегнутая бежевая рубашка с закатанными рукавами, открывающими великолепной формы мощные предплечья, я ощущал себя одетым не по случаю в своей вельветовой курточке с дизайнерскими заплатами на локтях, а мои волосы, в те годы отросшие почти до воротничка, казались ужасающим нарушением этикета. У него же волосы были почти бесцветными и острижены так коротко, что на голове преобладал бронзовый оттенок кожи. Судя по истории жизни Старика, ему было около семидесяти, но если списать морщины на результат воздействия солнца, он казался мужчиной средних лет.
Собственно говоря, я полагал, что так оно и было.
— Ты уже познакомился с остальными, — загремел его голос, хотя он едва открывал рот.
Я смотрел на его губы и не отвечал. Тычок в плечо заставил меня очнуться, я глянул на Отмычку Джима, который фыркнул и чуть склонил голову, словно говоря: «Теперь ты в курсе, как обстоят дела».
Старик ни на йоту не сдвинулся с места, даже не шевельнулся.
— Да, сэр, — ответил я.
— Они — полноценная команда. — Он сверкнул глазами по сторонам («чтобы окинуть взглядом каждого», — с некоторым потрясением подумал я), и все непринужденно засмеялись и подступили поближе к столу.
— Ты знаешь кое-что о наших делах, — утвердительно произнес он.
— Да, конечно.
— Думаешь, тебе захочется работать с нами?
Я заколебался. Отмычка Джим наклонил голову чуть ниже и сказал:
— Не парься по мелочам, Лэнни. — Так появилось мое прозвище. — Все схвачено с этого места и до конца. Поверь мне. Ну, или… — он мотнул головой, — поверь ему.
Мне удалось сказать:
— Я сделаю все, что смогу.
Тогда Старик с мягкой грацией, совершенно не соответствующей его комплекции, шагнул к стене книг позади стола и вытянул толстый коричневый том. Он быстро пролистал фолиант в поисках нужной страницы. На столе я заметил подставку с перьевой ручкой в канцелярском наборе; левой рукой он схватил ее и опробовал на промокашке. Буквами, похожими на печатные, но с соединительными линиями, он записал что-то на нелинованных страницах; правила приличия не позволили изучить бумагу пристальнее, однако мне показалось, что буквы сложились в мое имя.
Он поднял голову, охватывая взглядом всю группу.
— Давайте обсудим наше следующее Дело. Время дорого. — И аккуратно опустил ручку обратно в подставку.
Несмотря на то что большинство связывает со Стариком все самые загадочные происшествия и сверхъестественные события в мире, даже наши наиболее странные случаи имели вполне разумное объяснение, хотя, должен сказать, что мое понятие «разумности» исходит из глубин моей работы на Старика.
Флаг, вывешенный на невзрачном строении и видимый из моей квартиры, поначалу несколько раз сообщал мне о встречах. Флаг, поднятый на половину мачты, означал вызов. Думаю, есть в этом какая-то психически нездоровая нотка… Моих товарищей уведомляли другими способами: доставляли номер загородной газеты или задергивали портьеры в окнах соседнего дома. Старик не мог все это делать сам: он давал поручения, и хотя места и способы подачи условных сигналов менялись каждые несколько месяцев, на фоне сложности наших больших дел их тоже надо было кому-то выполнять, так что, возможно, у него была куча помощников.
Со временем я оценил значимость подобных вещей. Вовлеченный в работу тайной организации, которая позволила мне объездить весь земной шар, я возомнил себя исключительной личностью, принадлежащей к группе людей особой породы. Но это не так. Поначалу я ходил по улицам города или ехал на метро с чувством отстраненности от окружающих «простых людей», позже я взглянул на попутчиков по-другому: может быть, у них тоже есть свои тайны, и даже не менее значительные.
Возможно, мы все в деле.
Для меня оставалось загадкой, какими тропами люди приносят свои проблемы к Старику. Он не давал рекламных объявлений. Хотя некоторые из наших операций заслужили публичного упоминания и наши люди попадали мельком на крупнозернистые газетные фотографии в доинтернетную эпоху, мы оставались частной лавочкой, едва ли не подпольной. Когда нас вызывали на Дело, чаще всего кто-нибудь уже ждал нас вместе со Стариком в конторе. Он (или она) кратко повторял содержание событий, потом старик задавал несколько вопросов, отправлял гостя в приемную, выслушивал наше мнение и предлагал план действий. Затем один из нас препровождал клиента к лифту. В предыдущем здании у нас были собственный лифт и целый этаж, а золотая плашка на входе гласила «Компания «Азимут»: поиск и спасение», но в главном холле здания никаких упоминаний о нашей конторе не было. Позже, во второй башне Всемирного торгового центра, мы делили этаж с другими офисами и встречались в более современных комнатах за дверями без опознавательных знаков.
Вероятно, там были и люди, чья работа заключалась в том, чтобы слушать, настраиваться на волну человеческого несчастья. Они улавливали сигнал о помощи и подталкивали человека в направлении Старика. Иначе как он определял, какими делами заниматься? Естественно, вопль страдания должен был достигать этих высоких офисов самостоятельно. И конечно же, Старик сам работал вместе с нами. Он изучал, насколько я могу судить, каждую область человеческой деятельности. (У него даже был красивый певческий голос, продемонстрированный однажды на вечеринке в Монте-Карло, которая закончилась тем, что мы связали хозяина и предотвратили похищение.) Казалось, время для него идет по-другому. Как еще объяснить широту его познаний, огромные материальные и духовные ресурсы, его многочисленные увлечения? Он жил на иной скорости, словно между секундами — как человек, ставящий паузу в фильме, чтобы внимательно рассмотреть каждый кадр. Все время мира принадлежало ему — все время и весь мир.
Но действительно ли мы делали все возможное, чтобы остановить волну зла? Именно этот вопрос заставил меня принять ужасное решение.
Несколько раз мы вооружались на операцию. Правда, мелкокалиберным оружием, некоторые стволы вообще были заряжены резиновыми пулями; Старик не хотел никаких смертей, если их можно избежать, но активная самозащита — только чтобы остановить кого-нибудь — приветствовалась. Что касается его самого, он никогда не использовал стрелковое оружие. Мастер нейтрализовать даже самого подготовленного соперника одним ударом, Старик верил в благородство человеческого духа, но рассматривал человеческое тело как обычный механизм с выключателем.
Однажды я выразил свое изумление, но добился лишь того, что Старик пригвоздил меня взглядом и сказал: «Хочешь сам это почувствовать?». Его сарказм был так хорошо завуалирован, что я даже не уверен, верно ли называть это сарказмом. Я отверг его предложение, и он, словно и не было вопроса, наклонился, чтобы взвалить на себя оглушенного диверсанта, который собирался подорвать атомную станцию.
Немногим более года спустя после моей женитьбы, прибыв в город для посещения лекции и обеда с бывшими коллегами по университету, я заглянул в букинистический магазин — спрятаться от послеполуденного дождя, от которого не спасал мой старенький зонтик. Чтобы меня не заподозрили в столь приземленном использовании помещения — к тому же я определенно не исключал возможной покупки, — я с деланой самоуверенностью шагнул вглубь. Здесь запах дождя вроде бы даже усилился, и казалось, чем дальше я проходил, тем ближе был к источнику шторма. Я миновал ряды полок, вздымавшихся к самому потолку, и свернул в уютный уголок.
Тут и стоял Старик, его серо-стальной плащ был испещрен каплями, громада его неподвижного тела и исходящее от него спокойствие заполонили тесное пространство. Он держал в руке маленькую раскрытую книжицу.
— Привет, Лэнни, — громко сказал он, не поднимая глаз и, возможно, даже не двигая губами. Ох уж эта его знаменитая способность! Интересно, он тренировался так говорить, когда еще не занимался нейтрализацией негодяев?
— Здравствуйте, — сказал я. После всех многолетних приключений — на «вы».
Потом он захлопнул книжку и полностью переключил свое внимание на меня:
— Когда-нибудь читал Ансельма?
— Не уверен.
Он взмахнул маленьким томиком, перед тем как сунуть его обратно на свободное местечко на одной из полок.
— Для некоторых людей невидимый мир столь же реален, как и видимый. — Его лицо осветилось слабой усмешкой. — Другим же требуется напоминание.
Интересно, он имел в виду только себя, углубившегося в чтение, или меня, любого из нас, отрицающего жизнь духа. В молчании я слушал шум дождя, доносившийся с улицы через все еще открытую дверь магазина, и ощущал, что видимый мир достаточно полноценен.
Старик спросил о моей жене, велел заботиться о ней и ушел. А я забыл поблагодарить его за подарок на свадьбу. Мне стало интересно, обнаружу ли я послание в той книжице, которую он держал в руке, но потом не смог найти место, куда он ее положил. Возможно, ее автором был вовсе не Ансельм, но другой, отсылающий к Ансельму, или некто, напомнивший ему об Ансельме. Ход мыслей Старика всегда оставался загадкой.
Поделиться книгой: